When the protocol had been signed, Nikolay Parfenovitch turned solemnly to the prisoner and read him the “Committal,” setting forth, that in such a year, on such a day, in such a place, the investigating lawyer of such-and-such a district court, having examined so-and-so (to wit, Mitya) accused of this and of that (all the charges were carefully written out) and having considered that the accused, not pleading guilty to the charges made against him, had brought forward nothing in his defense, while the witnesses, so-and-so, and so-and-so, and the circumstances such-and-such testify against him, acting in accordance with such-and-such articles of the Statute Book, and so on, has ruled, that, in order to preclude so-and-so (Mitya) from all means of evading pursuit and judgment he be detained in such-and-such a prison, which he hereby notifies to the accused and communicates a copy of this same “Committal” to the deputy prosecutor, and so on, and so on.
Когда подписан был протокол, Николай Парфенович торжественно обратился к обвиняемому и прочел ему «Постановление», гласившее, что такого-то года и такого-то дня, там-то, судебный следователь такого-то окружного суда, допросив такого-то (то есть Митю) в качестве обвиняемого в том-то и в том-то (все вины были тщательно прописаны) и принимая во внимание, что обвиняемый не признавая себя виновным во взводимых на него преступлениях, ничего в оправдание свое не представил, а между тем свидетели (такие-то) и обстоятельства (такие-то) его вполне уличают, руководствуясь такими-то и такими-то статьями «Уложения о наказаниях» и т. д., постановил: для пресечения такому-то (Мите) способов уклониться от следствия и суда, заключить его в такой-то тюремный замок, о чем обвиняемому объявить, а копию сего постановления товарищу прокурора сообщить и т. д., и т. д.
In brief, Mitya was informed that he was, from that moment, a prisoner, and that he would be driven at once to the town, and there shut up in a very unpleasant place. Mitya listened attentively, and only shrugged his shoulders.
Словом, Мите объявили, что он от сей минуты арестант и что повезут его сейчас в город, где и заключат в одно очень неприятное место. Митя, внимательно выслушав, вскинул только плечами.
“Well, gentlemen, I don’t blame you. I’m ready.... I understand that there’s nothing else for you to do.”
— Что ж, господа, я вас не виню, я готов... Понимаю, что вам ничего более не остается.
Nikolay Parfenovitch informed him gently that he would be escorted at once by the rural police officer, Mavriky Mavrikyevitch, who happened to be on the spot....
Николай Парфенович мягко изъяснил ему, что свезет его тотчас же становой пристав Маврикий Маврикиевич, который как раз теперь тут случился...
“Stay,” Mitya interrupted, suddenly, and impelled by uncontrollable feeling he pronounced, addressing all in the room:
— Стойте, — перебил вдруг Митя и с каким-то неудержимым чувством произнес, обращаясь ко всем в комнате.
“Gentlemen, we’re all cruel, we’re all monsters, we all make men weep, and mothers, and babes at the breast, but of all, let it be settled here, now, of all I am the lowest reptile! I’ve sworn to amend, and every day I’ve done the same filthy things. I understand now that such men as I need a blow, a blow of destiny to catch them as with a noose, and bind them by a force from without. Never, never should I have risen of myself! But the thunderbolt has fallen. I accept the torture of accusation, and my public shame, I want to suffer and by suffering I shall be purified. Perhaps I shall be purified, gentlemen? But listen, for the last time, I am not guilty of my father’s blood. I accept my punishment, not because I killed him, but because I meant to kill him, and perhaps I really might have killed him. Still I mean to fight it out with you. I warn you of that. I’ll fight it out with you to the end, and then God will decide. Good-by, gentlemen, don’t be vexed with me for having shouted at you during the examination. Oh, I was still such a fool then.... In another minute I shall be a prisoner, but now, for the last time, as a free man, Dmitri Karamazov offers you his hand. Saying good-by to you, I say it to all men.”
— Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех — пусть уж так будет решено теперь — из всех я самый подлый гад! Пусть! Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый день творил всё те же пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар судьбы, чтоб захватить его как в аркан и скрутить внешнею силой. Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром грянул. Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего, пострадать хочу и страданием очищусь! Ведь, может быть, и очищусь, господа, а? Но услышьте, однако, в последний раз: в крови отца моего не повинен! Принимаю казнь не за то, что убил его, а за то, что хотел убить и, может быть, в самом деле убил бы... Но все-таки я намерен с вами бороться и это вам возвещаю. Буду бороться с вами до последнего конца, а там решит бог! Прощайте, господа, не сердитесь, что я за допросом кричал на вас, о, я был тогда еще так глуп... Чрез минуту я арестант, и теперь, в последний раз, Дмитрий Карамазов, как свободный еще человек, протягивает вам свою руку. Прощаясь с вами, с людьми прощусь!..
His voice quivered and he stretched out his hand, but Nikolay Parfenovitch, who happened to stand nearest to him, with a sudden, almost nervous movement, hid his hands behind his back. Mitya instantly noticed this, and started. He let his outstretched hand fall at once. “The preliminary inquiry is not yet over,” Nikolay Parfenovitch faltered, somewhat embarrassed. “We will continue it in the town, and I, for my part, of course, am ready to wish you all success ... in your defense.... As a matter of fact, Dmitri Fyodorovitch, I’ve always been disposed to regard you as, so to speak, more unfortunate than guilty. All of us here, if I may make bold to speak for all, we are all ready to recognize that you are, at bottom, a young man of honor, but, alas, one who has been carried away by certain passions to a somewhat excessive degree....”
Голос его задрожал, и он действительно протянул было руку, но Николай Парфенович, всех ближе к нему находившийся, как-то вдруг, почти судорожным каким-то жестом, припрятал свои руки назад. Митя мигом заметил это и вздрогнул. Протянутую руку свою тотчас же опустил Следствие еще не заключилось, — залепетал Николай Парфенович, несколько сконфузясь, — продолжать будем еще в городе, и я, конечно, с моей стороны готов вам пожелать всякой удачи., к вашему оправданию... Собственно же вас, Дмитрий Федорович, я всегда наклонен считать за человека, так сказать, более несчастного, чем виновного... Мы вас все здесь, если только осмелюсь выразиться от лица всех, все мы готовы признать вас за благородного в основе своей молодого человека, но увы! увлеченного некоторыми страстями в степени несколько излишней...
Nikolay Parfenovitch’s little figure was positively majestic by the time he had finished speaking. It struck Mitya that in another minute this “boy” would take his arm, lead him to another corner, and renew their conversation about “girls.” But many quite irrelevant and inappropriate thoughts sometimes occur even to a prisoner when he is being led out to execution.
Маленькая фигурка Николая Парфеновича выразила под конец речи самую полную сановитость. У Мити мелькнуло было вдруг, что вот этот «мальчик» сейчас возьмет его под руку, уведет в другой угол и там возобновит с ним недавний еще разговор их о «девочках». Но мало ли мелькает совсем посторонних и не идущих к делу мыслей иной раз даже у преступника, ведомого на смертную казнь.
“Gentlemen, you are good, you are humane, may I see her to say ‘good-by’ for the last time?” asked Mitya.
— Господа, вы добры, вы гуманны — могу я видеть ее, проститься в последний раз?— спросил Митя.
“Certainly, but considering ... in fact, now it’s impossible except in the presence of—”
— Без сомнения, но в видах... одним словом, теперь уж нельзя не в присутствии...
“Oh, well, if it must be so, it must!”
— Пожалуй, присутствуйте!
Grushenka was brought in, but the farewell was brief, and of few words, and did not at all satisfy Nikolay Parfenovitch. Grushenka made a deep bow to Mitya.
Привели Грушеньку, но прощание состоялось короткое, малословное и Николая Парфеновича не удовлетворившее. Грушенька глубоко поклонилась Мите.
“I have told you I am yours, and I will be yours. I will follow you for ever, wherever they may send you. Farewell; you are guiltless, though you’ve been your own undoing.”
