Silence immediately fell on the room; all looked at the prince as though they neither understood, nor hoped to understand. Gania was motionless with horror.
Общее молчание воцарилось: все смотрели на князя, как бы не понимая его и — не желая понять. Ганя оцепенел от испуга.
Nastasia’s arrival was a most unexpected and overwhelming event to all parties. In the first place, she had never been before. Up to now she had been so haughty that she had never even asked Gania to introduce her to his parents. Of late she had not so much as mentioned them. Gania was partly glad of this; but still he had put it to her debit in the account to be settled after marriage. He would have borne anything from her rather than this visit. But one thing seemed to him quite clear—her visit now, and the present of her portrait on this particular day, pointed out plainly enough which way she intended to make her decision!
Приезд Настасьи Филипповны, и особенно в настоящую минуту, был для всех самою странною и хлопотливою неожиданностью. Уж одно то, что Настасья Филипповна жаловала в первый раз; до сих пор она держала себя до того надменно, что в разговорах с Ганей даже и желания не выражала познакомиться с его родными, а в самое последнее время даже и не упоминала о них совсем, точно их и не было на свете. Ганя хоть отчасти и рад был, что отдалялся такой хлопотливый для него разговор, но все-таки в сердце своем поставил ей эту надменность на счет. Во всяком случае, он ждал от нее скорее насмешек и колкостей над своим семейством, а не визита к нему; он знал наверно, что ей известно всё, что происходит у него дома по поводу его сватовства и каким взглядом смотрят на нее его родные. Визит ее, теперь, после подарка портрета и в день своего рождения, в день, в который она обещала решить его судьбу, означал чуть не самое это решение.
The incredulous amazement with which all regarded the prince did not last long, for Nastasia herself appeared at the door and passed in, pushing by the prince again.
Недоумение, с которым все смотрели на князя, продолжалось недолго: Настасья Филипповна появилась в дверях гостиной сама и опять, входя в комнату, слегка оттолкнула князя.
“At last I’ve stormed the citadel! Why do you tie up your bell?” she said, merrily, as she pressed Gania’s hand, the latter having rushed up to her as soon as she made her appearance. “What are you looking so upset about? Introduce me, please!”
— Наконец-то удалось войти... зачем это вы колокольчик привязываете? — весело проговорила она, подавая руку Гане, бросившемуся к ней со всех ног. — Что это у вас такое опрокинутое лицо? Познакомьте же меня, пожалуйста...
The bewildered Gania introduced her first to Varia, and both women, before shaking hands, exchanged looks of strange import. Nastasia, however, smiled amiably; but Varia did not try to look amiable, and kept her gloomy expression. She did not even vouchsafe the usual courteous smile of etiquette. Gania darted a terrible glance of wrath at her for this, but Nina Alexandrovna mended matters a little when Gania introduced her at last. Hardly, however, had the old lady begun about her “highly gratified feelings,” and so on, when Nastasia left her, and flounced into a chair by Gania’s side in the corner by the window, and cried: “Where’s your study? and where are the—the lodgers? You do take in lodgers, don’t you?”
Совсем потерявшийся Ганя отрекомендовал ее сперва Варе, и обе женщины, прежде чем протянули друг другу руки, обменялись странными взглядами. Настасья Филипповна, впрочем, смеялась и маскировалась веселостью; но Варя не хотела маскироваться и смотрела мрачно и пристально; даже и тени улыбки, что уже требовалось простою вежливостью, не показалось в ее лице. Ганя обмер; упрашивать было уже нечего и некогда, и он бросил на Варю такой угрожающий взгляд, что та поняла по силе этого взгляда, что значила для ее брата эта минута. Тут она, кажется, решилась уступить ему и чуть-чуть улыбнулась Настасье Филипповне. (Все они в семействе еще слишком любили друг друга). Несколько поправила дело Нина Александровна, которую Ганя, сбившись окончательно, отрекомендовал после сестры и даже подвел первую к Настасье Филипповне. Но только что Нина Александровна успела было начать о своем «особенном удовольствии», как Настасья Филипповна, недослушав ее, быстро обратилась в Гане и, садясь (без приглашения еще) на маленький диванчик в углу у окна, вскричала: — Где же ваш кабинет? И... и где жильцы? Ведь вы жильцов содержите?
