Alyosha coming in told Ivan that a little over an hour ago Marya Kondratyevna had run to his rooms and informed him Smerdyakov had taken his own life. “I went in to clear away the samovar and he was hanging on a nail in the wall.” On Alyosha’s inquiring whether she had informed the police, she answered that she had told no one, “but I flew straight to you, I’ve run all the way.” She seemed perfectly crazy, Alyosha reported, and was shaking like a leaf. When Alyosha ran with her to the cottage, he found Smerdyakov still hanging. On the table lay a note: “I destroy my life of my own will and desire, so as to throw no blame on any one.” Alyosha left the note on the table and went straight to the police captain and told him all about it. “And from him I’ve come straight to you,” said Alyosha, in conclusion, looking intently into Ivan’s face. He had not taken his eyes off him while he told his story, as though struck by something in his expression.
Алеша, войдя, сообщил Ивану Федоровичу, что час с небольшим назад прибежала к нему на квартиру Марья Кондратьевна и объявила, что Смердяков лишил себя жизни. «Вхожу этта к нему самовар прибрать, а он у стенки на гвоздочке висит». На вопрос Алеши: «Заявила ль она кому следует?» — ответила, что никому не заявляла, а «прямо бросилась к вам к первому и всю дорогу бежала бегом». Она была как помешанная, передавал Алеша, и вся дрожала как лист. Когда же Алеша прибежал вместе с ней в их избу, то застал Смердякова всё еще висевшим. На столе лежала записка: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить». Алеша так и оставил эту записку на столе и пошел прямо к исправнику, у него обо всем заявил, «а оттуда прямо к тебе»,— заключил Алеша, пристально вглядываясь в лицо Ивана. И всё время, пока он рассказывал, он не отводил от него глаз, как бы чем-то очень пораженный в выражении его лица.
“Brother,” he cried suddenly, “you must be terribly ill. You look and don’t seem to understand what I tell you.”
— Брат,— вскричал он вдруг,— ты, верно, ужасно болен! Ты смотришь и как будто не понимаешь, что я говорю.
“It’s a good thing you came,” said Ivan, as though brooding, and not hearing Alyosha’s exclamation. “I knew he had hanged himself.”
— Это хорошо, что ты пришел,— проговорил как бы задумчиво Иван и как бы вовсе не слыхав восклицания Алеши.— А ведь я знал, что он повесился.
“From whom?”
— От кого же?
“I don’t know. But I knew. Did I know? Yes, he told me. He told me so just now.”
— Не знаю от кого. Но я знал. Знал ли я? Да, он мне сказал. Он сейчас еще мне говорил...
Ivan stood in the middle of the room, and still spoke in the same brooding tone, looking at the ground.
Иван стоял среди комнаты и говорил всё так же задумчиво и смотря в землю.
“Who is he?” asked Alyosha, involuntarily looking round.
— Кто он? — спросил Алеша, невольно оглядевшись кругом.
“He’s slipped away.”
— Он улизнул.
Ivan raised his head and smiled softly.
Иван поднял голову и тихо улыбнулся:
“He was afraid of you, of a dove like you. You are a ‘pure cherub.’ Dmitri calls you a cherub. Cherub!... the thunderous rapture of the seraphim. What are seraphim? Perhaps a whole constellation. But perhaps that constellation is only a chemical molecule. There’s a constellation of the Lion and the Sun. Don’t you know it?”
— Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты «чистый херувим» . Тебя Дмитрий херувимом зовет. Херувим... Громовый вопль восторга серафимов! Что такое серафим? Может быть, целое созвездие. А может быть, всё-то созвездие есть всего только какая-нибудь химическая молекула... Есть созвездие Льва и Солнца, не знаешь ли?
“Brother, sit down,” said Alyosha in alarm. “For goodness’ sake, sit down on the sofa! You are delirious; put your head on the pillow, that’s right. Would you like a wet towel on your head? Perhaps it will do you good.”
— Брат, сядь!— проговорил Алеша в испуге,— сядь, ради бога, на диван. Ты в бреду, приляг на подушку, вот так. Хочешь полотенце мокрое к голове? Может, лучше станет?
“Give me the towel: it’s here on the chair. I just threw it down there.”
— Дай полотенце, вот тут на стуле, я давеча сюда бросил.
“It’s not here. Don’t worry yourself. I know where it is—here,” said Alyosha, finding a clean towel, folded up and unused, by Ivan’s dressing-table in the other corner of the room. Ivan looked strangely at the towel: recollection seemed to come back to him for an instant.
