(The Gospel according to John, chapter XII, verse 24)
(Евангелие от Иоанна, гл. XII, ст. 24)
In beginning the life story of my hero, Alexei Fyodorovich Karamazov, I find myself in some perplexity. Namely: although I call Alexei Fyodorovich my hero, I myself know that he is by no means a great man, and so I foresee the inevitable questions, such as these: What is so remarkable about your Alexei Fyodorovich that you have chosen him as your hero? What has he done? To whom is he known, and for what? Why should I, the reader, spend my time studying the facts of his life?
Начиная жизнеописание героя моего, Алексея Федоровича Карамазова, нахожусь в некотором недоумении. А именно: хотя я и называю Алексея Федоровича моим героем, но, однако, сам знаю, что человек он отнюдь не великий, а посему и предвижу неизбежные вопросы вроде таковых: чем же замечателен ваш Алексей Федорович, что вы выбрали его своим героем? Что сделал он такого? Кому и чем известен? Почему я, читатель, должен тратить время на изучение фактов его жизни?
The last question is the most fateful, for to it I can only reply: “Perhaps you will see for yourself from the novel.” Well, and what if they read the novel and do not see it, and do not agree that my Alexei Fyodorovich is remarkable? I say this because I foresee it with sorrow. To me he is remarkable, but I very much doubt that I shall manage to prove it to the reader. The thing is that he is, perhaps, a man of action, but a man of action who is indefinite and not yet clear. Though it would be strange, in a time like ours, to demand clarity of people. One thing, perhaps, is fairly certain: he is a strange man, even an eccentric. But strangeness and eccentricity do more harm than good to anyone’s claim on our attention, especially when everyone is striving to bring the particulars together and find at least some general sense in the general senselessness. And the eccentric, in most cases, is a particular, a thing set apart. Is that not so?
Последний вопрос самый роковой, ибо на него могу лишь ответить: «Может быть, увидите сами из романа». Ну а коль прочтут роман и не увидят, не согласятся с примечательностью моего Алексея Федоровича? Говорю так, потому что с прискорбием это предвижу. Для меня он примечателен, но решительно сомневаюсь, успею ли это доказать читателю. Дело в том, что это, пожалуй, и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся. Впрочем, странно бы требовать в такое время, как наше, от людей ясности. Одно, пожалуй, довольно несомненно: это человек странный, даже чудак. Но странность и чудачество скорее вредят, чем дают право на внимание, особенно когда все стремятся к тому, чтоб объединить частности и найти хоть какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи. Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли?
Now, if you do not agree with this last thesis and answer, “Not so,” or “Not always so,” then I may well take heart about the significance of my hero Alexei Fyodorovich. For not only is the eccentric “not always” a particular, a thing set apart; on the contrary, it sometimes happens that it is he who carries within himself the very heart of the whole, while the rest of the people of his time have all, for some reason, been torn away from him for a while by some passing gust of wind…
Вот если вы не согласитесь с этим последним тезисом и ответите: «Не так» или «не всегда так», то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчет значения героя моего Алексея Федоровича. Ибо не только чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались...
I would not, however, have launched into these rather uninteresting and murky explanations, but would have begun quite simply, without a preface: if they like it, they will read it anyway. The trouble is that I have one life story but two novels. The main novel is the second: it is the activity of my hero in our own time, precisely at our present, passing moment. The first novel took place thirteen years ago, and it is hardly even a novel, but only one moment from my hero’s early youth. I cannot do without this first novel, because much in the second would become incomprehensible. But this only complicates my original difficulty: if I, that is, the biographer himself, find that even one novel might be too much for so modest and indefinite a hero, then how am I to appear with two, and how am I to explain such presumption on my part?
Я бы, впрочем, не пускался в эти весьма нелюбопытные и смутные объяснения и начал бы просто-запросто без предисловия: понравится — так и так прочтут; но беда в том, что жизнеописание-то у меня одно, а романов два. Главный роман второй — это деятельность моего героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент. Первый же роман произошел еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и не роман, а лишь один момент из первой юности моего героя. Обойтись мне без этого первого романа невозможно, потому что многое во втором романе стало бы непонятным. Но таким образом еще усложняется первоначальное мое затруднение: если уж я, то есть сам биограф, нахожу, что и одного-то романа, может быть, было бы для такого скромного и неопределенного героя излишне, то каково же являться с двумя и чем объяснить такую с моей стороны заносчивость?
Being at a loss to resolve these questions, I resolve to pass them by without any resolution. Of course, the perceptive reader guessed long ago that this was what I was driving at from the very beginning, and has only been annoyed with me for wasting barren words and precious time. To this I shall reply precisely: I have been wasting barren words and precious time, first, out of politeness, and second, out of cunning: after all, I can say, I gave some warning in advance. Still, I am even glad that my novel has broken of its own accord into two stories “with the essential unity of the whole”: having made the acquaintance of the first story, the reader will decide for himself whether it is worth taking up the second. Of course, no one is bound by anything; one may drop the book after two pages of the first story and never open it again. But there are, after all, such conscientious readers, who will be sure to want to read to the end, so as not to be mistaken in their impartial judgement; such, for instance, are all Russian critics. Before such readers my heart is lighter all the same: in spite of all their care and conscientiousness, I am still giving them the most legitimate pretext for abandoning the story at the first episode of the novel. Well, that is the whole preface. I quite agree that it is superfluous, but since it is already written, let it stand. And now to business.
Теряясь в разрешении сих вопросов, решаюсь их обойти безо всякого разрешения. Разумеется, прозорливый читатель уже давно угадал, что я с самого начала к тому клонил, и только досадовал на меня, зачем я даром трачу бесплодные слова и драгоценное время. На это отвечу уже в точности: тратил я бесплодные слова и драгоценное время, во-первых, из вежливости, а во-вторых, из хитрости: все-таки, дескать, заране в чем-то предупредил. Впрочем, я даже рад тому, что роман мой разбился сам собою на два рассказа «при существенном единстве целого»: познакомившись с первым рассказом, читатель уже сам определит: стоит ли ему приниматься за второй? Конечно, никто ничем не связан; можно бросить книгу и с двух страниц первого рассказа, с тем чтоб и не раскрывать более. Но ведь есть такие деликатные читатели, которые непременно захотят дочитать до конца, чтобы не ошибиться в беспристрастном суждении; таковы, например, все русские критики. Так вот перед такими-то все-таки сердцу легче: несмотря на всю их аккуратность и добросовестность, все-таки даю им самый законный предлог бросить рассказ на первом эпизоде романа. Ну вот и всё предисловие. Я совершенно согласен, что оно лишнее, но так как оно уже написано, то пусть и останется. А теперь к делу.