Gania looked dreadfully put out, and tried to say something in reply, but Nastasia interrupted him:
Ганя ужасно покраснел и заикнулся было что-то ответить, но Настасья Филипповна тотчас прибавила:
“Why, where are you going to squeeze lodgers in here? Don’t you use a study? Does this sort of thing pay?” she added, turning to Nina Alexandrovna.
— Где же тут держать жильцов? У вас и кабинета нет. А выгодно это? — обратилась она вдруг к Нине Александровне.
“Well, it is troublesome, rather,” said the latter; “but I suppose it will ‘pay’ pretty well. We have only just begun, however—” Again Nastasia Philipovna did not hear the sentence out. She glanced at Gania, and cried, laughing, “What a face! My goodness, what a face you have on at this moment!”
— Хлопотливо несколько, — отвечала было та, — разумеется, должна быть выгода. Мы, впрочем, только что... Но Настасья Филипповна опять уже не слушала: она глядела на Ганю, смеялась и кричала ему: — Что у вас за лицо? О, боже мой, какое у вас в эту минуту лицо!
Indeed, Gania did not look in the least like himself. His bewilderment and his alarmed perplexity passed off, however, and his lips now twitched with rage as he continued to stare evilly at his laughing guest, while his countenance became absolutely livid.
Прошло несколько мгновений этого смеха, и лицо Гани действительно очень исказилось: его столбняк, его комическая, трусливая потерянность вдруг сошла с него; но он ужасно побледнел; губы закривились от судороги; он молча, пристально и дурным взглядом, не отрываясь, смотрел в лицо своей гостьи, продолжавшей смеяться.
There was another witness, who, though standing at the door motionless and bewildered himself, still managed to remark Gania’s death-like pallor, and the dreadful change that had come over his face. This witness was the prince, who now advanced in alarm and muttered to Gania:
Тут был и еще наблюдатель, который тоже еще не избавился от своего чуть не онемения при виде Настасьи Филипповны; но он хоть и стоял «столбом» на прежнем месте своем, в дверях гостиной, однако успел заметить бледность и злокачественную перемену лица Гани. Этот наблюдатель был князь. Чуть не в испуге, он вдруг машинально ступил вперед.
“Drink some water, and don’t look like that!”
— Выпейте воды, — прошептал он Гане. — И не глядите так...
It was clear that he came out with these words quite spontaneously, on the spur of the moment. But his speech was productive of much—for it appeared that all Gania’s rage now overflowed upon the prince. He seized him by the shoulder and gazed with an intensity of loathing and revenge at him, but said nothing—as though his feelings were too strong to permit of words. General agitation prevailed. Nina Alexandrovna gave a little cry of anxiety; Ptitsin took a step forward in alarm; Colia and Ferdishenko stood stock still at the door in amazement;—only Varia remained coolly watching the scene from under her eyelashes. She did not sit down, but stood by her mother with folded hands. However, Gania recollected himself almost immediately. He let go of the prince and burst out laughing.
Видно было, что он проговорил это без всякого расчета, без всякого особенного замысла, так, по первому движению; но слова его произвели чрезвычайное действие. Казалось, вся злоба Гани вдруг опрокинулась на князя: он схватил его за плечо и смотрел на него молча, мстительно и ненавистно, как бы не в силах выговорить слово. Произошло всеобщее волнение: Нина Александровна слегка даже вскрикнула, Птицын шагнул вперед в беспокойстве, Коля и Фердыщенко, явившиеся в дверях, остановились в изумлении, одна Варя по-прежнему смотрела исподлобья, но внимательно наблюдая. Она не садилась, а стояла сбоку, подле матери, сложив руки на груди. Но Ганя спохватился тотчас же, почти в первую минуту своего движения, и нервно захохотал. Он совершенно опомнился.
“Why, are you a doctor, prince, or what?” he asked, as naturally as possible. “I declare you quite frightened me! Nastasia Philipovna, let me introduce this interesting character to you—though I have only known him myself since the morning.”
— Да что вы, князь, доктор, что ли? — вскричал он по возможности веселее и простодушнее, — даже испугал меня; Настасья Филипповна, можно рекомендовать вам, это предрагоценный субъект, хоть я и сам только с утра знаком.
Nastasia gazed at the prince in bewilderment. “Prince? He a Prince? Why, I took him for the footman, just now, and sent him in to announce me! Ha, ha, ha, isn’t that good!”
Настасья Филипповна в недоумении смотрела на князя. — Князь? Он князь? Вообразите, а я давеча, в прихожей, приняла его за лакея и сюда докладывать послала! Ха-ха-ха!