— Тут нет его. Не беспокойся, я знаю, где лежит; вот оно,— сказал Алеша, сыскав в другом углу комнаты, у туалетного столика Ивана, чистое, еще сложенное и не употребленное полотенце. Иван странно посмотрел на полотенце; память как бы вмиг воротилась к нему.
“Stay”—he got up from the sofa—“an hour ago I took that new towel from there and wetted it. I wrapped it round my head and threw it down here ... How is it it’s dry? There was no other.”
— Постой,— привстал он с дивана,— я давеча, час назад, это самое полотенце взял оттуда же и смочил водой. Я прикладывал к голове и бросил сюда... как же оно сухое? Другого не было.
“You put that towel on your head?” asked Alyosha.
— Ты прикладывал это полотенце к голове?— спросил Алеша.
“Yes, and walked up and down the room an hour ago ... Why have the candles burnt down so? What’s the time?”
— Да, и ходил по комнате, час назад... Почему так свечки сгорели? Который час?
“Nearly twelve.”
— Скоро двенадцать.
“No, no, no!” Ivan cried suddenly. “It was not a dream. He was here; he was sitting here, on that sofa. When you knocked at the window, I threw a glass at him ... this one. Wait a minute. I was asleep last time, but this dream was not a dream. It has happened before. I have dreams now, Alyosha ... yet they are not dreams, but reality. I walk about, talk and see ... though I am asleep. But he was sitting here, on that sofa there.... He is frightfully stupid, Alyosha, frightfully stupid.” Ivan laughed suddenly and began pacing about the room.
— Нет, нет, нет!— вскричал вдруг Иван,— это был не сон! Он был, он тут сидел, вон на том диване. Когда ты стучал в окно, я бросил в него стакан... вот этот... Постой, я и прежде спал, но этот сон не сон. И прежде было. У меня, Алеша, теперь бывают сны... но они не сны, а наяву: я хожу, говорю и вижу... а сплю. Но он тут сидел, он был, вот на этом диване... Он ужасно глуп, Алеша, ужасно глуп,— засмеялся вдруг Иван и принялся шагать по комнате.
“Who is stupid? Of whom are you talking, brother?” Alyosha asked anxiously again.
— Кто глуп? Про кого ты говоришь, брат?— опять тоскливо спросил Алеша.
“The devil! He’s taken to visiting me. He’s been here twice, almost three times. He taunted me with being angry at his being a simple devil and not Satan, with scorched wings, in thunder and lightning. But he is not Satan: that’s a lie. He is an impostor. He is simply a devil—a paltry, trivial devil. He goes to the baths. If you undressed him, you’d be sure to find he had a tail, long and smooth like a Danish dog’s, a yard long, dun color.... Alyosha, you are cold. You’ve been in the snow. Would you like some tea? What? Is it cold? Shall I tell her to bring some? C’est à ne pas mettre un chien dehors....”
— Черт! Он ко мне повадился. Два раза был, даже почти три. Он дразнил меня тем, будто я сержусь, что он просто черт, а не сатана с опаленными крыльями, в громе и блеске. Но он не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он просто черт, дрянной, мелкий черт Он в баню ходит Раздень его и наверно отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки, в аршин длиной, бурый... Алеша, ты озяб, ты в снегу был, хочешь чаю? Что? холодный? Хочешь, велю поставить? C’est à ne pas mettre un chien dehors.
Alyosha ran to the washing-stand, wetted the towel, persuaded Ivan to sit down again, and put the wet towel round his head. He sat down beside him.
Алеша быстро сбегал к рукомойнику, намочил полотенце, уговорил Ивана опять сесть и обложил ему мокрым полотенцем голову. Сам сел подле него.
“What were you telling me just now about Lise?” Ivan began again. (He was becoming very talkative.) “I like Lise. I said something nasty about her. It was a lie. I like her ... I am afraid for Katya to-morrow. I am more afraid of her than of anything. On account of the future. She will cast me off to-morrow and trample me under foot. She thinks that I am ruining Mitya from jealousy on her account! Yes, she thinks that! But it’s not so. To-morrow the cross, but not the gallows. No, I shan’t hang myself. Do you know, I can never commit suicide, Alyosha. Is it because I am base? I am not a coward. Is it from love of life? How did I know that Smerdyakov had hanged himself? Yes, it was he told me so.”