— Сказала тебе, что твоя, и буду твоя, пойду с тобой навек, куда бы тебя ни решили. Прощай, безвинно погубивший себя человек!
Her lips quivered, tears flowed from her eyes.
Губки ее вздрогнули, слезы потекли из глаз.
“Forgive me, Grusha, for my love, for ruining you, too, with my love.”
— Прости, Груша, меня за любовь мою, за то, что любовью моею и тебя сгубил!
Mitya would have said something more, but he broke off and went out. He was at once surrounded by men who kept a constant watch on him. At the bottom of the steps to which he had driven up with such a dash the day before with Andrey’s three horses, two carts stood in readiness. Mavriky Mavrikyevitch, a sturdy, thick-set man with a wrinkled face, was annoyed about something, some sudden irregularity. He was shouting angrily. He asked Mitya to get into the cart with somewhat excessive surliness.
Митя хотел и еще что-то сказать, но вдруг сам прервал и вышел. Кругом него тотчас же очутились люди, не спускавшие с него глаз. Внизу у крылечка, к которому он с таким громом подкатил вчера на Андреевой тройке, стояли уже готовые две телеги. Маврикий Маврикиевич, приземистый плотный человек, с обрюзглым лицом, был чем-то раздражен, каким-то внезапно случившимся беспорядком, сердился и кричал. Как-то слишком уже сурово пригласил он Митю взлезть на телегу.
“When I stood him drinks in the tavern, the man had quite a different face,” thought Mitya, as he got in. At the gates there was a crowd of people, peasants, women and drivers. Trifon Borissovitch came down the steps too. All stared at Mitya.
«Прежде, как я в трактире поил его, совсем было другое лицо у человека», — подумал Митя влезая. С крылечка спустился вниз и Трифон Борисович. У ворот столпились люди, мужики, бабы, ямщики, все уставились на Митю.
“Forgive me at parting, good people!” Mitya shouted suddenly from the cart.
— Прощайте, божьи люди! — крикнул им вдруг с телеги Митя.
“Forgive us too!” he heard two or three voices.
— И нас прости, — раздались два-три голоса.
“Good-by to you, too, Trifon Borissovitch!”
— Прощай и ты, Трифон Борисыч!
But Trifon Borissovitch did not even turn round. He was, perhaps, too busy. He, too, was shouting and fussing about something. It appeared that everything was not yet ready in the second cart, in which two constables were to accompany Mavriky Mavrikyevitch. The peasant who had been ordered to drive the second cart was pulling on his smock, stoutly maintaining that it was not his turn to go, but Akim’s. But Akim was not to be seen. They ran to look for him. The peasant persisted and besought them to wait.
Но Трифон Борисыч даже не обернулся, может быть уж очень был занят. Он тоже чего-то кричал и суетился. Оказалось, что на второй телеге, на которой должны были сопровождать Маврикия Маврикиевича двое сотских, еще не всё было в исправности. Мужичонко, которого нарядили было на вторую тройку, натягивал зипунишко и крепко спорил, что ехать не ему, а Акиму. Но Акима не было; за ним побежали; мужичонко настаивал и молил обождать.
“You see what our peasants are, Mavriky Mavrikyevitch. They’ve no shame!” exclaimed Trifon Borissovitch. “Akim gave you twenty-five copecks the day before yesterday. You’ve drunk it all and now you cry out. I’m simply surprised at your good-nature, with our low peasants, Mavriky Mavrikyevitch, that’s all I can say.”
— Ведь это народ-то у нас, Маврикий Маврикиевич, совсем без стыда! — восклицал Трифон Борисыч. — Тебе Аким третьего дня дал четвертак денег, ты их пропил, а теперь кричишь. Доброте только вашей удивляюсь с нашим подлым народом, Маврикий Маврикиевич, только это одно скажу!
“But what do we want a second cart for?” Mitya put in. “Let’s start with the one, Mavriky Mavrikyevitch. I won’t be unruly, I won’t run away from you, old fellow. What do we want an escort for?” “I’ll trouble you, sir, to learn how to speak to me if you’ve never been taught. I’m not ‘old fellow’ to you, and you can keep your advice for another time!” Mavriky Mavrikyevitch snapped out savagely, as though glad to vent his wrath.