“Not bad that, not bad at all!” put in Ferdishenko, “se non è vero—”
— Нет беды, нет беды! — подхватил Фердыщенко, поспешно подходя и обрадовавшись, что начали смеяться, — нет беды: se non è vero...
“I rather think I pitched into you, too, didn’t I? Forgive me—do! Who is he, did you say? What prince? Muishkin?” she added, addressing Gania.
— Да чуть ли еще не бранила вас, князь. Простите, пожалуйста; Фердыщенко, вы-то как здесь, в такой час? Я думала, по крайней мере хоть вас не застану. Кто? Какой князь? Мышкин? — переспросила она Ганю, который между тем, всё еще держа князя за плечо, успел отрекомендовать его.
“He is a lodger of ours,” explained the latter.
— Наш жилец, — повторил Ганя.
“An idiot!”—the prince distinctly heard the word half whispered from behind him. This was Ferdishenko’s voluntary information for Nastasia’s benefit.
Очевидно, князя представляли как что-то редкое (и пригодившееся всем как выход из фальшивого положения), чуть не совали к Настасье Филипповне; князь ясно даже услышал слово «идиот», прошептанное сзади его, кажется, Фердыщенкой в пояснение Настасье Филипповне.
“Tell me, why didn’t you put me right when I made such a dreadful mistake just now?” continued the latter, examining the prince from head to foot without the slightest ceremony. She awaited the answer as though convinced that it would be so foolish that she must inevitably fail to restrain her laughter over it.
— Скажите, почему же вы не разуверили меня давеча, когда я так ужасно... в вас ошиблась? — продолжала Настасья Филипповна, рассматривая князя с ног до головы самым бесцеремонным образом; она в нетерпении ждала ответа, как бы вполне убежденная, что ответ будет непременно так глуп, что нельзя будет не засмеяться.
“I was astonished, seeing you so suddenly—” murmured the prince.
— Я удивился, увидя вас так вдруг... — пробормотал было князь.
“How did you know who I was? Where had you seen me before? And why were you so struck dumb at the sight of me? What was there so overwhelming about me?”
— А как вы узнали, что это я? Где вы меня видели прежде? Что это, в самом деле, я как будто его где-то видела? И позвольте вас спросить, почему вы давеча остолбенели на месте? Что во мне такого остолбеняющего?
“Oho! ho, ho, ho!” cried Ferdishenko. “Now then, prince! My word, what things I would say if I had such a chance as that! My goodness, prince—go on!”
— Ну же, ну! — продолжал гримасничать Фердыщенко, — да ну же! О, господи, каких бы я вещей на такой вопрос насказал! Да ну же... Пентюх же ты, князь, после этого!
“So should I, in your place, I’ve no doubt!” laughed the prince to Ferdishenko; then continued, addressing Nastasia: “Your portrait struck me very forcibly this morning; then I was talking about you to the Epanchins; and then, in the train, before I reached Petersburg, Parfen Rogojin told me a good deal about you; and at the very moment that I opened the door to you I happened to be thinking of you, when—there you stood before me!”
— Да и я бы насказал на вашем месте, — засмеялся князь Фердыщенке. — Давеча меня ваш портрет поразил очень, — продолжал он Настасье Филипповне, — потом я с Епанчиными про вас говорил... а рано утром, еще до въезда в Петербург, на железной дороге, рассказывал мне много про вас Парфен Рогожин... И в ту самую минуту, как я вам дверь отворил, я о вас тоже думал, а тут вдруг и вы.
“And how did you recognize me?”
— А как же вы меня узнали, что это я?
“From the portrait!”
— По портрету и...
“I seemed to imagine you exactly as you are—I seemed to have seen you somewhere.”
— И еще потому, что такою вас именно и воображал... Я вас тоже будто видел где-то.
“Where—where?”
— Где? Где?
“I seem to have seen your eyes somewhere; but it cannot be! I have not seen you—I never was here before. I may have dreamed of you, I don’t know.”
— Я ваши глаза точно где-то видел... да этого быть не может! Это я так... Я здесь никогда и не был. Может быть, во сне...
The prince said all this with manifest effort—in broken sentences, and with many drawings of breath. He was evidently much agitated. Nastasia Philipovna looked at him inquisitively, but did not laugh. “Bravo, prince!” cried Ferdishenko, delighted. At this moment a loud voice from behind the group which hedged in the prince and Nastasia Philipovna, divided the crowd, as it were, and before them stood the head of the family, General Ivolgin. He was dressed in evening clothes; his moustache was dyed.
