Miüsov, as a man of breeding and delicacy, could not but feel some inward qualms, when he reached the Father Superior’s with Ivan: he felt ashamed of having lost his temper. He felt that he ought to have disdained that despicable wretch, Fyodor Pavlovitch, too much to have been upset by him in Father Zossima’s cell, and so to have forgotten himself. “The monks were not to blame, in any case,” he reflected, on the steps. “And if they’re decent people here (and the Father Superior, I understand, is a nobleman) why not be friendly and courteous with them? I won’t argue, I’ll fall in with everything, I’ll win them by politeness, and ... and ... show them that I’ve nothing to do with that Æsop, that buffoon, that Pierrot, and have merely been taken in over this affair, just as they have.”
Когда Миусов и Иван Федорович входили уже к игумену, то в Петре Александровиче, как в искренно порядочном и деликатном человеке, быстро произошел один деликатный в своем роде процесс, ему стало стыдно сердиться. Он почувствовал про себя, что дрянного Федора Павловича, в сущности, должен бы был он до того не уважать, что не следовало бы ему терять свое хладнокровие в келье старца и так самому потеряться, как оно вышло. «По крайней мере монахи-то уж тут не виноваты ни в чем, — решил он вдруг на крыльце игумена, — а если и тут порядочный народ (этот отец Николай игумен тоже, кажется, из дворян), то почему же не быть с ними милым, любезным и вежливым?.. Спорить не буду, буду даже поддакивать, завлеку любезностью и... и.... наконец, докажу им, что я не компания этому Эзопу, этому шуту, этому пьеро́ и попался впросак точно так же, как и они все...»
He determined to drop his litigation with the monastery, and relinquish his claims to the wood-cutting and fishery rights at once. He was the more ready to do this because the rights had become much less valuable, and he had indeed the vaguest idea where the wood and river in question were.
Спорные же порубки в лесу и эту ловлю рыбы (где всё это — он и сам не знал) он решил им уступить окончательно, раз навсегда, сегодня же, тем более что всё это очень немногого стоило, и все свои иски против монастыря прекратить.
These excellent intentions were strengthened when he entered the Father Superior’s dining-room, though, strictly speaking, it was not a dining-room, for the Father Superior had only two rooms altogether; they were, however, much larger and more comfortable than Father Zossima’s. But there was no great luxury about the furnishing of these rooms either. The furniture was of mahogany, covered with leather, in the old-fashioned style of 1820; the floor was not even stained, but everything was shining with cleanliness, and there were many choice flowers in the windows; the most sumptuous thing in the room at the moment was, of course, the beautifully decorated table. The cloth was clean, the service shone; there were three kinds of well-baked bread, two bottles of wine, two of excellent mead, and a large glass jug of kvas—both the latter made in the monastery, and famous in the neighborhood. There was no vodka. Rakitin related afterwards that there were five dishes: fish-soup made of sterlets, served with little fish patties; then boiled fish served in a special way; then salmon cutlets, ice pudding and compote, and finally, blanc-mange. Rakitin found out about all these good things, for he could not resist peeping into the kitchen, where he already had a footing. He had a footing everywhere, and got information about everything. He was of an uneasy and envious temper. He was well aware of his own considerable abilities, and nervously exaggerated them in his self-conceit. He knew he would play a prominent part of some sort, but Alyosha, who was attached to him, was distressed to see that his friend Rakitin was dishonorable, and quite unconscious of being so himself, considering, on the contrary, that because he would not steal money left on the table he was a man of the highest integrity. Neither Alyosha nor any one else could have influenced him in that.
Все эти благие намерения еще более укрепились, когда они вступили в столовую отца игумена. Столовой у того, впрочем, не было, потому что было у него всего по-настоящему две комнаты во всем помещении, правда гораздо обширнейшие и удобнейшие, чем у старца. Но убранство комнат также не отличалось особым комфортом: мебель была кожаная, красного дерева, старой моды двадцатых годов; даже полы были некрашеные; зато всё блистало чистотой, на окнах было много дорогих цветов; но главную роскошь в эту минуту, естественно, составлял роскошно сервированный стол, хотя, впрочем, и тут говоря относительно: скатерть была чистая, посуда блестящая; превосходно выпеченный хлеб трех сортов, две бутылки вина, две бутылки великолепного монастырского меду и большой стеклянный кувшин с монастырским квасом, славившимся в околотке. Водки не было вовсе. Ракитин повествовал потом, что обед приготовлен был на этот раз из пяти блюд: была уха со стерлядью и с пирожками с рыбой; затем разварная рыба, как-то отменно и особенно приготовленная; затем котлеты из красной рыбы, мороженое и компот и, наконец, киселек вроде бланманже . Всё это пронюхал Ракитин, не утерпев и нарочно заглянув на игуменскую кухню, с которою тоже имел свои связи. Он везде имел связи и везде добывал языка. Сердце он имел весьма беспокойное и завистливое. Значительные свои способности он совершенно в себе сознавал, но нервно преувеличивал их в своем самомнении. Он знал наверно, что будет в своем роде деятелем, но Алешу, который был к нему очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин бесчестен и решительно не сознает того сам, напротив, зная про себя, что он не украдет денег со стола, окончательно считал себя человеком высшей честности. Тут уж не только Алеша, но и никто бы не мог ничего сделать.
