But Dmitri Fyodorovitch was speeding along the road. It was a little more than twenty versts to Mokroe, but Andrey’s three horses galloped at such a pace that the distance might be covered in an hour and a quarter. The swift motion revived Mitya. The air was fresh and cool, there were big stars shining in the sky. It was the very night, and perhaps the very hour, in which Alyosha fell on the earth, and rapturously swore to love it for ever and ever.
А Дмитрий Федорович летел по дороге. До Мокрого было двадцать верст с небольшим, но тройка Андреева скакала так, что могла поспеть в час с четвертью. Быстрая езда как бы вдруг освежила Митю. Воздух был свежий и холодноватый, на чистом небе сияли крупные звезды. Это была та самая ночь, а может, и тот самый час, когда Алеша, упав на землю, «исступленно клялся любить ее во веки веков».
All was confusion, confusion, in Mitya’s soul, but although many things were goading his heart, at that moment his whole being was yearning for her, his queen, to whom he was flying to look on her for the last time. One thing I can say for certain; his heart did not waver for one instant. I shall perhaps not be believed when I say that this jealous lover felt not the slightest jealousy of this new rival, who seemed to have sprung out of the earth. If any other had appeared on the scene, he would have been jealous at once, and would perhaps have stained his fierce hands with blood again. But as he flew through the night, he felt no envy, no hostility even, for the man who had been her first lover.... It is true he had not yet seen him.
Но смутно, очень смутно было в душе Мити, и хоть многое терзало теперь его душу, но в этот момент всё существо его неотразимо устремилось лишь к ней, к его царице, к которой летел он, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Скажу лишь одно: даже и не спорило сердце его ни минуты. Не поверят мне, может быть, если скажу, что этот ревнивец не ощущал к этому новому человеку, новому сопернику, выскочившему из-под земли, к этому «офицеру» ни малейшей ревности. Ко всякому другому, явись такой, приревновал бы тотчас же и, может, вновь бы намочил свои страшные руки кровью, а к этому, к этому «ее первому», не ощущал он теперь, летя на своей тройке, не только ревнивой ненависти, но даже враждебного чувства — правда, еще не видал его.
“Here there was no room for dispute: it was her right and his; this was her first love which, after five years, she had not forgotten; so she had loved him only for those five years, and I, how do I come in? What right have I? Step aside, Mitya, and make way! What am I now? Now everything is over apart from the officer—even if he had not appeared, everything would be over ...”
«Тут уж бесспорно, тут право ее и его; тут ее первая любовь, которую она в пять лет не забыла: значит, только его и любила в эти пять лет, а я-то, я зачем тут подвернулся? Что я-то тут и при чем? Отстранись, Митя, и дай дорогу! Да и что я теперь? Теперь уж и без офицера всё кончено, хотя бы и не явился он вовсе, то всё равно всё было бы кончено...»
These words would roughly have expressed his feelings, if he had been capable of reasoning. But he could not reason at that moment. His present plan of action had arisen without reasoning. At Fenya’s first words, it had sprung from feeling, and been adopted in a flash, with all its consequences. And yet, in spite of his resolution, there was confusion in his soul, an agonizing confusion: his resolution did not give him peace. There was so much behind that tortured him. And it seemed strange to him, at moments, to think that he had written his own sentence of death with pen and paper: “I punish myself,” and the paper was lying there in his pocket, ready; the pistol was loaded; he had already resolved how, next morning, he would meet the first warm ray of “golden-haired Phœbus.” And yet he could not be quit of the past, of all that he had left behind and that tortured him. He felt that miserably, and the thought of it sank into his heart with despair. There was one moment when he felt an impulse to stop Andrey, to jump out of the cart, to pull out his loaded pistol, and to make an end of everything without waiting for the dawn. But that moment flew by like a spark. The horses galloped on, “devouring space,” and as he drew near his goal, again the thought of her, of her alone, took more and more complete possession of his soul, chasing away the fearful images that had been haunting it. Oh, how he longed to look upon her, if only for a moment, if only from a distance!