— Ай да князь! — закричал Фердыщенко. — Нет, я свое: se non è vero — беру назад. Впрочем... впрочем, ведь это он всё от невинности! — прибавил он с сожалением. Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё выражало в нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась. В эту самую минуту вдруг громкий новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя и Настасью Филипповну, так сказать, раздвинул толпу и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин. Он был во фраке и в чистой манишке; усы его были нафабрены...
This apparition was too much for Gania. Vain and ambitious almost to morbidness, he had had much to put up with in the last two months, and was seeking feverishly for some means of enabling himself to lead a more presentable kind of existence. At home, he now adopted an attitude of absolute cynicism, but he could not keep this up before Nastasia Philipovna, although he had sworn to make her pay after marriage for all he suffered now. He was experiencing a last humiliation, the bitterest of all, at this moment—the humiliation of blushing for his own kindred in his own house. A question flashed through his mind as to whether the game was really worth the candle.
Этого уже Ганя не мог вынести. Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё это впоследствии и в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще эту ужасную чашу, и, главное, в такую минуту! Еще одно непредвиденное, но самое страшное истязание для тщеславного человека — мука краски за своих родных, у себя же в доме, выпала ему на долю. «Да стоит ли, наконец, этого само вознаграждение!» — промелькнуло в это мгновение в голове Гани.
For that had happened at this moment, which for two months had been his nightmare; which had filled his soul with dread and shame—the meeting between his father and Nastasia Philipovna. He had often tried to imagine such an event, but had found the picture too mortifying and exasperating, and had quietly dropped it. Very likely he anticipated far worse things than was at all necessary; it is often so with vain persons. He had long since determined, therefore, to get his father out of the way, anywhere, before his marriage, in order to avoid such a meeting; but when Nastasia entered the room just now, he had been so overwhelmed with astonishment, that he had not thought of his father, and had made no arrangements to keep him out of the way. And now it was too late—there he was, and got up, too, in a dress coat and white tie, and Nastasia in the very humour to heap ridicule on him and his family circle; of this last fact, he felt quite persuaded. What else had she come for? There were his mother and his sister sitting before her, and she seemed to have forgotten their very existence already; and if she behaved like that, he thought, she must have some object in view.
В эту самую минуту происходило то, что снилось ему в эти два месяца только по ночам, в виде кошмара, и леденило его ужасом, сжигало стыдом: произошла наконец семейная встреча его родителя с Настасьей Филипповной. Он иногда, дразня и раздражая себя, пробовал было представить себе генерала во время брачной церемонии, но никогда не способен был докончить мучительную картину и поскорее бросал ее. Может быть, он безмерно преувеличивал беду; но с тщеславными людьми всегда так бывает. В эти два месяца он успел надуматься и решиться и дал себе слово во что бы то ни стало сократить как-нибудь своего родителя, хотя на время, и стушевать его, если возможно, даже из Петербурга, согласна или не согласна будет на то мать. Десять минут назад, когда входила Настасья Филипповна, он был так поражен, так ошеломлен, что совершенно забыл о возможности появления на сцене Ардалиона Александровича и не сделал никаких распоряжений. И вот генерал тут, пред всеми, да еще торжественно приготовившись и во фраке, и именно в то самое время, когда Настасья Филипповна «только случая ищет, чтобы осыпать его и его домашних насмешками». (В этом он был убежден). Да и в самом деле, что значит ее теперешний визит, как не это? Сдружиться с его матерью и сестрой или оскорбить их у него же в доме приехала она? Но по тому, как расположились обе стороны, сомнений уже быть не могло: его мать и сестра сидели в стороне как оплеванные, а Настасья Филипповна даже и позабыла, кажется, что они в одной с нею комнате... И если так ведет себя, то, конечно, у ней есть своя цель!
Ferdishenko led the general up to Nastasia Philipovna.
Фердыщенко подхватил генерала и подвел его.
“Ardalion Alexandrovitch Ivolgin,” said the smiling general, with a low bow of great dignity, “an old soldier, unfortunate, and the father of this family; but happy in the hope of including in that family so exquisite—”
— Ардалион Александрович Иволгин, — с достоинством произнес нагнувшийся и улыбающийся генерал, — старый несчастный солдат и отец семейства, счастливого надеждой заключать в себе такую прелестную...