Rakitin, of course, was a person of too little consequence to be invited to the dinner, to which Father Iosif, Father Païssy, and one other monk were the only inmates of the monastery invited. They were already waiting when Miüsov, Kalganov, and Ivan arrived. The other guest, Maximov, stood a little aside, waiting also. The Father Superior stepped into the middle of the room to receive his guests. He was a tall, thin, but still vigorous old man, with black hair streaked with gray, and a long, grave, ascetic face. He bowed to his guests in silence. But this time they approached to receive his blessing. Miüsov even tried to kiss his hand, but the Father Superior drew it back in time to avoid the salute. But Ivan and Kalganov went through the ceremony in the most simple-hearted and complete manner, kissing his hand as peasants do.
Ракитин, как лицо мелкое, приглашен быть к обеду не мог, зато были приглашены отец Иосиф и отец Паисий и с ними еще один иеромонах. Они уже ожидали в столовой игумена, когда вступили Петр Александрович, Калганов и Иван Федорович. Дожидался еще в сторонке и помещик Максимов. Отец игумен, чтобы встретить гостей, выступил вперед на средину комнаты. Это был высокий, худощавый, но всё еще сильный старик, черноволосый, с сильною проседью, с длинным постным и важным лицом. Он раскланялся с гостями молча, но те на этот раз подошли под благословение. Миусов рискнул было даже поцеловать ручку, но игумен вовремя как-то отдернул, и поцелуй не состоялся. Зато Иван Федорович и Калганов благословились на этот раз вполне, то есть с самым простодушным и простонародным чмоком в руку.
“We must apologize most humbly, your reverence,” began Miüsov, simpering affably, and speaking in a dignified and respectful tone. “Pardon us for having come alone without the gentleman you invited, Fyodor Pavlovitch. He felt obliged to decline the honor of your hospitality, and not without reason. In the reverend Father Zossima’s cell he was carried away by the unhappy dissension with his son, and let fall words which were quite out of keeping ... in fact, quite unseemly ... as”—he glanced at the monks—“your reverence is, no doubt, already aware. And therefore, recognizing that he had been to blame, he felt sincere regret and shame, and begged me, and his son Ivan Fyodorovitch, to convey to you his apologies and regrets. In brief, he hopes and desires to make amends later. He asks your blessing, and begs you to forget what has taken place.”
— Мы должны сильно извиниться, ваше высокопреподобие, — начал Петр Александрович, с любезностью осклабляясь, но все же важным и почтительным тоном, — извиниться, что являемся одни без приглашенного вами сопутника нашего, Федора Павловича; он принужден был от вашей трапезы уклониться, и не без причины. В келье у преподобного отца Зосимы, увлекшись своею несчастною родственною распрей с сыном, он произнес несколько слов совершенно некстати... словом сказать, совершенно неприличных... о чем, как кажется (он взглянул на иеромонахов), вашему высокопреподобию уже и известно. А потому, сам сознавая себя виновным и искренно раскаиваясь, почувствовал стыд и, не могши преодолеть его, просил нас, меня и сына своего, Ивана Федоровича, заявить пред вами всё свое искреннее сожаление, сокрушение и покаяние.... Одним словом, он надеется и хочет вознаградить всё потом, а теперь, испрашивая вашего благословения, просит вас забыть о случившемся... Миусов умолк.
As he uttered the last word of his tirade, Miüsov completely recovered his self-complacency, and all traces of his former irritation disappeared. He fully and sincerely loved humanity again.
Произнеся последние слова своей тирады, он остался собою совершенно доволен, до того, что и следов недавнего раздражения не осталось в душе его. Он вполне и искренно любил опять человечество.
