This was the visit of Mitya of which Grushenka had spoken to Rakitin with such horror. She was just then expecting the “message,” and was much relieved that Mitya had not been to see her that day or the day before. She hoped that “please God he won’t come till I’m gone away,” and he suddenly burst in on her. The rest we know already. To get him off her hands she suggested at once that he should walk with her to Samsonov’s, where she said she absolutely must go “to settle his accounts,” and when Mitya accompanied her at once, she said good-by to him at the gate, making him promise to come at twelve o’clock to take her home again. Mitya, too, was delighted at this arrangement. If she was sitting at Samsonov’s she could not be going to Fyodor Pavlovitch’s, “if only she’s not lying,” he added at once. But he thought she was not lying from what he saw.
Это было именно то посещение Мити, про которое Грушенька с таким страхом рассказывала Ракитину. Она тогда ожидала своей «эстафеты» и очень рада была, что, Митя ни вчера, ни сегодня не приходил, надеялась, что авось бог даст не придет до ее отъезда, а он вдруг и нагрянул. Дальнейшее нам известно: чтобы сбыть его с рук, она мигом уговорила его проводить ее к Кузьме Самсонову, куда будто бы ей ужасно надо было идти «деньги считать», и когда Митя ее тотчас же проводил, то, прощаясь с ним у ворот Кузьмы, взяла с него обещание прийти за нею в двенадцатом часу, чтобы проводить ее обратно домой. Митя этому распоряжению тоже был рад: «Просидит у Кузьмы, значит, не пойдет к Федору Павловичу... если только не лжет», — прибавил он тотчас же. Но на его глаз, кажется, не лгала.
He was that sort of jealous man who, in the absence of the beloved woman, at once invents all sorts of awful fancies of what may be happening to her, and how she may be betraying him, but, when shaken, heartbroken, convinced of her faithlessness, he runs back to her; at the first glance at her face, her gay, laughing, affectionate face, he revives at once, lays aside all suspicion and with joyful shame abuses himself for his jealousy.
Он был именно такого свойства ревнивец, что в разлуке с любимою женщиной тотчас же навыдумывал бог знает каких ужасов о том, что с нею делается и как она ему там «изменяет», но, прибежав к ней опять, потрясенный, убитый, уверенный уже безвозвратно, что она успела-таки ему изменить, с первого же взгляда на ее лицо, на смеющееся, веселое и ласковое лицо этой женщины, — тотчас же возрождался духом, тотчас же терял всякое подозрение и с радостным стыдом бранил себя сам за ревность.
After leaving Grushenka at the gate he rushed home. Oh, he had so much still to do that day! But a load had been lifted from his heart, anyway.
Проводив Грушеньку, он бросился к себе домой. О, ему столько еще надо было успеть сегодня сделать! Но по крайней мере от сердца отлегло.
“Now I must only make haste and find out from Smerdyakov whether anything happened there last night, whether, by any chance, she went to Fyodor Pavlovitch; ough!” floated through his mind.
«Вот только надо бы поскорее узнать от Смердякова, не было ли чего там вчера вечером, не приходила ли она, чего доброго, к Федору Павловичу, ух!» — пронеслось в его голове.
Before he had time to reach his lodging, jealousy had surged up again in his restless heart.
Так что не успел он еще добежать к себе на квартиру, как ревность уже опять закопошилась в неугомонном сердце его.
Jealousy! “Othello was not jealous, he was trustful,” observed Pushkin. And that remark alone is enough to show the deep insight of our great poet. Othello’s soul was shattered and his whole outlook clouded simply because his ideal was destroyed. But Othello did not begin hiding, spying, peeping. He was trustful, on the contrary. He had to be led up, pushed on, excited with great difficulty before he could entertain the idea of deceit. The truly jealous man is not like that. It is impossible to picture to oneself the shame and moral degradation to which the jealous man can descend without a qualm of conscience. And yet it’s not as though the jealous were all vulgar and base souls. On the contrary, a man of lofty feelings, whose love is pure and full of self-sacrifice, may yet hide under tables, bribe the vilest people, and be familiar with the lowest ignominy of spying and eavesdropping.
Ревность! «Отелло не ревнив, он доверчив», — заметил Пушкин , и уже одно это замечание свидетельствует о необычайной глубине ума нашего великого поэта. У Отелло просто разможжена душа и помутилось всё мировоззрение его, потому что погиб его идеал. Но Отелло не станет прятаться, шпионить, подглядывать: он доверчив. Напротив, его надо было наводить, наталкивать, разжигать с чрезвычайными усилиями, чтоб он только догадался об измене. Не таков истинный ревнивец. Невозможно даже представить себе всего позора и нравственного падения, с которыми способен ужиться ревнивец безо всяких угрызений совести. И ведь не то чтоб это были всё пошлые и грязные души. Напротив, с сердцем высоким, с любовью чистою, полною самопожертвования, можно в то же время прятаться под столы, подкупать подлейших людей и уживаться с самою скверною грязью шпионства и подслушивания.
Othello was incapable of making up his mind to faithlessness—not incapable of forgiving it, but of making up his mind to it—though his soul was as innocent and free from malice as a babe’s. It is not so with the really jealous man. It is hard to imagine what some jealous men can make up their mind to and overlook, and what they can forgive! The jealous are the readiest of all to forgive, and all women know it. The jealous man can forgive extraordinarily quickly (though, of course, after a violent scene), and he is able to forgive infidelity almost conclusively proved, the very kisses and embraces he has seen, if only he can somehow be convinced that it has all been “for the last time,” and that his rival will vanish from that day forward, will depart to the ends of the earth, or that he himself will carry her away somewhere, where that dreaded rival will not get near her. Of course the reconciliation is only for an hour. For, even if the rival did disappear next day, he would invent another one and would be jealous of him. And one might wonder what there was in a love that had to be so watched over, what a love could be worth that needed such strenuous guarding. But that the jealous will never understand. And yet among them are men of noble hearts. It is remarkable, too, that those very men of noble hearts, standing hidden in some cupboard, listening and spying, never feel the stings of conscience at that moment, anyway, though they understand clearly enough with their “noble hearts” the shameful depths to which they have voluntarily sunk.