He did not finish his sentence, for at this moment Ferdishenko pushed a chair up from behind, and the general, not very firm on his legs, at this post-prandial hour, flopped into it backwards. It was always a difficult thing to put this warrior to confusion, and his sudden descent left him as composed as before. He had sat down just opposite to Nastasia, whose fingers he now took, and raised to his lips with great elegance, and much courtesy. The general had once belonged to a very select circle of society, but he had been turned out of it two or three years since on account of certain weaknesses, in which he now indulged with all the less restraint; but his good manners remained with him to this day, in spite of all. Nastasia Philipovna seemed delighted at the appearance of this latest arrival, of whom she had of course heard a good deal by report.
Он не докончил; Фердыщенко быстро подставил ему сзади стул, и генерал, несколько слабый в эту послеобеденную минуту на ногах, так и шлепнулся или, лучше сказать, упал на стул, но это, впрочем, его не сконфузило. Он уселся прямо против Настасьи Филипповны и с приятною ужимкой, медленно и эффектно, поднес ее пальчики к губам своим. Вообще генерала довольно трудно было сконфузить. Наружность его, кроме некоторого неряшества, всё еще была довольно прилична, о чем сам он знал очень хорошо. Ему случалось бывать прежде и в очень хорошем обществе, из которого он был исключен окончательно всего только года два-три назад. С этого же срока и предался он слишком уже без удержу некоторым своим слабостям; но ловкая и приятная манера оставалась в нем и доселе. Настасья Филипповна, казалось, чрезвычайно обрадовалась появлению Ардалиона Александровича, о котором, конечно, знала понаслышке.
“I have heard that my son—” began Ardalion Alexandrovitch.
— Я слышал, что сын мой... — начал было Ардалион Александрович.
“Your son, indeed! A nice papa you are! You might have come to see me anyhow, without compromising anyone. Do you hide yourself, or does your son hide you?” “The children of the nineteenth century, and their parents—” began the general, again.
— Да, сын ваш! Хороши и вы тоже, папенька-то! Почему вас никогда не видать у меня? Что, вы сами прячетесь или сын вас прячет? Вам-то уж можно приехать ко мне, никого не компрометируя. — Дети девятнадцатого века и их родители... — начал было опять генерал.
“Nastasia Philipovna, will you excuse the general for a moment? Someone is inquiring for him,” said Nina Alexandrovna in a loud voice, interrupting the conversation.
— Настасья Филипповна! Отпустите, пожалуйста, Ардалиона Александровича на одну минуту, его спрашивают, — громко сказала Нина Александровна.
“Excuse him? Oh no, I have wished to see him too long for that. Why, what business can he have? He has retired, hasn’t he? You won’t leave me, general, will you?”
— Отпустить! Помилуйте, я так много слышала, так давно желала видеть! И какие у него дела? Ведь он в отставке? Вы не оставите меня, генерал, не уйдете?
“I give you my word that he shall come and see you—but he—he needs rest just now.”
— Я даю вам слово, что он приедет к вам сам, но теперь он нуждается в отдыхе.
“General, they say you require rest,” said Nastasia Philipovna, with the melancholy face of a child whose toy is taken away. Ardalion Alexandrovitch immediately did his best to make his foolish position a great deal worse. “My dear, my dear!” he said, solemnly and reproachfully, looking at his wife, with one hand on his heart.
— Ардалион Александрович, говорят, что вы нуждаетесь в отдыхе! — вскрикнула Настасья Филипповна с недовольною и брезгливою гримаской, точно ветреная дурочка, у которой отнимают игрушку. Генерал как раз постарался еще более одурачить свое положение. — Друг мой! Друг мой! — укорительно произнес он, торжественно обращаясь к жене и положа руку на сердце.
“Won’t you leave the room, mamma?” asked Varia, aloud.
— Вы не уйдете отсюда, маменька? — громко спросила Варя.
“No, Varia, I shall sit it out to the end.”
— Нет, Варя, я досижу до конца.
Nastasia must have overheard both question and reply, but her vivacity was not in the least damped. On the contrary, it seemed to increase. She immediately overwhelmed the general once more with questions, and within five minutes that gentleman was as happy as a king, and holding forth at the top of his voice, amid the laughter of almost all who heard him.