The Father Superior listened to him with dignity, and, with a slight bend of the head, replied:
Игумен, с важностью выслушав его, слегка наклонил голову и произнес в ответ:
“I sincerely deplore his absence. Perhaps at our table he might have learnt to like us, and we him. Pray be seated, gentlemen.”
— Чувствительно сожалею об отлучившемся. Может быть, за трапезой нашею он полюбил бы нас, равно как и мы его. Милости просим, господа, откушать.
He stood before the holy image, and began to say grace, aloud. All bent their heads reverently, and Maximov clasped his hands before him, with peculiar fervor.
Он стал перед образом и начал вслух молитву. Все почтительно преклонили головы, а помещик Максимов даже особенно выставился вперед, сложив перед собой ладошками руки от особого благоговения.
It was at this moment that Fyodor Pavlovitch played his last prank. It must be noted that he really had meant to go home, and really had felt the impossibility of going to dine with the Father Superior as though nothing had happened, after his disgraceful behavior in the elder’s cell. Not that he was so very much ashamed of himself—quite the contrary perhaps. But still he felt it would be unseemly to go to dinner. Yet his creaking carriage had hardly been brought to the steps of the hotel, and he had hardly got into it, when he suddenly stopped short. He remembered his own words at the elder’s: “I always feel when I meet people that I am lower than all, and that they all take me for a buffoon; so I say let me play the buffoon, for you are, every one of you, stupider and lower than I.” He longed to revenge himself on every one for his own unseemliness. He suddenly recalled how he had once in the past been asked, “Why do you hate so and so, so much?” And he had answered them, with his shameless impudence, “I’ll tell you. He has done me no harm. But I played him a dirty trick, and ever since I have hated him.”
И вот тут-то Федор Павлович и выкинул свое последнее колено. Надо заметить, что он действительно хотел было уехать и действительно почувствовал невозможность, после своего позорного поведения в келье старца, идти как ни в чем не бывало к игумену на обед. Не то чтоб он стыдился себя так уж очень и обвинял; может быть, даже совсем напротив; но всё же он чувствовал, что обедать-то уж неприлично. Но только было подали к крыльцу возницы его дребезжащую коляску, как он, уже влезая в нее, вдруг приостановился. Ему вспомнились его же собственные слова у старца: «Мне всё так и кажется, когда я вхожу куда-нибудь, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, — так вот давай же я и в самом деле сыграю шута, потому что вы все до единого глупее и подлее меня». Ему захотелось всем отомстить за собственные пакости. Вспомнил он вдруг теперь кстати, как когда-то, еще прежде, спросили его раз: «За что вы такого-то так ненавидите?» И он ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: «А вот за что: он, правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и возненавидел его».
Remembering that now, he smiled quietly and malignantly, hesitating for a moment. His eyes gleamed, and his lips positively quivered. “Well, since I have begun, I may as well go on,” he decided. His predominant sensation at that moment might be expressed in the following words, “Well, there is no rehabilitating myself now. So let me shame them for all I am worth. I will show them I don’t care what they think—that’s all!”
Припомнив это теперь, он тихо и злобно усмехнулся в минутном раздумье. Глаза его сверкнули, и даже губы затряслись. «А коль начал, так и кончить», — решил он вдруг. Сокровеннейшее ощущение его в этот миг можно было бы выразить такими словами: «Ведь уж теперь себя не реабилитируешь, так давай-ка я им еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь, дескать, вас, да и только!»
He told the coachman to wait, while with rapid steps he returned to the monastery and straight to the Father Superior’s. He had no clear idea what he would do, but he knew that he could not control himself, and that a touch might drive him to the utmost limits of obscenity, but only to obscenity, to nothing criminal, nothing for which he could be legally punished. In the last resort, he could always restrain himself, and had marveled indeed at himself, on that score, sometimes. He appeared in the Father Superior’s dining-room, at the moment when the prayer was over, and all were moving to the table. Standing in the doorway, he scanned the company, and laughing his prolonged, impudent, malicious chuckle, looked them all boldly in the face. “They thought I had gone, and here I am again,” he cried to the whole room.
Кучеру он велел подождать, а сам скорыми шагами воротился в монастырь и прямо к игумену. Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет собою и — чуть толчок — мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь мерзости, — впрочем, только мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки, за которую может суд наказать. В последнем случае он всегда умел себя сдерживать и даже сам себе дивился насчет этого в иных случаях. Он показался в столовой игумена ровно в тот миг, когда кончилась молитва и все двинулись к столу. Остановившись на пороге, оглядел компанию и засмеялся длинным, наглым, злым смешком, всем отважно глядя в глаза. — А они-то думали, я уехал, а я вот он! — вскричал он на всю залу.