Отелло не мог бы ни за что примириться с изменой, — не простить не мог бы, а примириться, — хотя душа его незлобива и невинна, как душа младенца. Не то с настоящим ревнивцем: трудно представить себе, с чем может ужиться и примириться и что может простить иной ревнивец! Ревнивцы-то скорее всех и прощают, и это знают все женщины. Ревнивец чрезвычайно скоро (разумеется, после страшной сцены вначале) может и способен простить, например, уже доказанную почти измену, уже виденные им самим объятия и поцелуи, если бы, например, он в то же время мог как-нибудь увериться, что это было «в последний раз» и что соперник его с этого часа уже исчезнет, уедет на край земли, или что сам он увезет ее куда-нибудь в такое место, куда уж больше не придет этот страшный соперник. Разумеется, примирение произойдет лишь на час, потому что если бы даже и в самом деле исчез соперник, то завтра же он изобретет другого, нового и приревнует к новому. И казалось бы, что в той любви, за которою надо так подсматривать, и чего стоит любовь, которую надобно столь усиленно сторожить? Но вот этого-то никогда и не поймет настоящий ревнивец, а между тем между ними, право, случаются люди даже с сердцами высокими. Замечательно еще то, что эти самые люди с высокими сердцами, стоя в какой-нибудь каморке, подслушивая и шпионя, хоть и понимают ясно «высокими сердцами своими» весь срам, в который они сами добровольно залезли, но, однако, в ту минуту по крайней мере, пока стоят в этой каморке, никогда не чувствуют угрызении совести.
At the sight of Grushenka, Mitya’s jealousy vanished, and, for an instant he became trustful and generous, and positively despised himself for his evil feelings. But it only proved that, in his love for the woman, there was an element of something far higher than he himself imagined, that it was not only a sensual passion, not only the “curve of her body,” of which he had talked to Alyosha. But, as soon as Grushenka had gone, Mitya began to suspect her of all the low cunning of faithlessness, and he felt no sting of conscience at it.
У Мити при виде Грушеньки пропадала ревность, и на мгновение он становился доверчив и благороден, даже сам презирал себя за дурные чувства. Но это значило только, что в любви его к этой женщине заключалось нечто гораздо высшее, чем он сам предполагал, а не одна лишь страстность, не один лишь «изгиб тела», о котором он толковал Алеше. Но зато, когда исчезала Грушенька, Митя тотчас же начинал опять подозревать в ней все низости и коварства измены. Угрызений же совести никаких при этом не чувствовал.
And so jealousy surged up in him again. He had, in any case, to make haste. The first thing to be done was to get hold of at least a small, temporary loan of money. The nine roubles had almost all gone on his expedition. And, as we all know, one can’t take a step without money. But he had thought over in the cart where he could get a loan. He had a brace of fine dueling pistols in a case, which he had not pawned till then because he prized them above all his possessions.
Итак, ревность закипела в нем снова. Во всяком случае, надо было спешить. Первым делом надо было достать хоть капельку денег на перехватку. Вчерашние девять рублей почти все ушли на проезд, а совсем без денег, известно, никуда шагу ступить нельзя. Но он вместе с новым планом своим обдумал, где достать и на перехватку, еще давеча на телеге. У него была пара хороших дуэльных пистолетов с патронами, и если до сих пор он ее не заложил, то потому, что любил эту вещь больше всего, что имел.
In the “Metropolis” tavern he had some time since made acquaintance with a young official and had learnt that this very opulent bachelor was passionately fond of weapons. He used to buy pistols, revolvers, daggers, hang them on his wall and show them to acquaintances. He prided himself on them, and was quite a specialist on the mechanism of the revolver. Mitya, without stopping to think, went straight to him, and offered to pawn his pistols to him for ten roubles. The official, delighted, began trying to persuade him to sell them outright. But Mitya would not consent, so the young man gave him ten roubles, protesting that nothing would induce him to take interest. They parted friends.
В трактире «Столичный город» он уже давно слегка познакомился с одним молодым чиновником и как-то узнал в трактире же, что этот холостой и весьма достаточный чиновник до страсти любит оружие, покупает пистолеты, револьверы, кинжалы, развешивает у себя по стенам, показывает знакомы, хвалится, мастер растолковать систему револьвера, как его зарядить, как выстрелить, и проч. Долго не думая, Митя тотчас к нему отправился и предложил ему взять в заклад пистолеты за десять рублей. Чиновник с радостью стал уговаривать его совсем продать, но Митя не согласился, и тот выдал ему десять рублей, заявив, что процентов не возьмет ни за что. Расстались приятелями.
Mitya was in haste; he rushed towards Fyodor Pavlovitch’s by the back way, to his arbor, to get hold of Smerdyakov as soon as possible. In this way the fact was established that three or four hours before a certain event, of which I shall speak later on, Mitya had not a farthing, and pawned for ten roubles a possession he valued, though, three hours later, he was in possession of thousands.... But I am anticipating. From Marya Kondratyevna (the woman living near Fyodor Pavlovitch’s) he learned the very disturbing fact of Smerdyakov’s illness. He heard the story of his fall in the cellar, his fit, the doctor’s visit, Fyodor Pavlovitch’s anxiety; he heard with interest, too, that his brother Ivan had set off that morning for Moscow.
Митя спешил, он устремился к Федору Павловичу на зады, в свою беседку, чтобы вызвать поскорее Смердякова. Но таким образом опять получился факт, что всего за три, за четыре часа до некоторого приключения, о котором будет мною говорено ниже, у Мити не было ни копейки денег, и он за десять рублей заложил любимую вещь, тогда как вдруг, через три часа, оказались в руках его тысячи... Но я забегаю вперед. У Марьи Кондратьевны (соседки Федора Павловича) его ожидало чрезвычайно поразившее и смутившее его известие о болезни Смердякова. Он выслушал историю о падении в погреб, затем о падучей, приезде доктора, заботах Федора Павловича; с любопытством узнал и о том, что брат Иван Федорович уже укатил давеча утром в Москву.