Настасья Филипповна не могла не слышать вопроса и ответа, но веселость ее оттого как будто еще увеличилась. Она тотчас же снова засыпала генерала вопросами, и через пять минут генерал был в самом торжественном настроении и ораторствовал при громком смехе присутствующих.
Colia jogged the prince’s arm.
Коля дернул князя за фалду.
“Can’t you get him out of the room, somehow? Do, please,” and tears of annoyance stood in the boy’s eyes. “Curse that Gania!” he muttered, between his teeth.
— Да уведите хоть вы его как-нибудь! Нельзя ли? Пожалуйста! — И у бедного мальчика даже слезы негодования горели на глазах. — О проклятый Ганька! — прибавил он про себя.
“Oh yes, I knew General Epanchin well,” General Ivolgin was saying at this moment; “he and Prince Nicolai Ivanovitch Muishkin—whose son I have this day embraced after an absence of twenty years—and I, were three inseparables. Alas one is in the grave, torn to pieces by calumnies and bullets; another is now before you, still battling with calumnies and bullets—”
— С Иваном Федоровичем Епанчиным я действительно бывал в большой дружбе, — разливался генерал на вопросы Настасьи Филипповны. — Я, он и покойный князь Лев Николаевич Мышкин, сына которого я обнял сегодня после двадцатилетней разлуки, мы были трое неразлучные, так сказать, кавалькада: Атос, Портос и Арамис. Но, увы, один в могиле, сраженный клеветой и пулей, другой перед вами и еще борется с клеветами и пулями...
“Bullets?” cried Nastasia.
— С пулями! — вскричала Настасья Филипповна.
“Yes, here in my chest. I received them at the siege of Kars, and I feel them in bad weather now. And as to the third of our trio, Epanchin, of course after that little affair with the poodle in the railway carriage, it was all up between us.”
— Они здесь, в груди моей, а получены под Карсом, и в дурную погоду я их ощущаю. Во всех других отношениях живу философом, хожу, гуляю, играю в моем кафе, как удалившийся от дел буржуа, в шашки и читаю «Indépendance». Но с нашим Портосом, Епанчиным, после третьегодней истории на железной дороге по поводу болонки покончено мною окончательно.
“Poodle? What was that? And in a railway carriage? Dear me,” said Nastasia, thoughtfully, as though trying to recall something to mind.
— Болонки! Это что же такое? — с особенным любопытством спросила Настасья Филипповна. — С болонкой? Позвольте, и на железной дороге!.. — как бы припоминала она.
“Oh, just a silly, little occurrence, really not worth telling, about Princess Bielokonski’s governess, Miss Smith, and—oh, it is really not worth telling!”
— О, глупая история, не стоит и повторять: из-за гувернантки княгини Белоконской, мистрис Шмидт, но... не стоит и повторять.
“No, no, we must have it!” cried Nastasia merrily.
— Да непременно же расскажите! — весело воскликнула Настасья Филипповна.
“Yes, of course,” said Ferdishenko. “C’est du nouveau.”
— И я еще не слыхал! — заметил Фердыщенко. — C’est du nouveau.
“Ardalion,” said Nina Alexandrovitch, entreatingly.
— Ардалион Александрович! — раздался опять умоляющий голос Нины Александровны.
“Papa, you are wanted!” cried Colia.
— Папенька, вас спрашивают! — крикнул Коля.
“Well, it is a silly little story, in a few words,” began the delighted general. “A couple of years ago, soon after the new railway was opened, I had to go somewhere or other on business. Well, I took a first-class ticket, sat down, and began to smoke, or rather continued to smoke, for I had lighted up before. I was alone in the carriage. Smoking is not allowed, but is not prohibited either; it is half allowed—so to speak, winked at. I had the window open.” “Suddenly, just before the whistle, in came two ladies with a little poodle, and sat down opposite to me; not bad-looking women; one was in light blue, the other in black silk. The poodle, a beauty with a silver collar, lay on light blue’s knee. They looked haughtily about, and talked English together. I took no notice, just went on smoking. I observed that the ladies were getting angry—over my cigar, doubtless. One looked at me through her tortoise-shell eyeglass. “I took no notice, because they never said a word. If they didn’t like the cigar, why couldn’t they say so? Not a word, not a hint! Suddenly, and without the very slightest suspicion of warning, ‘light blue’ seizes my cigar from between my fingers, and, wheugh! out of the window with it! Well, on flew the train, and I sat bewildered, and the young woman, tall and fair, and rather red in the face, too red, glared at me with flashing eyes. “I didn’t say a word, but with extreme courtesy, I may say with most refined courtesy, I reached my finger and thumb over towards the poodle, took it up delicately by the nape of the neck, and chucked it out of the window, after the cigar. The train went flying on, and the poodle’s yells were lost in the distance.”