Вот в каких словах он бы мог приблизительно изложить свои ощущения, если бы только мог рассуждать. Но он уже не мог тогда рассуждать. Вся теперешняя решимость его родилась без рассуждений, в один миг, была сразу почувствована и принята целиком со всеми последствиями еще давеча, у Фени, с первых слов ее. И все-таки, несмотря на всю принятую решимость, было смутно в душе его, смутно до страдания: не дала и решимость спокойствия. Слишком многое стояло сзади его и мучило. И странно было ему это мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор пером на бумаге: «казню себя и наказую»; и бумажка лежала тут, в кармане его, приготовленная; ведь уж заряжен пистолет, ведь уж решил же он, как встретит он завтра первый горячий луч «Феба златокудрого», а между тем с прежним, со всем стоявшим сзади и мучившим его, все-таки нельзя было рассчитаться, чувствовал он это до мучения, и мысль о том впивалась в его душу отчаянием. Было одно мгновение в пути, что ему вдруг захотелось остановить Андрея, выскочить из телеги, достать свой заряженный пистолет и покончить всё, не дождавшись и рассвета. Но мгновение это пролетело как искорка. Да и тройка летела, «пожирая пространство», и по мере приближения к цели опять-таки мысль о ней, о ней одной, всё сильнее и сильнее захватывала ему дух и отгоняла все остальные страшные призраки от его сердца. О, ему так хотелось поглядеть на нее, хоть мельком, хоть издали!
“She’s now with him,” he thought, “now I shall see what she looks like with him, her first love, and that’s all I want.” Never had this woman, who was such a fateful influence in his life, aroused such love in his breast, such new and unknown feeling, surprising even to himself, a feeling tender to devoutness, to self-effacement before her! “I will efface myself!” he said, in a rush of almost hysterical ecstasy.
«Она теперь с ним, ну вот и погляжу, как она теперь с ним, со своим прежним милым, и только этого мне и надо» И никогда еще не подымалось из груди его столько любви к этой роковой в судьбе его женщине, столько нового, не испытанного им еще никогда чувства, чувства неожиданной даже для него самого, чувства нежного до моления, до исчезновения пред ней. «И исчезну!» — проговорил он вдруг в припадке какого-то истерического восторга.
They had been galloping nearly an hour. Mitya was silent, and though Andrey was, as a rule, a talkative peasant, he did not utter a word, either. He seemed afraid to talk, he only whipped up smartly his three lean, but mettlesome, bay horses. Suddenly Mitya cried out in horrible anxiety:
Скакали уже почти час. Митя молчал, а Андрей, хотя и словоохотливый был мужик, тоже не вымолвил еще ни слова, точно опасался заговорить, и только живо погонял своих «одров», свою гнедую, сухопарую, но резвую тройку. Как вдруг Митя в страшном беспокойстве воскликнул:
“Andrey! What if they’re asleep?”
— Андрей! А что, если спят?
This thought fell upon him like a blow. It had not occurred to him before.
Ему это вдруг вспало на ум, а до сих пор он о том и не подумал.
“It may well be that they’re gone to bed, by now, Dmitri Fyodorovitch.”
— Надо думать, что уж легли, Дмитрий Федорович.
Mitya frowned as though in pain. Yes, indeed ... he was rushing there ... with such feelings ... while they were asleep ... she was asleep, perhaps, there too.... An angry feeling surged up in his heart.
Митя болезненно нахмурился: что, в самом деле, он прилетит... с такими чувствами... а они спят... спит и она, может быть, тут же... Злое чувство закипело в его сердце.
“Drive on, Andrey! Whip them up! Look alive!” he cried, beside himself.
— Погоняй, Андрей, катай, Андрей, живо! — закричал он в исступлении.
“But maybe they’re not in bed!” Andrey went on after a pause. “Timofey said they were a lot of them there—”
— А может, еще и не полегли, — рассудил, помолчав, Андрей. — Даве Тимофей сказывал, что там много их собралось...
“At the station?”
— На станции?
“Not at the posting-station, but at Plastunov’s, at the inn, where they let out horses, too.”
— Не в станции, а у Пластуновых, на постоялом дворе, вольная, значит, станция.