“Then he must have driven through Volovya before me,” thought Dmitri, but he was terribly distressed about Smerdyakov. “What will happen now? Who’ll keep watch for me? Who’ll bring me word?” he thought. He began greedily questioning the women whether they had seen anything the evening before. They quite understood what he was trying to find out, and completely reassured him. No one had been there. Ivan Fyodorovitch had been there the night; everything had been perfectly as usual. Mitya grew thoughtful. He would certainly have to keep watch to-day, but where? Here or at Samsonov’s gate? He decided that he must be on the look out both here and there, and meanwhile ... meanwhile.... The difficulty was that he had to carry out the new plan that he had made on the journey back. He was sure of its success, but he must not delay acting upon it. Mitya resolved to sacrifice an hour to it: “In an hour I shall know everything, I shall settle everything, and then, then, first of all to Samsonov’s. I’ll inquire whether Grushenka’s there and instantly be back here again, stay till eleven, and then to Samsonov’s again to bring her home.” This was what he decided.
«Должно быть, раньше меня проехал через Воловью, — подумал Дмитрий Федорович, но Смердяков его беспокоил ужасно: — Как же теперь, кто сторожить будет, кто мне передаст?» С жадностью начал он расспрашивать этих женщин, не заметили ль они чего вчера вечером? Те очень хорошо понимали, о чем он разузнает, и разуверили его вполне: никого не было, ночевал Иван Федорович, «всё было в совершенном порядке». Митя задумался. Без сомнения, надо и сегодня караулить, но где: здесь или у ворот Самсонова? Он решил, что и здесь и там, всё по усмотрению, а пока, пока... Дело в том, что теперь стоял пред ним этот «план», давешний, новый и уже верный план, выдуманный им на телеге и откладывать исполнение которого было уже невозможно. Митя решил пожертвовать на это час: «в час всё порешу, всё узнаю и тогда, тогда, во-первых, в дом к Самсонову, справлюсь, там ли Грушенька, и мигом обратно сюда, и до одиннадцати часов здесь, а потом опять за ней к Самсонову, чтобы проводить ее обратно домой». Вот как он решил.
He flew home, washed, combed his hair, brushed his clothes, dressed, and went to Madame Hohlakov’s. Alas! he had built his hopes on her. He had resolved to borrow three thousand from that lady. And what was more, he felt suddenly convinced that she would not refuse to lend it to him. It may be wondered why, if he felt so certain, he had not gone to her at first, one of his own sort, so to speak, instead of to Samsonov, a man he did not know, who was not of his own class, and to whom he hardly knew how to speak.
Он полетел домой, умылся, причесался, вычистил платье, оделся и отправился к госпоже Хохлаковой. Увы, «план» его был тут. Он решился занять три тысячи у этой дамы. И главное, у него вдруг, как-то внезапно, явилась необыкновенная уверенность, что она ему не откажет. Может быть, подивятся тому, что если была такая уверенность, то почему же он заранее не пошел сюда, так сказать в свое общество, а направился к Самсонову, человеку склада чужого, с которым он даже и не знал, как говорить.
But the fact was that he had never known Madame Hohlakov well, and had seen nothing of her for the last month, and that he knew she could not endure him. She had detested him from the first because he was engaged to Katerina Ivanovna, while she had, for some reason, suddenly conceived the desire that Katerina Ivanovna should throw him over, and marry the “charming, chivalrously refined Ivan, who had such excellent manners.” Mitya’s manners she detested. Mitya positively laughed at her, and had once said about her that she was just as lively and at her ease as she was uncultivated. But that morning in the cart a brilliant idea had struck him: “If she is so anxious I should not marry Katerina Ivanovna” (and he knew she was positively hysterical upon the subject) “why should she refuse me now that three thousand, just to enable me to leave Katya and get away from her for ever. These spoilt fine ladies, if they set their hearts on anything, will spare no expense to satisfy their caprice. Besides, she’s so rich,” Mitya argued.
Но дело в том, что с Хохлаковой он в последний месяц совсем почти раззнакомился, да и прежде знаком был мало и, сверх того, очень знал, что и сама она его терпеть не может. Эта дама возненавидела его с самого начала просто за то, что он жених Катерины Ивановны, тогда как ей почему-то вдруг захотелось, чтобы Катерина Ивановна его бросила и вышла замуж за «милого, рыцарски образованного Ивана Федоровича, у которого такие прекрасные манеры». Манеры же Мити она ненавидела. Митя даже смеялся над ней и раз как-то выразился про нее, что эта дама «настолько жива и развязна, насколько необразованна». И вот давеча утром, на телеге, его озарила самая яркая мысль: «Да если уж она так не хочет, чтоб я женился на Катерине Ивановне, и не хочет до такой степени (он знал, что почти до истерики), то почему бы ей отказать мне теперь в этих трех тысячах, именно для того, чтоб я на эти деньги мог, оставив Катю, укатить навеки отсюдова? Эти избалованные высшие дамы, если уж захотят чего до капризу, то уж ничего не щадят, чтобы вышло по-ихнему. Она же к тому так богата», — рассуждал Митя.
As for his “plan” it was just the same as before; it consisted of the offer of his rights to Tchermashnya—but not with a commercial object, as it had been with Samsonov, not trying to allure the lady with the possibility of making a profit of six or seven thousand—but simply as a security for the debt. As he worked out this new idea, Mitya was enchanted with it, but so it always was with him in all his undertakings, in all his sudden decisions. He gave himself up to every new idea with passionate enthusiasm. Yet, when he mounted the steps of Madame Hohlakov’s house he felt a shiver of fear run down his spine. At that moment he saw fully, as a mathematical certainty, that this was his last hope, that if this broke down, nothing else was left him in the world, but to “rob and murder some one for the three thousand.” It was half-past seven when he rang at the bell.
Что же касается собственно до «плана», то было всё то же самое, что и прежде, то есть предложение прав своих на Чермашню, но уже не с коммерческою целью, как вчера Самсонову, не прельщая эту даму, как вчера Самсонова, возможностью стяпать вместо трех тысяч куш вдвое, тысяч в шесть или семь, а просто как благородную гарантию за долг. Развивая эту новую свою мысль, Митя доходил до восторга, но так с ним и всегда случалось при всех его начинаниях, при всех его внезапных решениях. Всякой новой мысли своей он отдавался до страсти. Тем не менее когда ступил на крыльцо дома госпожи Хохлаковой, вдруг почувствовал на спине своей озноб ужаса: в эту только секунду он сознал вполне и уже математически ясно, что тут ведь последняя уже надежда его, что дальше уже ничего не остается в мире, если тут оборвется, «разве зарезать и ограбить кого-нибудь из-за трех тысяч, а более ничего...» Было часов семь с половиною, когда он позвонил в колокольчик.