— Что ты мне давеча говорил про Лизу?— начал опять Иван. (Он становился очень словоохотлив).— Мне нравится Лиза. Я сказал про нее тебе что-то скверное. Я солгал, мне она нравится... Я боюсь завтра за Катю, больше всего боюсь. За будущее. Она завтра бросит меня и растопчет ногами. Она думает, что я из ревности к ней гублю Митю! Да, она это думает! Так вот нет же! Завтра крест, но не виселица. Нет, я не повешусь. Знаешь ли ты, что я никогда не могу лишить себя жизни, Алеша! От подлости, что ли? Я не трус. От жажды жить! Почему это я знал, что Смердяков повесился? Да, это он мне сказал...
“And you are quite convinced that there has been some one here?” asked Alyosha.
— И ты твердо уверен, что кто-то тут сидел?— спросил Алеша.
“Yes, on that sofa in the corner. You would have driven him away. You did drive him away: he disappeared when you arrived. I love your face, Alyosha. Did you know that I loved your face? And he is myself, Alyosha. All that’s base in me, all that’s mean and contemptible. Yes, I am a romantic. He guessed it ... though it’s a libel. He is frightfully stupid; but it’s to his advantage. He has cunning, animal cunning—he knew how to infuriate me. He kept taunting me with believing in him, and that was how he made me listen to him. He fooled me like a boy. He told me a great deal that was true about myself, though. I should never have owned it to myself. Do you know, Alyosha,” Ivan added in an intensely earnest and confidential tone, “I should be awfully glad to think that it was he and not I.”
— Вон на том диване, в углу. Ты бы его прогнал. Да ты же его и прогнал: он исчез, как ты явился. Я люблю твое лицо, Алеша. Знал ли ты, что я люблю твое лицо? А он — это я, Алеша, я сам. Всё мое низкое, всё мое подлое и презренное! Да, я «романтик», он это подметил... хоть это и клевета. Он ужасно глуп, но он этим берет. Он хитер, животно хитер, он знал, чем взбесить меня. Он всё дразнил меня, что я в него верю, и тем заставил меня его слушать. Он надул меня, как мальчишку. Он мне, впрочем, сказал про меня много правды. Я бы никогда этого не сказал себе. Знаешь, Алеша, знаешь,— ужасно серьезно и как бы конфиденциально прибавил Иван,— я бы очень желал, чтоб он в самом деле был он, а не я!
“He has worn you out,” said Alyosha, looking compassionately at his brother.
— Он тебя измучил,— сказал Алеша, с состраданием смотря на брата.
“He’s been teasing me. And you know he does it so cleverly, so cleverly. ‘Conscience! What is conscience? I make it up for myself. Why am I tormented by it? From habit. From the universal habit of mankind for the seven thousand years. So let us give it up, and we shall be gods.’ It was he said that, it was he said that!”
— Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: «Совесть! Что совесть? Я сам ее делаю. Зачем же я мучаюсь? По привычке. По всемирной человеческой привычке за семь тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги».
“And not you, not you?” Alyosha could not help crying, looking frankly at his brother. “Never mind him, anyway; have done with him and forget him. And let him take with him all that you curse now, and never come back!”
Это он говорил, это он говорил! — А не ты, не ты?— ясно смотря на брата, неудержимо вскричал Алеша.— Ну и пусть его, брось его и забудь о нем! Пусть он унесет с собою всё, что ты теперь проклинаешь, и никогда не приходит!
“Yes, but he is spiteful. He laughed at me. He was impudent, Alyosha,” Ivan said, with a shudder of offense. “But he was unfair to me, unfair to me about lots of things. He told lies about me to my face. ‘Oh, you are going to perform an act of heroic virtue: to confess you murdered your father, that the valet murdered him at your instigation.’”
— Да, но он зол. Он надо мной смеялся. Он был дерзок, Алеша,— с содроганием обиды проговорил Иван.— Но он клеветал на меня, он во многом клеветал. Лгал мне же на меня же в глаза. «О, ты идешь совершить подвиг добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил отца...»
“Brother,” Alyosha interposed, “restrain yourself. It was not you murdered him. It’s not true!”
— Брат,— прервал Алеша,— удержись: не ты убил. Это неправда!
“That’s what he says, he, and he knows it. ‘You are going to perform an act of heroic virtue, and you don’t believe in virtue; that’s what tortures you and makes you angry, that’s why you are so vindictive.’ He said that to me about me and he knows what he says.”
— Это он говорит, он, а он это знает: «Ты идешь совершить подвиг добродетели, а в добродетель-то и не веришь — вот что тебя злит и мучит, вот отчего ты такой мстительный». Это он мне про меня говорил, а он знает, что говорит...
“It’s you say that, not he,” exclaimed Alyosha mournfully, “and you say it because you are ill and delirious, tormenting yourself.”
— Это ты говоришь, а не он!— горестно воскликнул Алеша,— и говоришь в болезни, в бреду, себя мучая!