For one moment every one stared at him without a word; and at once every one felt that something revolting, grotesque, positively scandalous, was about to happen. Miüsov passed immediately from the most benevolent frame of mind to the most savage. All the feelings that had subsided and died down in his heart revived instantly.
Одно мгновение все смотрели на него в упор и молчали, и вдруг все почувствовали, что выйдет сейчас что-нибудь отвратительное, нелепое, с несомненным скандалом. Петр Александрович из самого благодушного настроения перешел немедленно в самое свирепое. Всё, что угасло было в его сердце и затихло, разом воскресло и поднялось.
“No! this I cannot endure!” he cried. “I absolutely cannot! and ... I certainly cannot!”
— Нет, вынести этого я не могу! — вскричал он,— совсем не могу и... никак не могу!
The blood rushed to his head. He positively stammered; but he was beyond thinking of style, and he seized his hat.
Кровь бросилась ему в голову. Он даже спутался, но было уже не до слога, и он схватил свою шляпу.
“What is it he cannot?” cried Fyodor Pavlovitch, “that he absolutely cannot and certainly cannot? Your reverence, am I to come in or not? Will you receive me as your guest?”
— Чего такого он не может? — вскричал Федор Павлович, — «никак не может и ни за что не может»? Ваше преподобие, входить мне аль нет? Принимаете сотрапезника?
“You are welcome with all my heart,” answered the Superior. “Gentlemen!” he added, “I venture to beg you most earnestly to lay aside your dissensions, and to be united in love and family harmony—with prayer to the Lord at our humble table.”
— Милости просим от всего сердца, — ответил игумен. — Господа! Позволю ли себе, — прибавил он вдруг, — просить вас от всей души, оставив случайные распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии, с молитвой ко господу, за смиренною трапезою нашей...
“No, no, it is impossible!” cried Miüsov, beside himself.
— Нет, нет, невозможно, — крикнул как бы не в себе Петр Александрович.
“Well, if it is impossible for Pyotr Alexandrovitch, it is impossible for me, and I won’t stop. That is why I came. I will keep with Pyotr Alexandrovitch everywhere now. If you will go away, Pyotr Alexandrovitch, I will go away too, if you remain, I will remain. You stung him by what you said about family harmony, Father Superior, he does not admit he is my relation. That’s right, isn’t it, von Sohn? Here’s von Sohn. How are you, von Sohn?”
— А коли Петру Александровичу невозможно, так и мне невозможно, и я не останусь. Я с тем и шел. Я всюду теперь буду с Петром Александровичем: уйдете, Петр Александрович, и я пойду, останетесь — и я останусь. Родственным-то согласием вы его наипаче кольнули, отец игумен: не признает он себя мне родственником! Так ли, фон Зон? Вот и фон Зон стоит. Здравствуй, фон Зон.
“Do you mean me?” muttered Maximov, puzzled.
— Вы... это мне-с? — пробормотал изумленный помещик Максимов.
“Of course I mean you,” cried Fyodor Pavlovitch. “Who else? The Father Superior could not be von Sohn.”
— Конечно, тебе, — крикнул Федор Павлович. — А то кому же? Не отцу же игумену быть фон Зоном!
“But I am not von Sohn either. I am Maximov.”
— Да ведь и я не фон Зон, я Максимов.
“No, you are von Sohn. Your reverence, do you know who von Sohn was? It was a famous murder case. He was killed in a house of harlotry—I believe that is what such places are called among you—he was killed and robbed, and in spite of his venerable age, he was nailed up in a box and sent from Petersburg to Moscow in the luggage van, and while they were nailing him up, the harlots sang songs and played the harp, that is to say, the piano. So this is that very von Sohn. He has risen from the dead, hasn’t he, von Sohn?”
— Нет, ты фон Зон. Ваше преподобие, знаете вы, что такое фон Зон? Процесс такой уголовный был: его убили в блудилище — так, кажется, у вас сии места именуются, — убили и ограбили и, несмотря на его почтенные лета, вколотили в ящик, закупорили и из Петербурга в Москву отослали в багажном вагоне, за нумером. А когда заколачивали, то блудные плясавицы пели песни и играли на гуслях, то есть на фортоплясах. Так вот это тот самый фон Зон и есть. Он из мертвых воскрес, так ли, фон Зон?
“What is happening? What’s this?” voices were heard in the group of monks.
— Что же это такое? Как же это? — послышались голоса в группе иеромонахов.
“Let us go,” cried Miüsov, addressing Kalganov.