“I know. So you say there are a lot of them? How’s that? Who are they?” cried Mitya, greatly dismayed at this unexpected news.
— Знаю; так как же ты говоришь, что много? Где же много? Кто такие? — вскинулся Митя в страшной тревоге при неожиданном известии.
“Well, Timofey was saying they’re all gentlefolk. Two from our town—who they are I can’t say—and there are two others, strangers, maybe more besides. I didn’t ask particularly. They’ve set to playing cards, so Timofey said.”
— Да сказывал Тимофей, всё господа: из города двое, кто таковы — не знаю, только сказывал Тимофей, двое из здешних господ, да тех двое, будто бы приезжих, а может, и еще кто есть, не спросил я его толково. В карты, говорил, стали играть.
“So, maybe they’re not in bed if they’re at cards. It’s most likely not more than eleven.”
— Так вот, может, и не спят, коли в карты зачали. Думать надо, теперь всего одиннадцатый час в исходе, не более того.
“Quicker, Andrey! Quicker!” Mitya cried again, nervously.
— Погоняй, Андрей, погоняй! — нервно вскричал опять Митя.
“May I ask you something, sir?” said Andrey, after a pause. “Only I’m afraid of angering you, sir.”
— Что это, я вас спрошу, сударь, — помолчав начал снова Андрей, — вот только бы не осердить мне вас, боюсь, барин.
“What is it?”
— Чего тебе?
“Why, Fenya threw herself at your feet just now, and begged you not to harm her mistress, and some one else, too ... so you see, sir— It’s I am taking you there ... forgive me, sir, it’s my conscience ... maybe it’s stupid of me to speak of it—”
— Давеча Федосья Марковна легла вам в ноги, молила, барыню чтобы вам не сгубить и еще кого... так вот, сударь, что везу-то я вас туда... Простите, сударь, меня, так, от совести, может, глупо что сказал.
Mitya suddenly seized him by the shoulders from behind.
Митя вдруг схватил его сзади за плечи.
“Are you a driver?” he asked frantically.
— Ты ямщик? Ямщик? — начал он исступленно.
“Then you know that one has to make way. What would you say to a driver who wouldn’t make way for any one, but would just drive on and crush people? No, a driver mustn’t run over people. One can’t run over a man. One can’t spoil people’s lives. And if you have spoilt a life—punish yourself.... If only you’ve spoilt, if only you’ve ruined any one’s life—punish yourself and go away.”
— Знаешь ты, что надо дорогу давать. Что ямщик, так уж никому и дороги не дать, дави, дескать, я еду! Нет, ямщик, не дави! Нельзя давить человека, нельзя людям жизнь портить; а коли испортил жизнь — наказуй себя... если только испортил, если только загубил кому жизнь — казни себя и уйди.
These phrases burst from Mitya almost hysterically. Though Andrey was surprised at him, he kept up the conversation.
Всё это вырвалось у Мити как бы в совершенной истерике. Андрей хоть и подивился на барина, но разговор поддержал.
“That’s right, Dmitri Fyodorovitch, you’re quite right, one mustn’t crush or torment a man, or any kind of creature, for every creature is created by God. Take a horse, for instance, for some folks, even among us drivers, drive anyhow. Nothing will restrain them, they just force it along.”
— Правда это, батюшка Дмитрий Федорович, это вы правы, что не надо человека давить, тоже и мучить, равно как и всякую тварь, потому всякая тварь — она тварь созданная, вот хоть бы лошадь, потому другой ломит зря, хоша бы и наш ямщик... И удержу ему нет, так он и прет, прямо тебе так и прет.
“To hell?” Mitya interrupted, and went off into his abrupt, short laugh. “Andrey, simple soul,” he seized him by the shoulders again, “tell me, will Dmitri Fyodorovitch Karamazov go to hell, or not, what do you think?”
— Во ад? — перебил вдруг Митя и захохотал своим неожиданным коротким смехом. — Андрей, простая душа, — схватил он опять его крепко за плечи, — говори: попадет Дмитрий Федорович Карамазов во ад или нет, как по-твоему?