“No, he knows what he says. ‘You are going from pride,’ he says. ‘You’ll stand up and say it was I killed him, and why do you writhe with horror? You are lying! I despise your opinion, I despise your horror!’ He said that about me. ‘And do you know you are longing for their praise—“he is a criminal, a murderer, but what a generous soul; he wanted to save his brother and he confessed.”’ That’s a lie, Alyosha!” Ivan cried suddenly, with flashing eyes. “I don’t want the low rabble to praise me, I swear I don’t! That’s a lie! That’s why I threw the glass at him and it broke against his ugly face.”
— Нет, он знает, что говорит. Ты, говорит, из гордости идешь, ты станешь и скажешь: «Это я убил, и чего вы корчитесь от ужаса, вы лжете! Мнение ваше презираю, ужас ваш презираю». Это он про меня говорит, и вдруг говорит: «А знаешь, тебе хочется, чтоб они тебя похвалили: преступник, дескать, убийца, но какие у него великодушные чувства, брата спасти захотел и признался!» Вот это так уж ложь, Алеша!— вскричал вдруг Иван, засверкав глазами.— Я не хочу, чтобы меня смерды хвалили! Это он солгал, Алеша, солгал, клянусь тебе! Я бросил в него за это стаканом, и он расшибся об его морду.
“Brother, calm yourself, stop!” Alyosha entreated him.
— Брат, успокойся, перестань!— упрашивал Алеша.
“Yes, he knows how to torment one. He’s cruel,” Ivan went on, unheeding. “I had an inkling from the first what he came for. ‘Granting that you go through pride, still you had a hope that Smerdyakov might be convicted and sent to Siberia, and Mitya would be acquitted, while you would only be punished with moral condemnation’ (‘Do you hear?’ he laughed then)—‘and some people will praise you. But now Smerdyakov’s dead, he has hanged himself, and who’ll believe you alone? But yet you are going, you are going, you’ll go all the same, you’ve decided to go. What are you going for now?’ That’s awful, Alyosha. I can’t endure such questions. Who dare ask me such questions?”
— Нет, он умеет мучить, он жесток,— продолжал, не слушая, Иван.— Я всегда предчувствовал, зачем он приходит. «Пусть, говорит, ты шел из гордости, но ведь всё же была и надежда, что уличат Смердякова и сошлют в каторгу, что Митю оправдают, а тебя осудят лишь нравственно (слышишь, он тут смеялся!), а другие так и похвалят. Но вот умер Смердяков, повесился — ну и кто ж тебе там на суде теперь-то одному поверит? А ведь ты идешь, идешь, ты все-таки пойдешь, ты решил, что пойдешь. Для чего же ты идешь после этого?» Это страшно, Алеша, я не могу выносить таких вопросов. Кто смеет мне задавать такие вопросы!
“Brother,” interposed Alyosha—his heart sank with terror, but he still seemed to hope to bring Ivan to reason—“how could he have told you of Smerdyakov’s death before I came, when no one knew of it and there was no time for any one to know of it?”
— Брат,— прервал Алеша, замирая от страха, но всё еще как бы надеясь образумить Ивана,— как же мог он говорить тебе про смерть Смердякова до моего прихода, когда еще никто и не знал о ней, да и времени не было никому узнать?
“He told me,” said Ivan firmly, refusing to admit a doubt. “It was all he did talk about, if you come to that. ‘And it would be all right if you believed in virtue,’ he said. ‘No matter if they disbelieve you, you are going for the sake of principle. But you are a little pig like Fyodor Pavlovitch, and what do you want with virtue? Why do you want to go meddling if your sacrifice is of no use to any one? Because you don’t know yourself why you go! Oh, you’d give a great deal to know yourself why you go! And can you have made up your mind? You’ve not made up your mind. You’ll sit all night deliberating whether to go or not. But you will go; you know you’ll go. You know that whichever way you decide, the decision does not depend on you. You’ll go because you won’t dare not to go. Why won’t you dare? You must guess that for yourself. That’s a riddle for you!’ He got up and went away. You came and he went. He called me a coward, Alyosha! Le mot de l’énigme is that I am a coward. ‘It is not for such eagles to soar above the earth.’ It was he added that—he! And Smerdyakov said the same. He must be killed! Katya despises me. I’ve seen that for a month past. Even Lise will begin to despise me! ‘You are going in order to be praised.’ That’s a brutal lie! And you despise me too, Alyosha. Now I am going to hate you again! And I hate the monster, too! I hate the monster! I don’t want to save the monster. Let him rot in Siberia! He’s begun singing a hymn! Oh, to-morrow I’ll go, stand before them, and spit in their faces!”