— Идем! — крикнул Петр Александрович, обращаясь к Калганову.
“No, excuse me,” Fyodor Pavlovitch broke in shrilly, taking another step into the room. “Allow me to finish. There in the cell you blamed me for behaving disrespectfully just because I spoke of eating gudgeon, Pyotr Alexandrovitch. Miüsov, my relation, prefers to have plus de noblesse que de sincérité in his words, but I prefer in mine plus de sincérité que de noblesse, and—damn the noblesse! That’s right, isn’t it, von Sohn? Allow me, Father Superior, though I am a buffoon and play the buffoon, yet I am the soul of honor, and I want to speak my mind. Yes, I am the soul of honor, while in Pyotr Alexandrovitch there is wounded vanity and nothing else. I came here perhaps to have a look and speak my mind. My son, Alexey, is here, being saved. I am his father; I care for his welfare, and it is my duty to care. While I’ve been playing the fool, I have been listening and having a look on the sly; and now I want to give you the last act of the performance. You know how things are with us? As a thing falls, so it lies. As a thing once has fallen, so it must lie for ever. Not a bit of it! I want to get up again. Holy Father, I am indignant with you. Confession is a great sacrament, before which I am ready to bow down reverently; but there in the cell, they all kneel down and confess aloud. Can it be right to confess aloud? It was ordained by the holy Fathers to confess in secret: then only your confession will be a mystery, and so it was of old. But how can I explain to him before every one that I did this and that ... well, you understand what—sometimes it would not be proper to talk about it—so it is really a scandal! No, Fathers, one might be carried along with you to the Flagellants, I dare say ... at the first opportunity I shall write to the Synod, and I shall take my son, Alexey, home.”
— Нет-с, позвольте! — визгливо перебил Федор Павлович, шагнув еще шаг в комнату, — позвольте и мне довершить. Там в келье ославили меня, что я будто бы непочтительно вел себя, а именно тем, что про пескариков крикнул. Петр Александрович Миусов, родственник мой, любит, чтобы в речи было plus de noblesse que de sincérité 1 , а я, обратно, люблю, чтобы в моей речи было plus de sincérité que de noblesse, 2 и — наплевать на noblesse! 3 Так ли, фон Зон? Позвольте, отец игумен, я хоть и шут и представляюсь шутом, но я рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я рыцарь чести , а в Петре Александровиче — прищемленное самолюбие и ничего больше. Я и приехал-то, может быть, сюда давеча, чтобы посмотреть да высказать. У меня здесь сын Алексей спасается; я отец, я об его участи забочусь и должен заботиться. Я всё слушал да представлялся, да и смотрел потихоньку, а теперь хочу вам и последний акт представления проделать. У нас ведь как? У нас что падает, то уж и лежит. У нас что раз упало, то уж и вовеки лежи. Как бы не так-с! Я встать желаю. Отцы святые, я вами возмущен. Исповедь есть великое таинство, пред которым и я благоговею и готов повергнуться ниц, а тут вдруг там в келье все на коленках и исповедуются вслух. Разве вслух позволено исповедоваться? Святыми отцами установлено исповедание на ухо, тогда только исповедь ваша будет таинством, и это издревле. А то как я ему объясню при всех, что я, например, то и то.... ну то есть то и то, понимаете? Иногда ведь и сказать неприлично. Так ведь это скандал! Нет, отцы, с вами тут, пожалуй, в хлыстовщину втянешься ... Я при первом же случае напишу в синод , а сына своего Алексея домой возьму...
We must note here that Fyodor Pavlovitch knew where to look for the weak spot. There had been at one time malicious rumors which had even reached the Archbishop (not only regarding our monastery, but in others where the institution of elders existed) that too much respect was paid to the elders, even to the detriment of the authority of the Superior, that the elders abused the sacrament of confession and so on and so on—absurd charges which had died away of themselves everywhere. But the spirit of folly, which had caught up Fyodor Pavlovitch, and was bearing him on the current of his own nerves into lower and lower depths of ignominy, prompted him with this old slander. Fyodor Pavlovitch did not understand a word of it, and he could not even put it sensibly, for on this occasion no one had been kneeling and confessing aloud in the elder’s cell, so that he could not have seen anything of the kind. He was only speaking from confused memory of old slanders. But as soon as he had uttered his foolish tirade, he felt he had been talking absurd nonsense, and at once longed to prove to his audience, and above all to himself, that he had not been talking nonsense. And, though he knew perfectly well that with each word he would be adding more and more absurdity, he could not restrain himself, and plunged forward blindly.