“I don’t know, darling, it depends on you, for you are ... you see, sir, when the Son of God was nailed on the Cross and died, He went straight down to hell from the Cross, and set free all sinners that were in agony. And the devil groaned, because he thought that he would get no more sinners in hell. And God said to him, then, ‘Don’t groan, for you shall have all the mighty of the earth, the rulers, the chief judges, and the rich men, and shall be filled up as you have been in all the ages till I come again.’ Those were His very words ...”
— Не знаю, голубчик, от вас зависит, потому вы у нас... Видишь, сударь, когда сын божий на кресте был распят и помер, то сошел он со креста прямо во ад и освободил всех грешников, которые мучились. И застонал ад об том, что уж больше, думал, к нему никто теперь не придет, грешников-то. И сказал тогда аду господь: «Не стони, аде, ибо приидут к тебе отселева всякие вельможи, управители, главные судьи и богачи, и будешь восполнен так же точно, как был во веки веков, до того времени, пока снова приду» .
“A peasant legend! Capital! Whip up the left, Andrey!”
Это точно, это было такое слово... — Народная легенда, великолепно! Стегни левую, Андрей!
“So you see, sir, who it is hell’s for,” said Andrey, whipping up the left horse, “but you’re like a little child ... that’s how we look on you ... and though you’re hasty-tempered, sir, yet God will forgive you for your kind heart.”
— Так вот, сударь, для кого ад назначен, — стегнул Андрей левую, — а вы у нас, сударь, всё одно как малый ребенок... так мы вас почитаем...
“And you, do you forgive me, Andrey?”
И хоть гневливы вы, сударь, это есть, но за простодушие ваше простит господь.
“What should I forgive you for, sir? You’ve never done me any harm.”
— А ты, ты простишь меня, Андрей? — Мне что же вас прощать, вы мне ничего не сделали.
“No, for every one, for every one, you here alone, on the road, will you forgive me for every one? Speak, simple peasant heart!”
— Нет, за всех, за всех ты один, вот теперь, сейчас, здесь, на дороге, простишь меня за всех? Говори, душа простолюдина!
“Oh, sir! I feel afraid of driving you, your talk is so strange.”
— Ох, сударь! Боязно вас и везти-то, странный какой-то ваш разговор...
But Mitya did not hear. He was frantically praying and muttering to himself.
Но Митя не расслышал. Он исступленно молился и дико шептал про себя.
“Lord, receive me, with all my lawlessness, and do not condemn me. Let me pass by Thy judgment ... do not condemn me, for I have condemned myself, do not condemn me, for I love Thee, O Lord. I am a wretch, but I love Thee. If Thou sendest me to hell, I shall love Thee there, and from there I shall cry out that I love Thee for ever and ever.... But let me love to the end.... Here and now for just five hours ... till the first light of Thy day ... for I love the queen of my soul ... I love her and I cannot help loving her. Thou seest my whole heart.... I shall gallop up, I shall fall before her and say, ‘You are right to pass on and leave me. Farewell and forget your victim ... never fret yourself about me!’”
— Господи, прими меня во всем моем беззаконии, но не суди меня. Пропусти мимо без суда твоего... Не суди, потому что я сам осудил себя; не суди, потому что люблю тебя, господи! Мерзок сам, а люблю тебя: во ад пошлешь, и там любить буду и оттуда буду кричать, что люблю тебя во веки веков... Но дай и мне долюбить... здесь, теперь долюбить, всего пять часов до горячего луча твоего... Ибо люблю царицу души моей. Люблю и не могу не любить. Сам видишь меня всего. Прискачу, паду пред нею: права ты, что мимо меня прошла... Прощай и забудь твою жертву, не тревожь себя никогда!
“Mokroe!” cried Andrey, pointing ahead with his whip.
— Мокрое! — крикнул Андрей, указывая вперед кнутом.
Through the pale darkness of the night loomed a solid black mass of buildings, flung down, as it were, in the vast plain. The village of Mokroe numbered two thousand inhabitants, but at that hour all were asleep, and only here and there a few lights still twinkled.