— Он говорил,— твердо произнес Иван, не допуская и сомнения.— Он только про это и говорил, если хочешь. «И добро бы ты, говорит, в добродетель верил: пусть не поверят мне, для принципа иду. Но ведь ты поросенок, как Федор Павлович, и что тебе добродетель? Для чего же ты туда потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит? А потому что ты сам не знаешь, для чего идешь! О, ты бы много дал, чтоб узнать самому, для чего идешь! И будто ты решился? Ты еще не решился. Ты всю ночь будешь сидеть и решать: идти или нет? Но ты все-таки пойдешь и знаешь, что пойдешь, сам знаешь, что как бы ты ни решался, а решение уж не от тебя зависит. Пойдешь, потому что не смеешь не пойти. Почему не смеешь,— это уж сам угадай, вот тебе загадка!» Встал и ушел. Ты пришел, а он ушел. Он меня трусом назвал, Алеша! Le mot de l’énigme, 1 что я трус! «Не таким орлам воспарять над землей!» Это он прибавил, это он прибавил! И Смердяков это же говорил. Его надо убить! Катя меня презирает, я уже месяц это вижу, да и Лиза презирать начнет! «Идешь, чтоб тебя похвалили»— это зверская ложь! И ты тоже презираешь меня, Алеша. Теперь я тебя опять возненавижу. И изверга ненавижу, и изверга ненавижу! Не хочу спасать изверга, пусть сгниет в каторге! Гимн запел! О, завтра я пойду, стану пред ними и плюну им всем в глаза!
He jumped up in a frenzy, flung off the towel, and fell to pacing up and down the room again. Alyosha recalled what he had just said. “I seem to be sleeping awake.... I walk, I speak, I see, but I am asleep.” It seemed to be just like that now. Alyosha did not leave him. The thought passed through his mind to run for a doctor, but he was afraid to leave his brother alone: there was no one to whom he could leave him. By degrees Ivan lost consciousness completely at last. He still went on talking, talking incessantly, but quite incoherently, and even articulated his words with difficulty. Suddenly he staggered violently; but Alyosha was in time to support him. Ivan let him lead him to his bed. Alyosha undressed him somehow and put him to bed. He sat watching over him for another two hours. The sick man slept soundly, without stirring, breathing softly and evenly. Alyosha took a pillow and lay down on the sofa, without undressing.
Он вскочил в исступлении, сбросил с себя полотенце и принялся снова шагать по комнате. Алеша вспомнил давешние слова его: «Как будто я сплю наяву... Хожу, говорю и вижу, а сплю» Именно как будто это совершалось теперь Алеша не отходил от него Мелькнула было у него мысль бежать к доктору и привесть того, но он побоялся оставить брата одного: поручить его совсем некому было. Наконец Иван мало-помалу стал совсем лишаться памяти. Он всё продолжал говорить, говорил не умолкая, но уже совсем нескладно. Даже плохо выговаривал слова и вдруг сильно покачнулся на месте. Но Алеша успел поддержать его. Иван дал себя довести до постели, Алеша кое-как раздел его и уложил. Сам просидел над ним еще часа два. Больной спал крепко, без движения, тихо и ровно дыша. Алеша взял подушку и лег на диване не раздеваясь.
As he fell asleep he prayed for Mitya and Ivan. He began to understand Ivan’s illness. “The anguish of a proud determination. An earnest conscience!” God, in Whom he disbelieved, and His truth were gaining mastery over his heart, which still refused to submit. “Yes,” the thought floated through Alyosha’s head as it lay on the pillow, “yes, if Smerdyakov is dead, no one will believe Ivan’s evidence; but he will go and give it.” Alyosha smiled softly. “God will conquer!” he thought. “He will either rise up in the light of truth, or ... he’ll perish in hate, revenging on himself and on every one his having served the cause he does not believe in,” Alyosha added bitterly, and again he prayed for Ivan.
Засыпая, помолился о Мите и об Иване. Ему становилась понятною болезнь Ивана: «Муки гордого решения, глубокая совесть!» Бог, которому он не верил, и правда его одолевали сердце, всё еще не хотевшее подчиниться «Да, неслось в голове Алеши, уже лежавшей на подушке,— да, коль Смердяков умер, то показанию Ивана никто уже не поверит; но он пойдет и покажет!— Алеша тихо улыбнулся:— Бог победит! — подумал он.— Или восстанет в свете правды, или... погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не верит»,— горько прибавил Алеша и опять помолился за Ивана.