Здесь нотабене. Федор Павлович слышал, где в колокола звонят. Были когда-то злые сплетни, достигшие даже до архиерея (не только по нашему, но и в других монастырях, где установилось старчество), что будто слишком уважаются старцы, в ущерб даже сану игуменскому, и что, между прочим, будто бы старцы злоупотребляют таинством исповеди и проч., и проч. Обвинения нелепые, которые и пали в свое время сами собой и у нас, и повсеместно. Но глупый дьявол, который подхватил и нес Федора Павловича на его собственных нервах куда-то всё дальше и дальше в позорную глубину, подсказал ему это бывшее обвинение, в котором Федор Павлович сам не понимал первого слова. Да и высказать-то его грамотно не сумел, тем более что на этот раз никто в келье старца на коленях не стоял и вслух не исповедовался, так что Федор Павлович ничего не мог подобного сам видеть и говорил лишь по старым слухам и сплетням, которые кое-как припомнил. Но, высказав свою глупость, он почувствовал, что сморозил нелепый вздор, и вдруг захотелось ему тотчас же доказать слушателям, а пуще всего себе самому, что сказал он вовсе не вздор. И хотя он отлично знал, что с каждым будущим словом всё больше и нелепее будет прибавлять к сказанному уже вздору еще такого же, — но уж сдержать себя не мог и полетел как с горы.
“How disgraceful!” cried Pyotr Alexandrovitch.
— Какая подлость! — крикнул Петр Александрович.
“Pardon me!” said the Father Superior. “It was said of old, ‘Many have begun to speak against me and have uttered evil sayings about me. And hearing it I have said to myself: it is the correction of the Lord and He has sent it to heal my vain soul.’ And so we humbly thank you, honored guest!” and he made Fyodor Pavlovitch a low bow.
— Простите, — сказал вдруг игумен.— Было сказано издревле: «И начат глаголати на мя многая некая, даже и до скверных некиих вещей. Аз же вся слышав, глаголах в себе: се врачество Иисусово есть и послал исцелити тщеславную душу мою». А потому и мы благодарим вас с покорностью, гость драгоценный! И он поклонился Федору Павловичу в пояс.
“Tut—tut—tut—sanctimoniousness and stock phrases! Old phrases and old gestures. The old lies and formal prostrations. We know all about them. A kiss on the lips and a dagger in the heart, as in Schiller’s Robbers. I don’t like falsehood, Fathers, I want the truth. But the truth is not to be found in eating gudgeon and that I proclaim aloud! Father monks, why do you fast? Why do you expect reward in heaven for that? Why, for reward like that I will come and fast too! No, saintly monk, you try being virtuous in the world, do good to society, without shutting yourself up in a monastery at other people’s expense, and without expecting a reward up aloft for it—you’ll find that a bit harder. I can talk sense, too, Father Superior. What have they got here?” He went up to the table. “Old port wine, mead brewed by the Eliseyev Brothers. Fie, fie, fathers! That is something beyond gudgeon. Look at the bottles the fathers have brought out, he he he! And who has provided it all? The Russian peasant, the laborer, brings here the farthing earned by his horny hand, wringing it from his family and the tax-gatherer! You bleed the people, you know, holy fathers.”
— Те-те-те! Ханжество и старые фразы! Старые фразы и старые жесты! Старая ложь и казенщина земных поклонов! Знаем мы эти поклоны! «Поцелуй в губы и кинжал в сердце», как в «Разбойниках» Шиллера. Не люблю, отцы, фальши, а хочу истины! Но не в пескариках истина, и я это провозгласил! Отцы монахи, зачем поститесь? Зачем вы ждете за это себе награды на небеси? Так ведь из-за этакой награды и я пойду поститься! Нет, монах святой, ты будь-ка добродетелен в жизни, принеси пользу обществу, не заключаясь в монастыре на готовые хлеба и не ожидая награды там наверху, — так это-то потруднее будет. Я тоже ведь, отец игумен, умею складно сказать. Что у них тут наготовлено? — подошел он к столу.— Портвейн старый Фактори , медок разлива братьев Елисеевых , ай да отцы! Не похоже ведь на пескариков. Ишь бутылочек-то отцы наставили, хе-хе-хе! А кто это всё доставлял сюда? Это мужик русский, труженик, своими мозольными руками заработанный грош сюда несет, отрывая его от семейства и от нужд государственных! Ведь вы, отцы святые, народ сосете!
“This is too disgraceful!” said Father Iosif.
— Это уж совсем недостойно с вашей стороны, — проговорил отец Иосиф.