Сквозь бледный мрак ночи зачернелась вдруг твердая масса строений, раскинутых на огромном пространстве. Село Мокрое было в две тысячи душ, но в этот час всё оно уже спало, и лишь кое-где из мрака мелькали еще редкие огоньки.
“Drive on, Andrey, I come!” Mitya exclaimed, feverishly.
— Гони, гони, Андрей, еду! — воскликнул как бы в горячке Митя.
“They’re not asleep,” said Andrey again, pointing with his whip to the Plastunovs’ inn, which was at the entrance to the village. The six windows, looking on the street, were all brightly lighted up.
— Не спят! — проговорил опять Андрей, указывая кнутом на постоялый двор Пластуновых, стоявший сейчас же на въезде и в котором все шесть окон на улицу были ярко освещены.
“They’re not asleep,” Mitya repeated joyously. “Quicker, Andrey! Gallop! Drive up with a dash! Set the bells ringing! Let all know that I have come. I’m coming! I’m coming, too!”
— Не спят! — радостно подхватил Митя, — греми, Андрей, гони вскачь, звени, подкати с треском. Чтобы знали все, кто приехал! Я еду! Сам еду! — исступленно восклицал Митя.
Andrey lashed his exhausted team into a gallop, drove with a dash and pulled up his steaming, panting horses at the high flight of steps.
Андрей пустил измученную тройку вскачь и действительно с треском подкатил к высокому крылечку и осадил своих запаренных полузадохшихся коней.
Mitya jumped out of the cart just as the innkeeper, on his way to bed, peeped out from the steps curious to see who had arrived.
Митя соскочил с телеги, и как раз хозяин двора, правда уходивший уже спать, полюбопытствовал заглянуть с крылечка, кто это таков так подкатил.
“Trifon Borissovitch, is that you?”
— Трифон Борисыч, ты?
The innkeeper bent down, looked intently, ran down the steps, and rushed up to the guest with obsequious delight.
Хозяин нагнулся, вгляделся, стремглав сбежал с крылечка и в подобострастном восторге кинулся к гостю.
“Dmitri Fyodorovitch, your honor! Do I see you again?”
— Батюшка, Дмитрий Федорыч! Вас ли вновь видим?
Trifon Borissovitch was a thick-set, healthy peasant, of middle height, with a rather fat face. His expression was severe and uncompromising, especially with the peasants of Mokroe, but he had the power of assuming the most obsequious countenance, when he had an inkling that it was to his interest. He dressed in Russian style, with a shirt buttoning down on one side, and a full-skirted coat. He had saved a good sum of money, but was for ever dreaming of improving his position. More than half the peasants were in his clutches, every one in the neighborhood was in debt to him. From the neighboring landowners he bought and rented lands which were worked by the peasants, in payment of debts which they could never shake off. He was a widower, with four grown-up daughters. One of them was already a widow and lived in the inn with her two children, his grandchildren, and worked for him like a charwoman. Another of his daughters was married to a petty official, and in one of the rooms of the inn, on the wall could be seen, among the family photographs, a miniature photograph of this official in uniform and official epaulettes. The two younger daughters used to wear fashionable blue or green dresses, fitting tight at the back, and with trains a yard long, on Church holidays or when they went to pay visits. But next morning they would get up at dawn, as usual, sweep out the rooms with a birch-broom, empty the slops, and clean up after lodgers.
Этот Трифон Борисыч был плотный и здоровый мужик, среднего роста, с несколько толстоватым лицом, виду строгого и непримиримого, с мокринскими мужиками особенно, но имевший дар быстро изменять лицо свое на самое подобострастное выражение, когда чуял взять выгоду. Ходил по-русски, в рубахе с косым воротом и в поддевке, имел деньжонки значительные, но мечтал и о высшей роли неустанно. Половина с лишком мужиков была у него в когтях, все были ему должны кругом. Он арендовал у помещиков землю и сам покупал, а обработывали ему мужики эту землю за долг, из которого никогда не могли выйти. Был он вдов и имел четырех взрослых дочерей, одна была уже вдовой, жила у него с двумя малолетками, ему внучками, и работала на него как поденщица. Другая дочка-мужичка была замужем за чиновником, каким-то выслужившимся писаречком, и в одной из комнат постоялого двора на стенке можно было видеть в числе семейных фотографий, миниатюрнейшего размера, фотографию и этого чиновничка в мундире и в чиновных погонах. Две младшие дочери, в храмовой праздник али отправляясь куда в гости, надевали голубые или зеленые платья, сшитые по-модному, с обтяжкою сзади и с аршинным хвостом, но на другой же день утром, как и во всякий день, подымались чем свет и с березовыми вениками в руках выметали горницы, выносили помои и убирали сор после постояльцев.