— Да зачем нам вторую тройку? — вступился было Митя, — поедем на одной, Маврикий Маврикич, небось не взбунтуюсь, не убегу от тебя, к чему конвой? — А извольте, сударь, уметь со мной говорить, если еще не научены, я вам не ты, не извольте тыкать-с, да и советы на другой раз сберегите... — свирепо отрезал вдруг Мите Маврикий Маврикиевич, точно обрадовался сердце сорвать.
Mitya was reduced to silence. He flushed all over. A moment later he felt suddenly very cold. The rain had ceased, but the dull sky was still overcast with clouds, and a keen wind was blowing straight in his face.
Митя примолк. Он весь покраснел. Чрез мгновение ему стало вдруг очень холодно. Дождь перестал, но мутное небо всё было обтянуто облаками, дул резкий ветер прямо в лицо.
“I’ve taken a chill,” thought Mitya, twitching his shoulders.
«Озноб, что ли, со мной», — подумал Митя, передернув плечами.
At last Mavriky Mavrikyevitch, too, got into the cart, sat down heavily, and, as though without noticing it, squeezed Mitya into the corner. It is true that he was out of humor and greatly disliked the task that had been laid upon him.
Наконец влез в телегу и Маврикий Маврикиевич, уселся грузно, широко и, как бы не заметив, крепко потеснил собою Митю. Правда, он был не в духе, и ему сильно не нравилось возложенное на него поручение.
“Good-by, Trifon Borissovitch!” Mitya shouted again, and felt himself, that he had not called out this time from good-nature, but involuntarily, from resentment.
— Прощай Трифон Борисыч! — крикнул опять Митя, и сам почувствовал, что не от добродушия теперь закричал, а со злости, против воли крикнул.
But Trifon Borissovitch stood proudly, with both hands behind his back, and staring straight at Mitya with a stern and angry face, he made no reply.
Но Трифон Борисыч стоял гордо, заложив назад обе руки и прямо уставясь на Митю, глядел строго и сердито и Мите ничего не ответил.
“Good-by, Dmitri Fyodorovitch, good-by!” he heard all at once the voice of Kalganov, who had suddenly darted out. Running up to the cart he held out his hand to Mitya. He had no cap on.
— Прощайте, Дмитрий Федорович, прощайте! — раздался вдруг голос Калганова, вдруг откуда-то выскочившего. Подбежав к телеге, он протянул Мите руку. Был он без фуражки.
Mitya had time to seize and press his hand.
Митя успел еще схватить и пожать его руку.
“Good-by, dear fellow! I shan’t forget your generosity,” he cried warmly.
— Прощай, милый человек, не забуду великодушия! — горячо воскликнул он.
But the cart moved and their hands parted. The bell began ringing and Mitya was driven off.
Но телега тронулась, и руки их разнялись. Зазвенел колокольчик — увезли Митю.
Kalganov ran back, sat down in a corner, bent his head, hid his face in his hands, and burst out crying. For a long while he sat like that, crying as though he were a little boy instead of a young man of twenty. Oh, he believed almost without doubt in Mitya’s guilt.
А Калганов забежал в сени, сел в углу, нагнул голову, закрыл руками лицо и заплакал, долго так сидел и плакал, — плакал, точно был еще маленький мальчик, а не двадцатилетний уже молодой человек. О, он поверил в виновность Мити почти вполне!
“What are these people? What can men be after this?” he exclaimed incoherently, in bitter despondency, almost despair. At that moment he had no desire to live. “Is it worth it? Is it worth it?” exclaimed the boy in his grief.
«Что же это за люди, какие же после того могут быть люди!» — бессвязно восклицал он в горьком унынии, почти в отчаянии. Не хотелось даже и жить ему в ту минуту на свете. «Стоит ли, стоит ли!» — восклицал огорченный юноша.