At first fortune seemed to smile upon him. As soon as he was announced he was received with extraordinary rapidity. “As though she were waiting for me,” thought Mitya, and as soon as he had been led to the drawing-room, the lady of the house herself ran in, and declared at once that she was expecting him.
Сначала дело как бы улыбнулось: только что он доложился, его тотчас же приняли с необыкновенною быстротой. «Точно ведь ждала меня», — мелькнуло в уме Мити, а затем вдруг, только что ввели его в гостиную, почти вбежала хозяйка и прямо объявила ему, что ждала его...
“I was expecting you! I was expecting you! Though I’d no reason to suppose you would come to see me, as you will admit yourself. Yet, I did expect you. You may marvel at my instinct, Dmitri Fyodorovitch, but I was convinced all the morning that you would come.”
— Ждала, ждала! Ведь я не могла даже и думать, что вы ко мне придете, согласитесь сами, и, однако, я вас ждала, подивитесь моему инстинкту, Дмитрий Федорович, я всё утро была уверена, что вы сегодня придете.
“That is certainly wonderful, madam,” observed Mitya, sitting down limply, “but I have come to you on a matter of great importance.... On a matter of supreme importance for me, that is, madam ... for me alone ... and I hasten—”
— Это действительно, сударыня, удивительно, — произнес Митя, мешковато усаживаясь, — но... я пришел по чрезвычайно важному делу... наиважнейшему из важнейших, для меня то есть, сударыня, для меня одного, и спешу...
“I know you’ve come on most important business, Dmitri Fyodorovitch; it’s not a case of presentiment, no reactionary harking back to the miraculous (have you heard about Father Zossima?). This is a case of mathematics: you couldn’t help coming, after all that has passed with Katerina Ivanovna; you couldn’t, you couldn’t, that’s a mathematical certainty.”
— Знаю, что по наиважнейшему делу, Дмитрий Федорович, тут не предчувствия какие-нибудь, не ретроградные поползновения на чудеса (слышали про старца Зосиму?), тут, тут математика: вы не могли не прийти, после того как произошло всё это с Катериной Ивановной, вы не могли, не могли, это математика.
“The realism of actual life, madam, that’s what it is. But allow me to explain—”
— Реализм действительной жизни, сударыня, вот что это такое! Но позвольте, однако ж, изложить...
“Realism indeed, Dmitri Fyodorovitch. I’m all for realism now. I’ve seen too much of miracles. You’ve heard that Father Zossima is dead?”
— Именно реализм, Дмитрий Федорович. Я теперь вся за реализм, я слишком проучена насчет чудес. Вы слышали, что помер старец Зосима?
“No, madam, it’s the first time I’ve heard of it.” Mitya was a little surprised. The image of Alyosha rose to his mind.
— Нет, сударыня, в первый раз слышу, — удивился немного Митя. В уме его мелькнул образ Алеши.
“Last night, and only imagine—”
— Сегодня в ночь, и представьте себе...
“Madam,” said Mitya, “I can imagine nothing except that I’m in a desperate position, and that if you don’t help me, everything will come to grief, and I first of all. Excuse me for the triviality of the expression, but I’m in a fever—”
— Сударыня, — прервал Митя, — я представляю себе только то, что я в отчаяннейшем положении и что если вы мне не поможете, то всё провалится, и я провалюсь первый. Простите за тривиальность выражения, но я в жару, я в горячке...
“I know, I know that you’re in a fever. You could hardly fail to be, and whatever you may say to me, I know beforehand. I have long been thinking over your destiny, Dmitri Fyodorovitch, I am watching over it and studying it.... Oh, believe me, I’m an experienced doctor of the soul, Dmitri Fyodorovitch.”
— Знаю, знаю, что вы в горячке, всё знаю, вы и не можете быть в другом состоянии духа, и что бы вы ни сказали, я всё знаю наперед. Я давно взяла вашу судьбу в соображение, Дмитрий Федорович, я слежу за нею и изучаю ее... О, поверьте, что я опытный душевный доктор, Дмитрий Федорович.
“Madam, if you are an experienced doctor, I’m certainly an experienced patient,” said Mitya, with an effort to be polite, “and I feel that if you are watching over my destiny in this way, you will come to my help in my ruin, and so allow me, at least to explain to you the plan with which I have ventured to come to you ... and what I am hoping of you.... I have come, madam—”
— Сударыня, если вы опытный доктор, то я зато опытный больной, — слюбезничал через силу Митя, — и предчувствую, что если вы уж так следите за судьбой моею, то и поможете ей в ее гибели, но для этого позвольте мне наконец изложить пред вами тот план, с которым я рискнул явиться... и то, чего от вас ожидаю... Я пришел, сударыня...
“Don’t explain it. It’s of secondary importance. But as for help, you’re not the first I have helped, Dmitri Fyodorovitch. You have most likely heard of my cousin, Madame Belmesov. Her husband was ruined, ‘had come to grief,’ as you characteristically express it, Dmitri Fyodorovitch. I recommended him to take to horse-breeding, and now he’s doing well. Have you any idea of horse-breeding, Dmitri Fyodorovitch?”
— Не излагайте, это второстепенность. А насчет помощи, я не первому вам помогаю, Дмитрий Федорович. Вы, вероятно, слышали о моей кузине Бельмесовой, ее муж погибал, провалился, как вы характерно выразились, Дмитрий Федорович, и что же, я указала ему на коннозаводство, и он теперь процветает. Вы имеете понятие о коннозаводстве, Дмитрий Федорович?
“Not the faintest, madam; ah, madam, not the faintest!” cried Mitya, in nervous impatience, positively starting from his seat. “I simply implore you, madam, to listen to me. Only give me two minutes of free speech that I may just explain to you everything, the whole plan with which I have come. Besides, I am short of time. I’m in a fearful hurry,” Mitya cried hysterically, feeling that she was just going to begin talking again, and hoping to cut her short. “I have come in despair ... in the last gasp of despair, to beg you to lend me the sum of three thousand, a loan, but on safe, most safe security, madam, with the most trustworthy guarantees! Only let me explain—”
— Ни малейшего, сударыня, — ох, сударыня, ни малейшего! — вскричел в нервном нетерпении Митя и даже поднялся было с места. — Я только умоляю вас, сударыня, меня выслушать, дайте мне только две минуты свободного разговора, чтоб я мог сперва изложить вам всё, весь проект, с которым пришел. К тому же мне нужно время, я ужасно спешу! — прокричал истерически Митя, почувствовав, что она сейчас опять начнет говорить, и в надежде перекричать ее. — Я пришел в отчаянии... в последней степени отчаяния, чтобы просить у вас взаймы денег три тысячи, взаймы, но под верный, под вернейший залог, сударыня, под вернейшее обеспечение! Позвольте только изложить.