In spite of the thousands of roubles he had saved, Trifon Borissovitch was very fond of emptying the pockets of a drunken guest, and remembering that not a month ago he had, in twenty-four hours, made two if not three hundred roubles out of Dmitri, when he had come on his escapade with Grushenka, he met him now with eager welcome, scenting his prey the moment Mitya drove up to the steps.
Несмотря на приобретенные уже тысячки, Трифон Борисыч очень любил сорвать с постояльца кутящего и, помня, что еще месяца не прошло, как он в одни сутки поживился от Дмитрия Федоровича, во время кутежа его с Грушенькой, двумя сотнями рубликов с лишком, если не всеми тремя, встретил его теперь радостно и стремительно, уже потому одному, как подкатил ко крыльцу его Митя, почуяв снова добычу.
“Dmitri Fyodorovitch, dear sir, we see you once more!”
— Батюшка, Дмитрий Федорович, вас ли вновь обретаем?
“Stay, Trifon Borissovitch,” began Mitya, “first and foremost, where is she?”
— Стой, Трифон Борисыч, — начал Митя, — прежде всего самое главное: где она?
“Agrafena Alexandrovna?” The inn-keeper understood at once, looking sharply into Mitya’s face. “She’s here, too ...” “With whom? With whom?” “Some strangers. One is an official gentleman, a Pole, to judge from his speech. He sent the horses for her from here; and there’s another with him, a friend of his, or a fellow traveler, there’s no telling. They’re dressed like civilians.”
— Аграфена Александровна? — тотчас понял хозяин, зорко вглядываясь в лицо Мити, да здесь и она пребывает — С кем, с кем? — Гости проезжие-с... Один-то чиновник, надоть быть из поляков, по разговору судя, он-то за ней и послал лошадей отсюдова; а другой с ним товарищ его али попутчик, кто разберет; по-штатски одеты...
“Well, are they feasting? Have they money?”
— Что же, кутят? Богачи?
“Poor sort of a feast! Nothing to boast of, Dmitri Fyodorovitch.”
— Какое кутят! Небольшая величина, Дмитрий Федорович.
“Nothing to boast of? And who are the others?”
— Небольшая? Ну, а другие?
“They’re two gentlemen from the town.... They’ve come back from Tcherny, and are putting up here. One’s quite a young gentleman, a relative of Mr. Miüsov, he must be, but I’ve forgotten his name ... and I expect you know the other, too, a gentleman called Maximov. He’s been on a pilgrimage, so he says, to the monastery in the town. He’s traveling with this young relation of Mr. Miüsov.”
— Из города эти, двое господ... Из Черней возвращались, да и остались... Один-то, молодой, надоть быть родственник господину Миусову, вот только как звать забыл... а другого, надо полагать, вы тоже знаете: помещик Максимов, на богомолье, говорит, заехал в монастырь ваш там, да вот с родственником этим молодым господина Миусова и ездит...
“Is that all?”
— Только и всех?
“Stay, listen, Trifon Borissovitch. Tell me the chief thing: What of her? How is she?”
— Стой, молчи, Трифон Борисыч, говори теперь самое главное: что она, как она?
“Oh, she’s only just come. She’s sitting with them.”
— Да вот давеча прибыла и сидит с ними.
“Is she cheerful? Is she laughing?”
— Весела? Смеется?
“No, I think she’s not laughing much. She’s sitting quite dull. She’s combing the young gentleman’s hair.”
— Нет, кажись, не очень смеется... Даже скучная совсем сидит, молодому человеку волосы расчесывала.