— Глупая история, и в двух словах, — начал генерал с самодовольством. — Два года назад, да! без малого, только что последовало открытие новой —ской железной дороги, я (и уже в штатском пальто), хлопоча о чрезвычайно важных для меня делах по сдаче моей службы, взял билет, в первый класс: вошел, сижу, курю. То есть продолжаю курить, я закурил раньше. Я один в отделении. Курить не запрещается, но и не позволяется; так, полупозволяется, по обыкновению; ну, и смотря по лицу. Окно спущено Вдруг, перед самым свистком, помещаются две дамы с болонкой, прямо насупротив; опоздали; одна пышнейшим образом разодета, в светло-голубом; другая скромнее, в шелковом черном с перелинкой. Недурны собой, смотрят надменно, говорят по-английски. Я, разумеется, ничего; курю. То есть я и подумал было, но, однако, продолжаю курить, потому окно отворено, в окно. Болонка у светло-голубой барыни на коленках покоится, маленькая, вся в мой кулак, черная, лапки беленькие, даже редкость. Ошейник серебряный с девизом. Я ничего. Замечаю только, что дамы, кажется, сердятся, за сигару, конечно. Одна в лорнет уставилась, черепаховый. Я опять-таки ничего: потому ведь ничего же не говорят! Если бы сказали, предупредили, попросили, ведь есть же, наконец, язык человеческий! А то молчат... вдруг, — и это без малейшего, я вам скажу, предупреждения, то есть без самомалейшего, так-таки совершенно как бы с ума спятила, — светло-голубая хвать у меня из руки сигару и за окно. Вагон летит, гляжу как полоумный. Женщина дикая; дикая женщина, так-таки совершенно из дикого состояния; а впрочем, дородная женщина, полная, высокая, блондинка, румяная (слишком даже), глаза на меня сверкают. Не говоря ни слова, я с необыкновенною вежливостью, с совершеннейшею вежливостью, с утонченнейшею, так сказать, вежливостью, двумя пальцами приближаюсь к болонке, беру деликатно за шиворот и шварк ее за окошко вслед за сигаркой! Только взвизгнула! Вагон продолжает лететь...
“Oh, you naughty man!” cried Nastasia, laughing and clapping her hands like a child.
— Вы изверг! — крикнула Настасья Филипповна, хохоча и хлопая в ладошки как девочка.
“Bravo!” said Ferdishenko. Ptitsin laughed too, though he had been very sorry to see the general appear. Even Colia laughed and said, “Bravo!”
— Браво, браво! — кричал Фердыщенко. Усмехнулся и Птицын, которому тоже было чрезвычайно неприятно появление генерала; даже Коля засмеялся и тоже крикнул: «Браво!».
“And I was right, truly right,” cried the general, with warmth and solemnity, “for if cigars are forbidden in railway carriages, poodles are much more so.”
— И я прав, я прав, трижды прав! — с жаром продолжал торжествующий генерал, — потому что если в вагонах сигары запрещены, то собаки и подавно. — Браво, папаша! — восторженно вскричал Коля, — великолепно! Я бы непременно, непременно то же бы самое сделал!
“Well, and what did the lady do?” asked Nastasia, impatiently.
— Но что же барыня? — с нетерпением допрашивала Настасья Филипповна.
“She—ah, that’s where all the mischief of it lies!” replied Ivolgin, frowning. “Without a word, as it were, of warning, she slapped me on the cheek! An extraordinary woman!”
— Она? Ну, вот тут-то вся неприятность и сидит, — продолжал, нахмурившись, генерал, — ни слова не говоря и без малейшего как есть предупреждения, она хвать меня по щеке! Дикая женщина; совершенно из дикого состояния!
The general dropped his eyes, and elevated his brows; shrugged his shoulders, tightened his lips, spread his hands, and remained silent. At last he blurted out:
Генерал опустил глаза, поднял брови, поднял плечи, сжал губы, раздвинул руки, помолчал и вдруг промолвил: — Увлекся!
“I lost my head!” “Did you hit her?”
— И больно? Больно?