“You must tell me all that afterwards, afterwards!” Madame Hohlakov with a gesture demanded silence in her turn, “and whatever you may tell me, I know it all beforehand; I’ve told you so already. You ask for a certain sum, for three thousand, but I can give you more, immeasurably more, I will save you, Dmitri Fyodorovitch, but you must listen to me.”
— Это вы всё потом, потом! — замахала на него рукой в свою очередь госпожа Хохлакова, — да и все, что бы вы ни сказали, я знаю всё наперед, я уже говорила вам это. Вы просите какой-то суммы, вам нужны три тысячи, но я вам дам больше, безмерно больше, я вас спасу, Дмитрий Федорович, но надо, чтобы вы меня послушались!
Mitya started from his seat again.
Митя так и прянул опять с места.
“Madam, will you really be so good!” he cried, with strong feeling. “Good God, you’ve saved me! You have saved a man from a violent death, from a bullet.... My eternal gratitude—”
— Сударыня, неужто вы так добры! — вскричал он с чрезвычайным чувством. — Господи, вы спасли меня. Вы спасаете человека, сударыня, от насильственной смерти, от пистолета... Вечная благодарность моя...
“I will give you more, infinitely more than three thousand!” cried Madame Hohlakov, looking with a radiant smile at Mitya’s ecstasy.
— Я вам дам бесконечно, бесконечно больше, чем три тысячи! — прокричала госпожа Хохлакова, с сияющею улыбкой смотря на восторг Мити.
“Infinitely? But I don’t need so much. I only need that fatal three thousand, and on my part I can give security for that sum with infinite gratitude, and I propose a plan which—”
— Бесконечно? Но столько и не надо. Необходимы только эти роковые для меня три тысячи, а я со своей стороны пришел гарантировать вам эту сумму с бесконечною благодарностью и предлагаю вам план, который...
“Enough, Dmitri Fyodorovitch, it’s said and done.” Madame Hohlakov cut him short, with the modest triumph of beneficence: “I have promised to save you, and I will save you. I will save you as I did Belmesov. What do you think of the gold-mines, Dmitri Fyodorovitch?”
— Довольно, Дмитрий Федорович, сказано и сделано, — отрезала госпожа Хохлакова с целомудренным торжеством благодетельницы. — Я обещала вас спасти и спасу. Я вас спасу, как и Бельмесова. Что думаете вы о золотых приисках, Дмитрий Федорович?
“Of the gold-mines, madam? I have never thought anything about them.”
— О золотых приисках, сударыня! Я никогда ничего о них не думал.
“But I have thought of them for you. Thought of them over and over again. I have been watching you for the last month. I’ve watched you a hundred times as you’ve walked past, saying to myself: that’s a man of energy who ought to be at the gold-mines. I’ve studied your gait and come to the conclusion: that’s a man who would find gold.”
— А зато я за вас думала! Думала и передумала! Я уже целый месяц слежу за вами с этою целью. Я сто раз смотрела на вас, когда вы проходили, и повторяла себе: вот энергический человек, которому надо на прииски. Я изучила даже походку вашу и решила: этот человек найдет много приисков.
“From my gait, madam?” said Mitya, smiling.
— По походке, сударыня? — улыбнулся Митя.
“Yes, from your gait. You surely don’t deny that character can be told from the gait, Dmitri Fyodorovitch? Science supports the idea. I’m all for science and realism now. After all this business with Father Zossima, which has so upset me, from this very day I’m a realist and I want to devote myself to practical usefulness. I’m cured. ‘Enough!’ as Turgenev says.”
— А что ж, и по походке. Что же, неужели вы отрицаете, что можно по походке узнавать характер, Дмитрий Федорович? Естественные науки подтверждают то же самое. О, я теперь реалистка, Дмитрий Федорович. Я с сегодняшнего дня, после всей этой истории в монастыре, которая меня так расстроила, совершенная реалистка и хочу броситься в практическую деятельность. Я излечена. Довольно! как сказал Тургенев .
“But, madam, the three thousand you so generously promised to lend me—”
— Но сударыня, эти три тысячи, которыми вы так великодушно меня обещали ссудить...
“It is yours, Dmitri Fyodorovitch,” Madame Hohlakov cut in at once. “The money is as good as in your pocket, not three thousand, but three million, Dmitri Fyodorovitch, in less than no time. I’ll make you a present of the idea: you shall find gold-mines, make millions, return and become a leading man, and wake us up and lead us to better things. Are we to leave it all to the Jews? You will found institutions and enterprises of all sorts. You will help the poor, and they will bless you. This is the age of railways, Dmitri Fyodorovitch. You’ll become famous and indispensable to the Department of Finance, which is so badly off at present. The depreciation of the rouble keeps me awake at night, Dmitri Fyodorovitch; people don’t know that side of me—”
— Вас не минуют, Дмитрий Федорович, — тотчас же перерезала госпожа Хохлакова, — эти три тысячи всё равно что у вас в кармане, и не три тысячи, а три миллиона, Дмитрий Федорович, в самое короткое время! Я вам скажу вашу идею: вы отыщете прииски, наживете миллионы, воротитесь и станете деятелем, будете и нас двигать, направляя к добру. Неужели же всё предоставить жидам? Вы будете строить здания и разные предприятия. Вы будете помогать бедным, а те вас благословлять. Нынче век железных дорог, Дмитрии Федорович. Вы станете известны и необходимы министерству финансов, которое теперь так нуждается. Падение нашего кредитного рубля не дает мне спать , Дмитрий Федорович, с этой стороны меня мало знают...