“The Pole—the officer?”
— Это поляку, офицеру?
“He’s not young, and he’s not an officer, either. Not him, sir. It’s the young gentleman that’s Mr. Miüsov’s relation ... I’ve forgotten his name.”
— Да какой же он молодой, да и не офицер он вовсе, нет, сударь, не ему, а миусовскому племяннику этому молодому-то... вот только имя забыл.
“That’s it, Kalganov!”
— Именно Калганов.
“All right. I’ll see for myself. Are they playing cards?”
— Хорошо, сам решу. В карты играют?
“They have been playing, but they’ve left off. They’ve been drinking tea, the official gentleman asked for liqueurs.”
— Играли, да перестали, чай отпила, наливки чиновник потребовал.
“Stay, Trifon Borissovitch, stay, my good soul, I’ll see for myself. Now answer one more question: are the gypsies here?”
— Стой, Трифон Борисыч, стой, душа, сам решу. Теперь отвечай самое главное: нет цыган?
“You can’t have the gypsies now, Dmitri Fyodorovitch. The authorities have sent them away. But we’ve Jews that play the cymbals and the fiddle in the village, so one might send for them. They’d come.”
— Цыган теперь вовсе не слышно, Дмитрий Федорович, согнало начальство, а вот жиды здесь есть, на цимбалах играют и на скрипках, в Рождественской, так это можно бы за ними хоша и теперь послать.
“Send for them. Certainly send for them!” cried Mitya. “And you can get the girls together as you did then, Marya especially, Stepanida, too, and Arina. Two hundred roubles for a chorus!”
Прибудут — Послать, непременно послать! — вскричал Митя.— А девок можно поднять как тогда, Марью особенно, Степаниду тоже, Арину. Двести рублей за хор!
“Oh, for a sum like that I can get all the village together, though by now they’re asleep. Are the peasants here worth such kindness, Dmitri Fyodorovitch, or the girls either? To spend a sum like that on such coarseness and rudeness! What’s the good of giving a peasant a cigar to smoke, the stinking ruffian! And the girls are all lousy. Besides, I’ll get my daughters up for nothing, let alone a sum like that. They’ve only just gone to bed, I’ll give them a kick and set them singing for you. You gave the peasants champagne to drink the other day, e—ech!”
— Да за этакие деньги я всё село тебе подыму, хоть и полегли теперь дрыхнуть. Да и стоят ли, батюшка 463 Дмитрий Федорович, здешние мужики такой ласки, али вот девки? Этакой подлости да грубости такую сумму определять! Ему ли, нашему мужику, цигарки курить, а ты им давал. Ведь от него смердит, от разбойника. А девки все, сколько их ни есть, вшивые. Да я своих дочерей тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только спать теперь, так я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю. Мужиков намедни шампанским поили, э-эх!
For all his pretended compassion for Mitya, Trifon Borissovitch had hidden half a dozen bottles of champagne on that last occasion, and had picked up a hundred-rouble note under the table, and it had remained in his clutches.
Трифон Борисыч напрасно сожалел Митю: он тогда у него сам с полдюжины бутылок шампанского утаил, а под столом сторублевую бумажку поднял и зажал себе в кулак. Так и осталась она у него в кулаке.
“Trifon Borissovitch, I sent more than one thousand flying last time I was here. Do you remember?”
— Трифон Борисыч, растряс я тогда не одну здесь тысячку. Помнишь?
“You did send it flying. I may well remember. You must have left three thousand behind you.”
— Растрясли, голубчик, как вас не вспомнить, три тысячки у нас небось оставили.
“Well, I’ve come to do the same again, do you see?”
— Ну, так и теперь с тем приехал, видишь?
And he pulled out his roll of notes, and held them up before the innkeeper’s nose.
И он вынул и поднес к самому носу хозяина свою пачку кредиток.
“Now, listen and remember. In an hour’s time the wine will arrive, savories, pies, and sweets—bring them all up at once. That box Andrey has got is to be brought up at once, too. Open it, and hand champagne immediately. And the girls, we must have the girls, Marya especially.”