Father Païssy kept obstinately silent. Miüsov rushed from the room, and Kalganov after him.
Отец Паисий упорно молчал. Миусов бросился бежать из комнаты, а за ним и Калганов.
“Well, Father, I will follow Pyotr Alexandrovitch! I am not coming to see you again. You may beg me on your knees, I shan’t come. I sent you a thousand roubles, so you have begun to keep your eye on me. He he he! No, I’ll say no more. I am taking my revenge for my youth, for all the humiliation I endured.” He thumped the table with his fist in a paroxysm of simulated feeling. “This monastery has played a great part in my life! It has cost me many bitter tears. You used to set my wife, the crazy one, against me. You cursed me with bell and book, you spread stories about me all over the place. Enough, fathers! This is the age of Liberalism, the age of steamers and railways. Neither a thousand, nor a hundred roubles, no, nor a hundred farthings will you get out of me!”
— Ну, отцы, и я за Петром Александровичем! Больше я к вам не приду, просить будете на коленях, не приду. Тысячу рубликов я вам прислал, так вы опять глазки навострили, хе-хе-хе! Нет, еще не прибавлю. Мщу за мою прошедшую молодость, за всё унижение мое! — застучал он кулаком по столу в припадке выделанного чувства. — Много значил этот монастырек в моей жизни! Много горьких слез я из-за него пролил! Вы жену мою, кликушу, восставляли против меня. Вы меня на семи соборах проклинали , по околотку разнесли! Довольно, отцы, нынче век либеральный, век пароходов и железных дорог. Ни тысячи, ни ста рублей, ни ста копеек, ничего от меня не получите! Опять нотабене.
It must be noted again that our monastery never had played any great part in his life, and he never had shed a bitter tear owing to it. But he was so carried away by his simulated emotion, that he was for one moment almost believing it himself. He was so touched he was almost weeping. But at that very instant, he felt that it was time to draw back.
Никогда и ничего такого особенного не значил наш монастырь в его жизни, и никаких горьких слез не проливал он из-за него. Но он до того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновение чуть было себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад.
The Father Superior bowed his head at his malicious lie, and again spoke impressively:
Игумен на злобную ложь его наклонил голову и опять внушительно произнес:
“It is written again, ‘Bear circumspectly and gladly dishonor that cometh upon thee by no act of thine own, be not confounded and hate not him who hath dishonored thee.’ And so will we.”
— Сказано снова: «Претерпи смотрительне находящее на тя невольно бесчестие с радостию, и да не смутишися, ниже возненавидиши бесчестящего тя».
“Tut, tut, tut! Bethinking thyself and the rest of the rigmarole. Bethink yourselves, Fathers, I will go. But I will take my son, Alexey, away from here for ever, on my parental authority. Ivan Fyodorovitch, my most dutiful son, permit me to order you to follow me. Von Sohn, what have you to stay for? Come and see me now in the town. It is fun there. It is only one short verst; instead of lenten oil, I will give you sucking-pig and kasha. We will have dinner with some brandy and liqueur to it.... I’ve cloudberry wine. Hey, von Sohn, don’t lose your chance.” He went out, shouting and gesticulating.
Так и мы поступим. — Те-те-те, вознепщеваху ! и прочая галиматья! Непщуйте, отцы, а я пойду. А сына моего Алексея беру отселе родительскою властию моею навсегда. Иван Федорович, почтительнейший сын мой, позвольте вам приказать за мною следовать! Фон Зон, чего тебе тут оставаться! Приходи сейчас ко мне в город. У меня весело. Всего верстушка какая-нибудь, вместо постного-то масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу; мамуровка есть... Эй, фон Зон, не упускай своего счастия! Он вышел, крича и жестикулируя.
It was at that moment Rakitin saw him and pointed him out to Alyosha.
Вот в это-то мгновение Ракитин и увидел его выходящего и указал Алеше.
“Alexey!” his father shouted, from far off, catching sight of him. “You come home to me to-day, for good, and bring your pillow and mattress, and leave no trace behind.”
— Алексей! — крикнул ему издали отец, завидев его, — сегодня же переезжай ко мне совсем, и подушку и тюфяк тащи, и чтобы твоего духу здесь не пахло.
Alyosha stood rooted to the spot, watching the scene in silence. Meanwhile, Fyodor Pavlovitch had got into the carriage, and Ivan was about to follow him in grim silence without even turning to say good-by to Alyosha. But at this point another almost incredible scene of grotesque buffoonery gave the finishing touch to the episode. Maximov suddenly appeared by the side of the carriage. He ran up, panting, afraid of being too late. Rakitin and Alyosha saw him running. He was in such a hurry that in his impatience he put his foot on the step on which Ivan’s left foot was still resting, and clutching the carriage he kept trying to jump in. “I am going with you!” he kept shouting, laughing a thin mirthful laugh with a look of reckless glee in his face. “Take me, too.”
Алеша остановился как вкопанный, молча и внимательно наблюдая сцену. Федор Павлович между тем влез в коляску, а за ним, даже и не оборотившись к Алеше проститься, молча и угрюмо стал было влезать Иван Федорович. Но тут произошла еще одна паясническая и невероятная почти сцена, восполнившая эпизод. Вдруг у подножки коляски появился помещик Максимов. Он прибежал запыхавшись, чтобы не опоздать. Ракитин и Алеша видели, как он бежал. Он так спешил, что в нетерпении занес уже ногу на ступеньку, на которой еще стояла левая нога Ивана Федоровича, и, схватившись за кузов, стал было подпрыгивать в коляску. — И я, и я с вами! — выкрикивал он, подпрыгивая, смеясь мелким веселым смешком, с блаженством в лице и на всё готовый, — возьмите и меня!
“There!” cried Fyodor Pavlovitch, delighted. “Did I not say he was von Sohn. It is von Sohn himself, risen from the dead. Why, how did you tear yourself away? What did you vonsohn there? And how could you get away from the dinner? You must be a brazen-faced fellow! I am that myself, but I am surprised at you, brother! Jump in, jump in! Let him pass, Ivan. It will be fun. He can lie somewhere at our feet. Will you lie at our feet, von Sohn? Or perch on the box with the coachman. Skip on to the box, von Sohn!”
— Ну не говорил ли я, — восторженно крикнул Федор Павлович, — что это фон Зон! Что это настоящий воскресший из мертвых фон Зон! Да как ты вырвался оттуда? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то мог от обеда уйти? Ведь надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат, твоему удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его, Ваня, весело будет. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Полежишь, фон Зон? Али на облучок его с кучером примостить?.. Прыгай на облучок, фон Зон!..
But Ivan, who had by now taken his seat, without a word gave Maximov a violent punch in the breast and sent him flying. It was quite by chance he did not fall.
Но Иван Федорович, усевшийся уже на место, молча и изо всей силы вдруг отпихнул в грудь Максимова, и тот отлетел на сажень. Если не упал, то только случайно.
“Drive on!” Ivan shouted angrily to the coachman.
— Пошел! — злобно крикнул кучеру Иван Федорович.
“Why, what are you doing, what are you about? Why did you do that?” Fyodor Pavlovitch protested. But the carriage had already driven away. Ivan made no reply.
— Ну чего же ты? Чего же ты? Зачем ты его так? — вскинулся Федор Павлович, но коляска уже поехала. Иван Федорович не ответил.
“Well, you are a fellow,” Fyodor Pavlovitch said again.
— Ишь ведь ты! — помолчав две минуты, проговорил опять Федор Павлович, косясь на сынка.
After a pause of two minutes, looking askance at his son, “Why, it was you got up all this monastery business. You urged it, you approved of it. Why are you angry now?”
— Сам ведь ты весь этот монастырь затеял, сам подстрекал, сам одобрял, чего ж теперь сердишься?
“You’ve talked rot enough. You might rest a bit now,” Ivan snapped sullenly.
— Полно вам вздор толочь, отдохните хоть теперь немного, — сурово отрезал Иван Федорович.
Fyodor Pavlovitch was silent again for two minutes.
Федор Павлович опять помолчал с две минуты.
“A drop of brandy would be nice now,” he observed sententiously, but Ivan made no response.
— Коньячку бы теперь хорошо, — сентенциозно заметил он,. Но Иван Федорович не ответил.
“You shall have some, too, when we get home.”
— Доедем, и ты выпьешь.
Ivan was still silent.
Иван Федорович всё молчал.
Fyodor Pavlovitch waited another two minutes.
Федор Павлович подождал еще минуты с две.
“But I shall take Alyosha away from the monastery, though you will dislike it so much, most honored Karl von Moor.”
— А Алешку-то я все-таки из монастыря возьму, не смотря на то, что вам это очень неприятно будет, почтительнейший Карл фон Мор.
Ivan shrugged his shoulders contemptuously, and turning away stared at the road. And they did not speak again all the way home.
Иван Федорович презрительно вскинул плечами и, отворотясь, стал смотреть на дорогу. Затем уж до самого дома не говорили.