“Madam, madam!” Dmitri interrupted with an uneasy presentiment. “I shall indeed, perhaps, follow your advice, your wise advice, madam.... I shall perhaps set off ... to the gold-mines.... I’ll come and see you again about it ... many times, indeed ... but now, that three thousand you so generously ... oh, that would set me free, and if you could to-day ... you see, I haven’t a minute, a minute to lose to-day—”
— Сударыня, сударыня! — в каком-то беспокойном предчувствии прервал опять Дмитрий Федорович, — я весьма и весьма, может быть, последую вашему совету, умному совету вашему, сударыня, и отправлюсь, может быть, туда... на эти прииски... и еще раз приду к вам говорить об этом... даже много раз... но теперь эти три тысячи, которые вы так великодушно... О, они бы развязали меня, и если можно сегодня... То есть, видите ли у меня теперь ни часу, ни часу времени...
“Enough, Dmitri Fyodorovitch, enough!” Madame Hohlakov interrupted emphatically. “The question is, will you go to the gold-mines or not; have you quite made up your mind? Answer yes or no.”
— Довольно, Дмитрий Федорович, довольно! — настойчиво прервала госпожа Хохлакова — Вопрос: едете вы на прииски или нет, решились ли вы вполне, отвечайте математически.
“I will go, madam, afterwards.... I’ll go where you like ... but now—”
— Еду, сударыня, потом... Я поеду, куда хотите, сударыня, но теперь...
“Wait!” cried Madame Hohlakov. And jumping up and running to a handsome bureau with numerous little drawers, she began pulling out one drawer after another, looking for something with desperate haste.
— Подождите же! — крикнула госпожа Хохлакова, вскочила и бросилась к своему великолепному бюро с бесчисленными ящичками и начала выдвигать один ящик за другим, что-то отыскивая и ужасно торопясь.
“The three thousand,” thought Mitya, his heart almost stopping, “and at the instant ... without any papers or formalities ... that’s doing things in gentlemanly style! She’s a splendid woman, if only she didn’t talk so much!”
«Три тысячи! — подумал, замирая, Митя, — и это сейчас, безо всяких бумаг, без акта... о, это по-джентльменски! Великолепная женщина и если бы только не так разговорчива... »
“Here!” cried Madame Hohlakov, running back joyfully to Mitya, “here is what I was looking for!”
— Вот! — вскрикнула в радости госпожа Хохлакова, возвращаясь к Мите, — вот что я искала!
It was a tiny silver ikon on a cord, such as is sometimes worn next the skin with a cross.
Это был крошечный серебряный образок на шнурке, из тех, какие носят иногда вместе с нательным крестом.
“This is from Kiev, Dmitri Fyodorovitch,” she went on reverently, “from the relics of the Holy Martyr, Varvara. Let me put it on your neck myself, and with it dedicate you to a new life, to a new career.”
— Это из Киева, Дмитрий Федорович, — с благоговением продолжала она, — от мощей Варвары-великомученицы. Позвольте мне самой вам надеть на шею и тем благословить вас на новую жизнь и на новые подвиги.
And she actually put the cord round his neck, and began arranging it. In extreme embarrassment, Mitya bent down and helped her, and at last he got it under his neck-tie and collar through his shirt to his chest.
И она действительно накинула ему образок на шею и стала было вправлять его. Митя в большом смущении принагнулся и стал ей помогать и наконец вправил себе образок чрез галстук и ворот рубашки на грудь.
“Now you can set off,” Madame Hohlakov pronounced, sitting down triumphantly in her place again.
— Вот теперь вы можете ехать! — произнесла госпожа Хохлакова, торжественно садясь опять на место.
“Madam, I am so touched. I don’t know how to thank you, indeed ... for such kindness, but ... If only you knew how precious time is to me.... That sum of money, for which I shall be indebted to your generosity.... Oh, madam, since you are so kind, so touchingly generous to me,” Mitya exclaimed impulsively, “then let me reveal to you ... though, of course, you’ve known it a long time ... that I love somebody here.... I have been false to Katya ... Katerina Ivanovna I should say.... Oh, I’ve behaved inhumanly, dishonorably to her, but I fell in love here with another woman ... a woman whom you, madam, perhaps, despise, for you know everything already, but whom I cannot leave on any account, and therefore that three thousand now—”
— Сударыня, я так тронут... и не знаю, как даже благодарить, за такие чувства, но... если бы вы знали как мне дорого теперь время!.. Эта сумма, которую я столь жду от вашего великодушия... О сударыня, если уж вы так добры, так трогательно великодушны ко мне, — воскликнул вдруг во вдохновении Митя, — то позвольте мне вам открыть... что, впрочем, вы давно уже знаете... что я люблю здесь одно существо... Я изменил Кате... Катерине Ивановне, я хочу сказать. О, я был бесчеловечен и бесчестен пред нею, но я здесь полюбил другую... одну женщину, сударыня, может быть презираемую вами, потому что вы всё уже знаете, но которую я никак не могу оставить, никак, а потому теперь, эти три тысячи...
“Leave everything, Dmitri Fyodorovitch,” Madame Hohlakov interrupted in the most decisive tone. “Leave everything, especially women. Gold-mines are your goal, and there’s no place for women there. Afterwards, when you come back rich and famous, you will find the girl of your heart in the highest society. That will be a modern girl, a girl of education and advanced ideas. By that time the dawning woman question will have gained ground, and the new woman will have appeared.”
— Оставьте всё, Дмитрий Федорович! — самым решительным тоном перебила госпожа Хохлакова. — Оставьте, и особенно женщин. Ваша цель — прииски, а женщин туда незачем везти. Потом, когда вы возвратитесь в богатстве и славе, вы найдете себе подругу сердца в самом высшем обществе. Это будет девушка современная, с познаниями и без предрассудков. К тому времени, как раз созреет теперь начавшийся женский вопрос, и явится новая женщина...
“Madam, that’s not the point, not at all....” Mitya clasped his hands in entreaty.
— Сударыня, это не то, не то... — сложил было, умоляя руки Дмитрий Федорович.
“Yes, it is, Dmitri Fyodorovitch, just what you need; the very thing you’re yearning for, though you don’t realize it yourself. I am not at all opposed to the present woman movement, Dmitri Fyodorovitch. The development of woman, and even the political emancipation of woman in the near future—that’s my ideal. I’ve a daughter myself, Dmitri Fyodorovitch, people don’t know that side of me. I wrote a letter to the author, Shtchedrin, on that subject. He has taught me so much, so much about the vocation of woman. So last year I sent him an anonymous letter of two lines: ‘I kiss and embrace you, my teacher, for the modern woman. Persevere.’ And I signed myself, ‘A Mother.’ I thought of signing myself ‘A contemporary Mother,’ and hesitated, but I stuck to the simple ‘Mother’; there’s more moral beauty in that, Dmitri Fyodorovitch. And the word ‘contemporary’ might have reminded him of ‘The Contemporary’—a painful recollection owing to the censorship.... Good Heavens, what is the matter!”
— То самое, Дмитрий Федорович, именно то, что вам надо, чего вы жаждете, сами не зная того. Я вовсе не прочь от теперешнего женского вопроса, Дмитрий Федорович. Женское развитие и даже политическая роль женщины в самом ближайшем будущем — вот мой идеал У меня у самой дочь, Дмитрий Федорович, и с этой стороны меня мало знают. Я написала по этому поводу писателю Щедрину . Этот писатель мне столько указал, столько указал в назначении женщины, что я отправила ему прошлого года анонимное письмо в две строки: «Обнимаю и целую вас, мой писатель, за современную женщину, продолжайте». И подписалась: «мать». Я хотела было подписаться «современная мать» и колебалась, но остановилась просто на матери: больше красоты нравственной, Дмитрий Федорович, да и слово «современная» напомнило бы им «Современник» — воспоминание для них горькое ввиду нынешней цензуры... Ах, боже мой, что с вами?
“Madam!” cried Mitya, jumping up at last, clasping his hands before her in helpless entreaty. “You will make me weep if you delay what you have so generously—”
— Сударыня, — вскочил наконец Митя, складывая пред ней руки ладонями в бессильной мольбе, — вы меня заставите заплакать, сударыня, если будете откладывать то, что так великодушно...
“Oh, do weep, Dmitri Fyodorovitch, do weep! That’s a noble feeling ... such a path lies open before you! Tears will ease your heart, and later on you will return rejoicing. You will hasten to me from Siberia on purpose to share your joy with me—”
— И поплачьте, Дмитрий Федорович, поплачьте! Это прекрасные чувства... вам предстоит такой путь! Слезы облегчат вас, потом возвратитесь и будете радоваться. Нарочно прискачете ко мне из Сибири, чтобы со мной порадоваться...
“But allow me, too!” Mitya cried suddenly. “For the last time I entreat you, tell me, can I have the sum you promised me to-day, if not, when may I come for it?”
— Но позвольте же и мне, — завопил вдруг Митя, — в последний раз умоляю вас, скажите, могу я получить от вас сегодня эту обещанную сумму? Если же нет, то когда именно мне явиться за ней?
“What sum, Dmitri Fyodorovitch?”
— Какую сумму, Дмитрий Федорович?
“The three thousand you promised me ... that you so generously—”
— Обещанные вами три тысячи... которые вы так великодушно...
“Three thousand? Roubles? Oh, no, I haven’t got three thousand,” Madame Hohlakov announced with serene amazement. Mitya was stupefied.
— Три тысячи? Это рублей? Ох нет, у меня нет трех тысяч, — с каким-то спокойным удивлением произнесла госпожа Хохлакова. Митя обомлел...
“Why, you said just now ... you said ... you said it was as good as in my hands—”
— Как же вы... сейчас... вы сказали... вы выразились даже, что они всё равно как у меня в кармане...
“Oh, no, you misunderstood me, Dmitri Fyodorovitch. In that case you misunderstood me. I was talking of the gold-mines. It’s true I promised you more, infinitely more than three thousand, I remember it all now, but I was referring to the gold-mines.”
— Ох нет, вы меня не так поняли, Дмитрий Федорович. Если так, то вы не поняли меня. Я говорила про прииски... Правда, я вам обещала больше, бесконечно больше, чем три тысячи, я теперь всё припоминаю, но я имела в виду одни прииски.
“But the money? The three thousand?” Mitya exclaimed, awkwardly.
— А деньги? А три тысячи? — нелепо воскликнул Дмитрий Федорович.
“Oh, if you meant money, I haven’t any. I haven’t a penny, Dmitri Fyodorovitch. I’m quarreling with my steward about it, and I’ve just borrowed five hundred roubles from Miüsov, myself. No, no, I’ve no money. And, do you know, Dmitri Fyodorovitch, if I had, I wouldn’t give it to you. In the first place I never lend money. Lending money means losing friends. And I wouldn’t give it to you particularly. I wouldn’t give it you, because I like you and want to save you, for all you need is the gold-mines, the gold-mines, the gold-mines!”
— О, если вы разумели деньги, то у меня их нет. У меня теперь совсем нет денег, Дмитрий Федорович, я как раз воюю теперь с моим управляющим и сама на днях заняла пятьсот рублей у Миусова. Нет, нет, денег у меня нет. И знаете, Дмитрий Федорович, если б у меня даже и были, я бы вам не дала. Во-первых, я никому не даю взаймы. Дать взаймы значит поссориться. Но вам, вам я особенно бы не дала, любя вас, не дала бы, чтобы спасти вас, не дала бы, потому что вам нужно только одно: прииски, прииски и прииски!..
“Oh, the devil!” roared Mitya, and with all his might brought his fist down on the table. “Aie! Aie!” cried Madame Hohlakov, alarmed, and she flew to the other end of the drawing-room.
— О, чтобы черт!.. — взревел вдруг Митя и изо всех сил ударил кулаком по столу. — А-ай! — закричала Хохлакова в испуге и отлетела в другой конец гостиной.
Mitya spat on the ground, and strode rapidly out of the room, out of the house, into the street, into the darkness! He walked like one possessed, and beating himself on the breast, on the spot where he had struck himself two days previously, before Alyosha, the last time he saw him in the dark, on the road. What those blows upon his breast signified, on that spot, and what he meant by it—that was, for the time, a secret which was known to no one in the world, and had not been told even to Alyosha. But that secret meant for him more than disgrace; it meant ruin, suicide. So he had determined, if he did not get hold of the three thousand that would pay his debt to Katerina Ivanovna, and so remove from his breast, from that spot on his breast, the shame he carried upon it, that weighed on his conscience. All this will be fully explained to the reader later on, but now that his last hope had vanished, this man, so strong in appearance, burst out crying like a little child a few steps from the Hohlakovs’ house. He walked on, and not knowing what he was doing, wiped away his tears with his fist. In this way he reached the square, and suddenly became aware that he had stumbled against something. He heard a piercing wail from an old woman whom he had almost knocked down.
Митя плюнул и быстрыми шагами вышел из комнаты, из дому, на улицу, в темноту! Он шел как помешанный, ударяя себя по груди, по тому самому месту груди, по которому ударял себя два дня тому назад пред Алешей, когда виделся с ним в последний раз вечером, в темноте, на дороге. Что означало это битье себя по груди по этому месту и на что он тем хотел указать — это была пока еще тайна, которую не знал никто в мире, которую он не открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой заключался для него более чем позор, заключались гибель и самоубийство, он так уж решил, если не достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей груди, «с того места груди» позор, который он носил на ней и который так давил его совесть. Всё это вполне объяснится читателю впоследствии, но теперь, после того как исчезла последняя надежда его, этот, столь сильный физически человек, только что прошел несколько шагов от дому Хохлаковой, вдруг залился слезами, как малый ребенок. Он шел и в забытьи утирал кулаком слезы Так вышел он на площадь и вдруг почувствовал, что наткнулся на что-то всем телом. Раздался пискливый вой какой-то старушонки, которую он чуть не опрокинул.
“Good Lord, you’ve nearly killed me! Why don’t you look where you’re going, scapegrace?”
— Господи, чуть не убил! Чего зря шагаешь, сорванец!
“Why, it’s you!” cried Mitya, recognizing the old woman in the dark. It was the old servant who waited on Samsonov, whom Mitya had particularly noticed the day before.
— Как, это вы? — вскричал Митя, разглядев в темноте старушонку. Это была та самая старая служанка, которая прислуживала Кузьме Самсонову и которую слишком заметил вчера Митя.
“And who are you, my good sir?” said the old woman, in quite a different voice. “I don’t know you in the dark.”
— А вы сами кто таковы, батюшка? — совсем другим голосом проговорила старушка, — не признать мне вас в темноте-то.
“You live at Kuzma Kuzmitch’s. You’re the servant there?”
— Вы у Кузьмы Кузьмича живете, ему прислуживаете?
“Just so, sir, I was only running out to Prohoritch’s.... But I don’t know you now.”
— Точно так, батюшка, сейчас только к Прохорычу сбегала... Да чтой-то я вас всё признать не могу?
“Tell me, my good woman, is Agrafena Alexandrovna there now?” said Mitya, beside himself with suspense. “I saw her to the house some time ago.”
— Скажите, матушка, Аграфена Александровна у вас теперь? — вне себя от ожидания произнес Митя — Давеча я ее сам проводил.
“She has been there, sir. She stayed a little while, and went off again.”
— Была, батюшка, приходила, посидела время и ушла.
“What? Went away?” cried Mitya. “When did she go?”
— Как? Ушла? — вскричал Митя.— Когда ушла?
“Why, as soon as she came. She only stayed a minute. She only told Kuzma Kuzmitch a tale that made him laugh, and then she ran away.”
— Да в ту пору и ушла же, минутку только и побыла у нас. Кузьме Кузьмичу сказку одну рассказала, рассмешила его, да и убежала.
“You’re lying, damn you!” roared Mitya.
— Врешь, проклятая! — завопил Митя.
“Aie! Aie!” shrieked the old woman, but Mitya had vanished. He ran with all his might to the house where Grushenka lived. At the moment he reached it, Grushenka was on her way to Mokroe. It was not more than a quarter of an hour after her departure.
— А-ай! — закричала старушонка, но Мити и след простыл, он побежал что было силы в дом Морозовой. Это именно было то время, когда Грушенька укатила в Мокрое, прошло не более четверти часа после ее отъезда.
Fenya was sitting with her grandmother, the old cook, Matryona, in the kitchen when “the captain” ran in. Fenya uttered a piercing shriek on seeing him.
Феня сидела со своею бабушкой, кухаркой Матреной, в кухне, когда вдруг вбежал «капитан». Увидав его, Феня закричала благим матом.
“You scream?” roared Mitya, “where is she?”
— Кричишь? — завопил Митя.— Где она?
But without giving the terror-stricken Fenya time to utter a word, he fell all of a heap at her feet.
— Но не дав ответить еще слова обомлевшей от страху Фене, он вдруг повалился ей в ноги:
“Fenya, for Christ’s sake, tell me, where is she?”
— Феня, ради господа Христа нашего, скажи, где она?
“I don’t know. Dmitri Fyodorovitch, my dear, I don’t know. You may kill me but I can’t tell you.” Fenya swore and protested. “You went out with her yourself not long ago—”
— Батюшка, ничего не знаю, голубчик Дмитрий Федорович, ничего не знаю, хоть убейте, ничего не знаю,— заклялась-забожилась Феня,— сами вы давеча с ней пошли...
“She came back!”
— Она назад пришла!
“Indeed she didn’t. By God I swear she didn’t come back.”
— Голубчик, не приходила, богом клянусь, не приходила!
“You’re lying!” shouted Mitya. “From your terror I know where she is.”
— Врешь, — вскричал Митя, — уж по одному твоему испугу знаю, где она!..
He rushed away. Fenya in her fright was glad she had got off so easily. But she knew very well that it was only that he was in such haste, or she might not have fared so well. But as he ran, he surprised both Fenya and old Matryona by an unexpected action. On the table stood a brass mortar, with a pestle in it, a small brass pestle, not much more than six inches long. Mitya already had opened the door with one hand when, with the other, he snatched up the pestle, and thrust it in his side-pocket.
Он бросился вон. Испуганная Феня рада была, что дешево отделалась, но очень хорошо поняла, что ему было только некогда, а то бы ей, может, несдобровать. Но убегая, он всё же удивил и Феню, и старуху Матрену одною самою неожиданною выходкой: на столе стояла медная ступка, а в ней пестик, небольшой медный пестик, в четверть аршина всего длиною. Митя, выбегая и уже отворив одною рукой дверь, другою вдруг на лету выхватил пестик из ступки и сунул себе в боковой карман, с ним и был таков.
“Oh, Lord! He’s going to murder some one!” cried Fenya, flinging up her hands.
— Ах господи, он убить кого хочет! — всплеснула руками Феня.