“No, oh no!—there was a great flare-up, but I didn’t hit her! I had to struggle a little, purely to defend myself; but the very devil was in the business. It turned out that ‘light blue’ was an Englishwoman, governess or something, at Princess Bielokonski’s, and the other woman was one of the old-maid princesses Bielokonski. Well, everybody knows what great friends the princess and Mrs. Epanchin are, so there was a pretty kettle of fish. All the Bielokonskis went into mourning for the poodle. Six princesses in tears, and the Englishwoman shrieking! “Of course I wrote an apology, and called, but they would not receive either me or my apology, and the Epanchins cut me, too!”
— Ей-богу, не больно! Скандал вышел, но не больно. Я только один раз отмахнулся, единственно только чтоб отмахнуться. Но тут сам сатана и подвертел: светло-голубая оказалась англичанка, гувернантка или даже какой-то там друг дома у княгини Белоконской, а которая в черном платье, та была старшая из княжон Белоконских, старая дева лет тридцати пяти. А известно, в каких отношениях состоит генеральша Епанчина к дому Белоконских. Все княжны в обмороке, слезы, траур по фаворитке болонке, визг шестерых княжон, визг англичанки, — светопреставление! Ну, конечно, ездил с раскаянием, просил извинения, письмо написал, не приняли, ни меня, ни письма, а с Епанчиным раздоры, исключение, изгнание!
“But wait,” said Nastasia. “How is it that, five or six days since, I read exactly the same story in the paper, as happening between a Frenchman and an English girl? The cigar was snatched away exactly as you describe, and the poodle was chucked out of the window after it. The slapping came off, too, as in your case; and the girl’s dress was light blue!”
— Но позвольте, как же это? — спросила вдруг Настасья Филипповна. — Пять или шесть дней назад я читала в «Indépendance» — a я постоянно читаю «Indépendance» — точно такую же историю! Но решительно точно такую же! Это случилось на одной из прирейнских железных дорог, в вагоне, с одним французом и англичанкой: точно так же была вырвана сигара, точно так же была выкинута в окно болонка, наконец, точно так же и кончилось, как у вас. Даже платье светло-голубое!
The general blushed dreadfully; Colia blushed too; and Ptitsin turned hastily away. Ferdishenko was the only one who laughed as gaily as before. As to Gania, I need not say that he was miserable; he stood dumb and wretched and took no notice of anybody.
Генерал покраснел ужасно, Коля тоже покраснел и стиснул себе руками голову; Птицын быстро отвернулся. Хохотал по-прежнему один только Фердыщенко. Про Ганю и говорить было нечего: он всё время стоял, выдерживая немую и нестерпимую муку.
“I assure you,” said the general, “that exactly the same thing happened to myself!”
— Уверяю же вас, — пробормотал генерал, — что и со мной точно то же случилось...
“I remembered there was some quarrel between father and Miss Smith, the Bielokonski’s governess,” said Colia.
— У папаши действительно была неприятность с мистрис Шмидт, гувернанткой у Белоконских, — вскричал Коля, — я помню.
“How very curious, point for point the same anecdote, and happening at different ends of Europe! Even the light blue dress the same,” continued the pitiless Nastasia. “I must really send you the paper.”
— Как! Точь-в-точь? Одна и та же история на двух концах Европы, и точь-в-точь такая же во всех подробностях, до светло-голубого платья! — настаивала безжалостная Настасья Филипповна. — Я вам «Indépendance Belge» пришлю!
“You must observe,” insisted the general, “that my experience was two years earlier.”
— Но заметьте, — всё еще настаивал генерал, — что со мной произошло два года раньше...
“Ah! that’s it, no doubt!”
— А, вот разве это!
Nastasia Philipovna laughed hysterically.
Настасья Филипповна хохотала как в истерике.
“Father, will you hear a word from me outside!” said Gania, his voice shaking with agitation, as he seized his father by the shoulder. His eyes shone with a blaze of hatred.
— Папенька, я вас прошу выйти на два слова, — дрожащим, измученным голосом проговорил Ганя, машинально схватив отца за плечо. Бесконечная ненависть кипела в его взгляде.
At this moment there was a terrific bang at the front door, almost enough to break it down. Some most unusual visitor must have arrived. Colia ran to open.
В это самое мгновение раздался чрезвычайно громкий удар колокольчика из передней. Таким ударом можно было сорвать колокольчик. Предвозвещался визит необыкновенный. Коля побежал отворять.