— Теперь слушай и понимай: через час вино придет, закуски, пироги и конфеты — всё тотчас же туда наверх. Этот ящик, что у Андрея, туда тоже сейчас наверх, раскрыть и тотчас же шампанское подавать. А главное — девок, девок, и Марью чтобы непременно.
He turned to the cart and pulled out the box of pistols.
Он повернулся к телеге и вытащил из-под сиденья свой ящик с пистолетами.
“Here, Andrey, let’s settle. Here’s fifteen roubles for the drive, and fifty for vodka ... for your readiness, for your love.... Remember Karamazov!”
— Расчет, Андрей, принимай! Вот тебе пятнадцать рублей за тройку, а вот пятьдесят на водку... за готовность, за любовь твою.. Помни барина Карамазова!
“I’m afraid, sir,” faltered Andrey. “Give me five roubles extra, but more I won’t take. Trifon Borissovitch, bear witness. Forgive my foolish words ...”
— Боюсь я, барин... — заколебался Андрей, — пять рублей на чай пожалуйте, а больше не приму. Трифон Борисыч свидетелем. Уж простите глупое слово мое...
“What are you afraid of?” asked Mitya, scanning him. “Well, go to the devil, if that’s it!” he cried, flinging him five roubles. “Now, Trifon Borissovitch, take me up quietly and let me first get a look at them, so that they don’t see me. Where are they? In the blue room?”
— Чего боишься, — обмерил его взглядом Митя, — ну и черт с тобой, коли так! — крикнул он, бросая ему пять рублей. — Теперь, Трифон Борисыч, проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-наперво глазком глянуть, так чтоб они меня не заметили. Где они там, в голубой комнате?
Trifon Borissovitch looked apprehensively at Mitya, but at once obediently did his bidding. Leading him into the passage, he went himself into the first large room, adjoining that in which the visitors were sitting, and took the light away. Then he stealthily led Mitya in, and put him in a corner in the dark, whence he could freely watch the company without being seen. But Mitya did not look long, and, indeed, he could not see them, he saw her, his heart throbbed violently, and all was dark before his eyes.
Трифон Борисыч опасливо поглядел на Митю, но тотчас же послушно исполнил требуемое: осторожно провел его в сени, сам вошел в большую первую комнату, соседнюю с той, в которой сидели гости, и вынес из нее свечу Затем потихоньку ввел Митю и поставил его в углу, в темноте, откуда бы он мог свободно разглядеть собеседников ими не видимый. Но Митя недолго глядел, да и не мог разглядывать: он увидел ее, и сердце его застучало, в глазах помутилось.
She was sitting sideways to the table in a low chair, and beside her, on the sofa, was the pretty youth, Kalganov. She was holding his hand and seemed to be laughing, while he, seeming vexed and not looking at her, was saying something in a loud voice to Maximov, who sat the other side of the table, facing Grushenka. Maximov was laughing violently at something. On the sofa sat he, and on a chair by the sofa there was another stranger. The one on the sofa was lolling backwards, smoking a pipe, and Mitya had an impression of a stoutish, broad-faced, short little man, who was apparently angry about something. His friend, the other stranger, struck Mitya as extraordinarily tall, but he could make out nothing more. He caught his breath. He could not bear it for a minute, he put the pistol-case on a chest, and with a throbbing heart he walked, feeling cold all over, straight into the blue room to face the company.
Она сидела за столом сбоку, в креслах, а рядом с нею, на диване, хорошенький собою и еще очень молодой Калганов; она держала его за руку и, кажется, смеялась, а тот, не глядя на нее, что-то громко говорил, как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову. Максимов же чему-то очень смеялся. На диване сидел он, а подле дивана, на стуле, у стены, какой-то другой незнакомец. Тот, который сидел на диване развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой-то толстоватый и широколицый человечек, ростом, должно быть, невысокий и как будто на что-то сердитый. Товарищ же его, другой незнакомец, показался Мите что-то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть. Дух у него захватило. И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам.
“Aie!” shrieked Grushenka, the first to notice him.
— Аи! — взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая.