There was one point that struck every one in Fetyukovitch’s speech. He flatly denied the existence of the fatal three thousand roubles, and consequently, the possibility of their having been stolen.
Был один пункт, даже всех поразивший в речи защитника, а именно полное отрицание существования этих роковых трех тысяч рублей, а стало быть, и возможности их грабежа.
“Gentlemen of the jury,” he began. “Every new and unprejudiced observer must be struck by a characteristic peculiarity in the present case, namely, the charge of robbery, and the complete impossibility of proving that there was anything to be stolen. We are told that money was stolen—three thousand roubles—but whether those roubles ever existed, nobody knows. Consider, how have we heard of that sum, and who has seen the notes? The only person who saw them, and stated that they had been put in the envelope, was the servant, Smerdyakov. He had spoken of it to the prisoner and his brother, Ivan Fyodorovitch, before the catastrophe. Madame Svyetlov, too, had been told of it. But not one of these three persons had actually seen the notes, no one but Smerdyakov had seen them. “Here the question arises, if it’s true that they did exist, and that Smerdyakov had seen them, when did he see them for the last time? What if his master had taken the notes from under his bed and put them back in his cash-box without telling him? Note, that according to Smerdyakov’s story the notes were kept under the mattress; the prisoner must have pulled them out, and yet the bed was absolutely unrumpled; that is carefully recorded in the protocol. How could the prisoner have found the notes without disturbing the bed? How could he have helped soiling with his blood-stained hands the fine and spotless linen with which the bed had been purposely made?
«Господа присяжные заседатели,— приступил защитник,— в настоящем деле всякого свежего и непредубежденного человека поражает одна характернейшая особенность, а именно: обвинение в грабеже и в то же время совершенная невозможность фактически указать на то: что именно было ограблено? Ограблены, дескать, деньги, именно три тысячи — а существовали ли они в самом деле — этого никто не знает. Рассудите: во-первых, как мы узнали, что были три тысячи, и кто их видел? Видел их и указал на то, что они были уложены в пакет с надписью, один только слуга Смердяков. Он же сообщил о сем сведении еще до катастрофы подсудимому и его брату Ивану Федоровичу. Дано было тоже знать госпоже Светловой. Но все эти три лица сами этих денег, однако, не видали, видел опять-таки лишь Смердяков, но тут сам собою вопрос: если и правда, что они были и что видел их Смердяков, то когда он их видел в последний раз? А что, если барин эти деньги из-под постели вынул и опять положил в шкатулку, ему не сказавши? Заметьте, по словам Смердякова, деньги лежали под постелью, под тюфяком, подсудимый должен был их вырвать из-под тюфяка, и однако же, постель была ничуть не помята, и об этом старательно записано в протокол. Как мог подсудимый совсем-таки ничего не помять в постели и вдобавок с окровавленными еще руками не замарать свежейшего, тонкого постельного белья, которое нарочно на этот раз было постлано?
“But I shall be asked: What about the envelope on the floor? Yes, it’s worth saying a word or two about that envelope. I was somewhat surprised just now to hear the highly talented prosecutor declare of himself—of himself, observe—that but for that envelope, but for its being left on the floor, no one in the world would have known of the existence of that envelope and the notes in it, and therefore of the prisoner’s having stolen it. And so that torn scrap of paper is, by the prosecutor’s own admission, the sole proof on which the charge of robbery rests, ‘otherwise no one would have known of the robbery, nor perhaps even of the money.’ But is the mere fact that that scrap of paper was lying on the floor a proof that there was money in it, and that that money had been stolen? Yet, it will be objected, Smerdyakov had seen the money in the envelope. But when, when had he seen it for the last time, I ask you that? I talked to Smerdyakov, and he told me that he had seen the notes two days before the catastrophe. Then why not imagine that old Fyodor Pavlovitch, locked up alone in impatient and hysterical expectation of the object of his adoration, may have whiled away the time by breaking open the envelope and taking out the notes. ‘What’s the use of the envelope?’ he may have asked himself. ‘She won’t believe the notes are there, but when I show her the thirty rainbow-colored notes in one roll, it will make more impression, you may be sure, it will make her mouth water.’ And so he tears open the envelope, takes out the money, and flings the envelope on the floor, conscious of being the owner and untroubled by any fears of leaving evidence.
Но скажут нам: а пакет-то на полу? Вот об этом-то пакете и стоит поговорить. Давеча я был даже несколько удивлен: высокоталантливый обвинитель, заговорив об этом пакете, вдруг сам — слышите, господа, сам — заявил про него в своей речи, именно в том месте, где он указывает на нелепость предположения, что убил Смердяков: „Не было бы этого пакета, не останься он на полу как улика, унеси его грабитель с собою, то никто бы и не узнал в целом мире, что был пакет, а в нем деньги, и что, стало быть, деньги были ограблены подсудимым“. Итак, единственно только этот разорванный клочок бумаги с надписью, даже по признанию самого обвинителя, и послужил к обвинению подсудимого в грабеже, „иначе-де не узнал бы никто, что был грабеж, а может быть, что были и деньги“ Но неужели одно то, что этот клочок валялся на полу, есть доказательство, что в нем были деньги и что деньги эти ограблены? „Но, отвечают, ведь видел их в пакете Смердяков“, но когда, когда он их видел в последний раз, вот об чем я спрашиваю? Я говорил с Смердяковым, и он мне сказал, что видел их за два дня пред катастрофой! Но почему же я не могу предположить, например, хоть такое обстоятельство, что старик Федор Павлович, запершись дома, в нетерпеливом истерическом ожидании своей возлюбленной вдруг вздумал бы, от нечего делать, вынуть пакет и его распечатать: „Что, дескать, пакет, еще, пожалуй, и не поверит, а как тридцать-то радужных в одной пачке ей покажу, небось сильнее подействует, потекут слюнки“,— и вот он разрывает конверт, вынимает деньги, а конверт бросает на пол властной рукой хозяина и уж, конечно, не боясь никакой улики.
“Listen, gentlemen, could anything be more likely than this theory and such an action? Why is it out of the question? But if anything of the sort could have taken place, the charge of robbery falls to the ground; if there was no money, there was no theft of it. If the envelope on the floor may be taken as evidence that there had been money in it, why may I not maintain the opposite, that the envelope was on the floor because the money had been taken from it by its owner? “But I shall be asked what became of the money if Fyodor Pavlovitch took it out of the envelope since it was not found when the police searched the house? In the first place, part of the money was found in the cash-box, and secondly, he might have taken it out that morning or the evening before to make some other use of it, to give or send it away; he may have changed his idea, his plan of action completely, without thinking it necessary to announce the fact to Smerdyakov beforehand. And if there is the barest possibility of such an explanation, how can the prisoner be so positively accused of having committed murder for the sake of robbery, and of having actually carried out that robbery? This is encroaching on the domain of romance. If it is maintained that something has been stolen, the thing must be produced, or at least its existence must be proved beyond doubt. Yet no one had ever seen these notes.
Послушайте, господа присяжные, есть ли что возможнее такого предположения и такого факта? Почему это невозможно? Но ведь если хоть что-нибудь подобное могло иметь место, то ведь тогда обвинение в грабеже само собою уничтожается: не было денег, не было, стало быть, и грабежа. Если пакет лежал на полу как улика, что в нем были деньги, то почему я не могу утверждать обратное, а именно, что пакет валялся на полу именно потому, что в нем уже не было денег, взятых из него предварительно самим хозяином? „Да, но куда ж в таком случае делись деньги, если их выбрал из пакета сам Федор Павлович, в его доме при обыске не нашли?“ Во-первых, в шкатулке у него часть денег нашли, а во-вторых, он мог вынуть их еще утром, даже еще накануне, распорядиться ими иначе, выдать их, отослать, изменить, наконец, свою мысль, свой план действий в самом основании и при этом совсем даже не найдя нужным докладываться об этом предварительно Смердякову? А ведь если существует хотя бы даже только возможность такого предположения, то как же можно столь настойчиво и столь твердо обвинять подсудимого, что убийство совершено им для грабежа и что действительно существовал грабеж? Ведь мы, таким образом, вступаем в область романов. Ведь если утверждать, что такая-то вещь ограблена, то надобно указать эту вещь или по крайней мере доказать непреложно, что она существовала. А ее даже никто и не видал.
“Not long ago in Petersburg a young man of eighteen, hardly more than a boy, who carried on a small business as a costermonger, went in broad daylight into a moneychanger’s shop with an ax, and with extraordinary, typical audacity killed the master of the shop and carried off fifteen hundred roubles. Five hours later he was arrested, and, except fifteen roubles he had already managed to spend, the whole sum was found on him. Moreover, the shopman, on his return to the shop after the murder, informed the police not only of the exact sum stolen, but even of the notes and gold coins of which that sum was made up, and those very notes and coins were found on the criminal. This was followed by a full and genuine confession on the part of the murderer. That’s what I call evidence, gentlemen of the jury! In that case I know, I see, I touch the money, and cannot deny its existence. Is it the same in the present case? And yet it is a question of life and death. “Yes, I shall be told, but he was carousing that night, squandering money; he was shown to have had fifteen hundred roubles—where did he get the money? But the very fact that only fifteen hundred could be found, and the other half of the sum could nowhere be discovered, shows that that money was not the same, and had never been in any envelope. By strict calculation of time it was proved at the preliminary inquiry that the prisoner ran straight from those women servants to Perhotin’s without going home, and that he had been nowhere. So he had been all the time in company and therefore could not have divided the three thousand in half and hidden half in the town. It’s just this consideration that has led the prosecutor to assume that the money is hidden in some crevice at Mokroe. Why not in the dungeons of the castle of Udolpho, gentlemen? Isn’t this supposition really too fantastic and too romantic? And observe, if that supposition breaks down, the whole charge of robbery is scattered to the winds, for in that case what could have become of the other fifteen hundred roubles? By what miracle could they have disappeared, since it’s proved the prisoner went nowhere else? And we are ready to ruin a man’s life with such tales!
Недавно в Петербурге один молодой человек, почти мальчик, восемнадцати лет, мелкий разносчик с лотка, вошел среди бела дня с топором в меняльную лавку и с необычайною, типическою дерзостью убил хозяина лавки и унес с собою тысячу пятьсот рублей денег. Часов через пять он был арестован, на нем, кроме пятнадцати рублей, которые он уже успел истратить, нашли все эти полторы тысячи. Кроме того, воротившийся после убийства в лавку приказчик сообщил полиции не только об украденной сумме, но и из каких именно денег она состояла, то есть сколько было кредиток радужных, сколько синих, сколько красных, сколько золотых монет и каких именно, и вот на арестованном убийце именно такие же деньги и монеты и найдены. Вдобавок ко всему последовало полное и чистосердечное признание убийцы в том, что он убил и унес с собою эти самые деньги. Вот это, господа присяжные, я называю уликой! Вот тут уж я знаю, вижу, осязаю деньги и не могу сказать, что их нет или не было. Так ли в настоящем случае? А между тем ведь дело идет о жизни и смерти, о судьбе человека. „Так, скажут, но ведь он в ту же ночь кутил, сорил деньгами, у него обнаружено полторы тысячи рублей — откуда же он взял их?“ Но ведь именно потому, что обнаружено было всего только полторы тысячи, а другой половины суммы ни за что не могли отыскать и обнаружить, именно тем и доказывается, что эти деньги могли быть совсем не те, совсем никогда не бывшие ни в каком пакете. По расчету времени (и уже строжайшему) дознано и доказано предварительным следствием, что подсудимый, выбежав от служанок к чиновнику Перхотину, домой не заходил, да и никуда не заходил, а затем всё время был на людях, а стало быть, не мог отделить от трех тысяч половины и куда-нибудь спрятать в городе. Вот именно это соображение и было причиною предположения обвинителя, что деньги где-то спрятаны в расщелине в селе Мокром. Да уж не в подвалах ли Удольфского замка, господа? Ну не фантастическое ли, не романическое ли это предположение. И заметьте, ведь уничтожься только это одно предположение, то есть что спрятано в Мокром,— и всё обвинение в грабеже взлетает на воздух, ибо где же, куда же девались тогда эти полторы тысячи? Каким чудом они могли исчезнуть, если доказано, что подсудимый никуда не заходил? И такими-то романами мы готовы погубить жизнь человеческую!
“I shall be told that he could not explain where he got the fifteen hundred that he had, and every one knew that he was without money before that night. Who knew it, pray? The prisoner has made a clear and unflinching statement of the source of that money, and if you will have it so, gentlemen of the jury, nothing can be more probable than that statement, and more consistent with the temper and spirit of the prisoner. The prosecutor is charmed with his own romance. A man of weak will, who had brought himself to take the three thousand so insultingly offered by his betrothed, could not, we are told, have set aside half and sewn it up, but would, even if he had done so, have unpicked it every two days and taken out a hundred, and so would have spent it all in a month. All this, you will remember, was put forward in a tone that brooked no contradiction. But what if the thing happened quite differently? What if you’ve been weaving a romance, and about quite a different kind of man? That’s just it, you have invented quite a different man!
Скажут: „Все-таки он не умел объяснить, где взял эти полторы тысячи, которые на нем обнаружены, кроме того, все знали, что до этой ночи у него не было денег“. А кто же это знал? Но подсудимый дал ясное и твердое показание о том, откуда взял деньги, и если хотите, господа присяжные заседатели, если хотите,— никогда ничего не могло и не может быть вероятнее этого показания и, кроме того, более совместного с характером и душой подсудимого. Обвинению понравился собственный роман: человек с слабою волей, решившийся взять три тысячи, столь позорно ему предложенные невестой его, не мог, дескать, отделить половину и зашить ее в ладонку, напротив, если б и зашил, то расшивал бы каждые два дня и отколупывал бы по сотне и таким образом извел бы всё в один месяц. Вспомните, всё это было изложено тоном, не терпящим никаких возражений. Ну а что, если дело происходило вовсе не так, а ну как вы создали роман, а в нем совсем другое лицо? В том-то и дело, что вы создали другое лицо!
“I shall be told, perhaps, there are witnesses that he spent on one day all that three thousand given him by his betrothed a month before the catastrophe, so he could not have divided the sum in half. But who are these witnesses? The value of their evidence has been shown in court already. Besides, in another man’s hand a crust always seems larger, and no one of these witnesses counted that money; they all judged simply at sight. And the witness Maximov has testified that the prisoner had twenty thousand in his hand. You see, gentlemen of the jury, psychology is a two-edged weapon. Let me turn the other edge now and see what comes of it.
Возразят, пожалуй: „Есть свидетели, что он прокутил в селе Мокром все эти три тысячи, взятые у госпожи Верховцевой, за месяц перед катастрофой, разом, как одну копейку, стало быть, не мог отделить от них половину“. Но кто же эти свидетели? Степень достоверности этих свидетелей на суде уже обнаружилась. Кроме того, в чужой руке ломоть всегда больше кажется. Наконец, никто из этих свидетелей денег этих сам не считал, а лишь судил на свой глаз. Ведь показал же свидетель Максимов, что у подсудимого было в руках двадцать тысяч. Видите, господа присяжные, так как психология о двух концах, то уж позвольте мне и тут другой конец приложить, и посмотрим, то ли выйдет.
“A month before the catastrophe the prisoner was entrusted by Katerina Ivanovna with three thousand roubles to send off by post. But the question is: is it true that they were entrusted to him in such an insulting and degrading way as was proclaimed just now? The first statement made by the young lady on the subject was different, perfectly different. In the second statement we heard only cries of resentment and revenge, cries of long-concealed hatred. And the very fact that the witness gave her first evidence incorrectly, gives us a right to conclude that her second piece of evidence may have been incorrect also. The prosecutor will not, dare not (his own words) touch on that story. So be it. I will not touch on it either, but will only venture to observe that if a lofty and high-principled person, such as that highly respected young lady unquestionably is, if such a person, I say, allows herself suddenly in court to contradict her first statement, with the obvious motive of ruining the prisoner, it is clear that this evidence has been given not impartially, not coolly. Have not we the right to assume that a revengeful woman might have exaggerated much? Yes, she may well have exaggerated, in particular, the insult and humiliation of her offering him the money. No, it was offered in such a way that it was possible to take it, especially for a man so easy-going as the prisoner, above all, as he expected to receive shortly from his father the three thousand roubles that he reckoned was owing to him. It was unreflecting of him, but it was just his irresponsible want of reflection that made him so confident that his father would give him the money, that he would get it, and so could always dispatch the money entrusted to him and repay the debt.
За месяц до катастрофы подсудимому были вверены для отсылки по почте три тысячи рублей госпожою Верховцевой, но вопрос: справедливо ли, что были вверены с таким позором и с таким унижением, как провозглашено было давеча? В первом показании о том же предмете у госпожи Верховцевой выходило не так, совершенно не так; во втором же показании мы слышали лишь крики озлобления, отмщения, крики долго таившейся ненависти. Но уж одно то, что свидетельница раз в первом показании своем показала неверно, дает право нам заключить, что и второе показание могло быть неверно. Обвинитель „не хочет, не смеет“ (его слова) дотрогиваться до этого романа. Ну и пусть, я тоже не стану дотрогиваться, но, однако, позволю себе лишь заметить, что если чистая и высоконравственная особа, какова бесспорно и есть высокоуважаемая госпожа Верховцева, если такая особа, говорю я, позволяет себе вдруг, разом, на суде, изменить первое свое показание, с прямою целью погубить подсудимого, то ясно и то, что это показание ее было сделано не беспристрастно, не хладнокровно. Неужели же у нас отнимут право заключить, что отомщавшая женщина могла многое преувеличить? Да, именно преувеличить тот стыд и позор, с которым были ею предложены деньги. Напротив, они были предложены именно так, что их еще можно было принять, особенно такому легкомысленному человеку, как наш подсудимый. Главное, он имел тогда в виду скорое получение от отца этих должных ему по расчету трех тысяч. Это легкомысленно, но именно по легкомыслию своему он и был твердо уверен, что тот их выдаст ему, что он их получит и, стало быть, всегда может отправить вверенные ему госпожою Верховцевой деньги по почте и расквитаться с долгом.
“But the prosecutor refuses to allow that he could the same day have set aside half the money and sewn it up in a little bag. That’s not his character, he tells us, he couldn’t have had such feelings. But yet he talked himself of the broad Karamazov nature; he cried out about the two extremes which a Karamazov can contemplate at once. Karamazov is just such a two-sided nature, fluctuating between two extremes, that even when moved by the most violent craving for riotous gayety, he can pull himself up, if something strikes him on the other side. And on the other side is love—that new love which had flamed up in his heart, and for that love he needed money; oh, far more than for carousing with his mistress. If she were to say to him, ‘I am yours, I won’t have Fyodor Pavlovitch,’ then he must have money to take her away. That was more important than carousing. Could a Karamazov fail to understand it? That anxiety was just what he was suffering from—what is there improbable in his laying aside that money and concealing it in case of emergency?
Но обвинитель ни за что не хочет допустить, что он мог в тот же день, в день обвинения, отделить из полученных денег половину и зашить в ладонку: „не таков, дескать, это характер, не мог иметь таких чувств“. Но ведь сами же вы кричали, что широк Карамазов, сами же вы кричали про две крайние бездны, которые может созерцать Карамазов. Карамазов именно такая натура о двух сторонах, о двух безднах, что при самой безудержной потребности кутежа может остановиться, если что-нибудь его поразит с другой стороны. А ведь другая-то сторона — любовь, именно вот эта новая загоревшаяся тогда как порох любовь, а на эту любовь нужны деньги, и нужнее, о! гораздо нужнее, чем даже на кутеж с этою самою возлюбленною. Скажет она ему: „Твоя, не хочу Федора Павловича“, и он схватит ее и увезет — так было бы на что увезти. Это ведь важнее кутежа. Карамазову ль этого не понять? Да он именно этим и болен был, этою заботой,— что ж невероятного, что он отделил эти деньги и припрятал на всякий случай?
“But time passed, and Fyodor Pavlovitch did not give the prisoner the expected three thousand; on the contrary, the latter heard that he meant to use this sum to seduce the woman he, the prisoner, loved. ‘If Fyodor Pavlovitch doesn’t give the money,’ he thought, ‘I shall be put in the position of a thief before Katerina Ivanovna.’ And then the idea presented itself to him that he would go to Katerina Ivanovna, lay before her the fifteen hundred roubles he still carried round his neck, and say, ‘I am a scoundrel, but not a thief.’ So here we have already a twofold reason why he should guard that sum of money as the apple of his eye, why he shouldn’t unpick the little bag, and spend it a hundred at a time. Why should you deny the prisoner a sense of honor? Yes, he has a sense of honor, granted that it’s misplaced, granted it’s often mistaken, yet it exists and amounts to a passion, and he has proved that.
Но вот, однако, время уходит, а Федор Павлович трех тысяч подсудимому не выдает, напротив, слышно, что определил их именно на то, чтобы сманить ими его же возлюбленную. „Если не отдаст Федор Павлович,— думает он,— то ведь я перед Катериной Ивановной выйду вором“. И вот у него рождается мысль, что эти же полторы тысячи, которые он продолжает носить на себе в этой ладонке, он придет, положит пред госпожою Верховцевой и скажет ей: „Я подлец, но не вор“. И вот, стало быть, уже двойная причина хранить эти полторы тысячи как зеницу ока, отнюдь не расшивать ладонку и не отколупывать по сту рублей. Отчего откажете вы подсудимому в чувстве чести? Нет, чувство чести в нем есть, положим неправильное, положим весьма часто ошибочное, но оно есть, есть до страсти, и он доказал это.
“But now the affair becomes even more complex; his jealous torments reach a climax, and those same two questions torture his fevered brain more and more: ‘If I repay Katerina Ivanovna, where can I find the means to go off with Grushenka?’ If he behaved wildly, drank, and made disturbances in the taverns in the course of that month, it was perhaps because he was wretched and strained beyond his powers of endurance. These two questions became so acute that they drove him at last to despair. He sent his younger brother to beg for the last time for the three thousand roubles, but without waiting for a reply, burst in himself and ended by beating the old man in the presence of witnesses. After that he had no prospect of getting it from any one; his father would not give it him after that beating.
Но вот, однако же, дело усложняется, мучения ревности достигают высшей степени, и всё те же, всё прежние два вопроса обрисовываются всё мучительнее и мучительнее в воспаленном мозгу подсудимого: „Отдам Катерине Ивановне: на какие же средства увезу я Грушеньку?“ Если он безумствовал так, и напивался, и бушевал по трактирам во весь этот месяц, то это именно, может быть, потому, что самому было горько, невмочь переносить. Эти два вопроса до того наконец обострились, что довели его наконец до отчаяния. Он послал было своего младшего брата к отцу просить у него эти три тысячи в последний раз, но, не дождавшись ответа, ворвался сам и кончил тем, что избил старика при свидетелях. После этого получить, значит, уже не у кого, избитый отец не даст.
“The same evening he struck himself on the breast, just on the upper part of the breast where the little bag was, and swore to his brother that he had the means of not being a scoundrel, but that still he would remain a scoundrel, for he foresaw that he would not use that means, that he wouldn’t have the character, that he wouldn’t have the will-power to do it. Why, why does the prosecutor refuse to believe the evidence of Alexey Karamazov, given so genuinely and sincerely, so spontaneously and convincingly? And why, on the contrary, does he force me to believe in money hidden in a crevice, in the dungeons of the castle of Udolpho?
В тот же день вечером он бьет себя по груди, именно по верхней части груди, где эта ладонка, и клянется брату, что у него есть средство не быть подлецом, но что все-таки он останется подлецом, ибо предвидит, что не воспользуется средством, не хватит силы душевной, не хватит характера. Почему, почему обвинение не верит показанию Алексея Карамазова, данному так чисто, так искренно, неподготовленно и правдоподобно? Почему, напротив, заставляет меня верить деньгам в какой-то расщелине, в подвалах Удольфского замка?
“The same evening, after his talk with his brother, the prisoner wrote that fatal letter, and that letter is the chief, the most stupendous proof of the prisoner having committed robbery! ‘I shall beg from every one, and if I don’t get it I shall murder my father and shall take the envelope with the pink ribbon on it from under his mattress as soon as Ivan has gone.’ A full program of the murder, we are told, so it must have been he. ‘It has all been done as he wrote,’ cries the prosecutor.
В тот же вечер, после разговора с братом, подсудимый пишет это роковое письмо, и вот это-то письмо и есть самое главное, самое колоссальное уличение подсудимого в грабеже! „Буду просить у всех людей, а не дадут люди, убью отца и возьму у него под тюфяком, в пакете с розовою ленточкой, только бы уехал Иван“ — полная-де программа убийства, как же не он? „Совершилось по написанному!“ — восклицает обвинение.
“But in the first place, it’s the letter of a drunken man and written in great irritation; secondly, he writes of the envelope from what he has heard from Smerdyakov again, for he has not seen the envelope himself; and thirdly, he wrote it indeed, but how can you prove that he did it? Did the prisoner take the envelope from under the pillow, did he find the money, did that money exist indeed? And was it to get money that the prisoner ran off, if you remember? He ran off post-haste not to steal, but to find out where she was, the woman who had crushed him. He was not running to carry out a program, to carry out what he had written, that is, not for an act of premeditated robbery, but he ran suddenly, spontaneously, in a jealous fury. Yes! I shall be told, but when he got there and murdered him he seized the money, too. But did he murder him after all? The charge of robbery I repudiate with indignation. A man cannot be accused of robbery, if it’s impossible to state accurately what he has stolen; that’s an axiom. But did he murder him without robbery, did he murder him at all? Is that proved? Isn’t that, too, a romance?”
Но, во-первых, письмо пьяное и написано в страшном раздражении; во-вторых, опять-таки о пакете он пишет со слов Смердякова, потому что сам пакета не видал, а в-третьих, написано-то оно написано, но совершилось ли по написанному, это чем доказать? Достал ли подсудимый пакет под подушкой, нашел ли деньги, существовали ли они даже? Да и за деньгами ли подсудимый побежал, припомните, припомните! Он побежал сломя голову не грабить, а лишь узнать, где она, эта женщина, его сокрушившая,— не по программе, стало быть, не по написанному он побежал, то есть не для обдуманного грабежа, а побежал внезапно, нечаянно, в ревнивом бешенстве! „Да, скажут, но все-таки, прибежав и убив, захватил и деньги“. Да, наконец, убил ли он еще или нет? Обвинение в грабеже я отвергаю с негодованием: нельзя обвинять в грабеже, если нельзя указать с точностью, что именно ограблено, это аксиома! Но убил ли еще он, без грабежа-то убил ли? Это-то доказано ли? Уж не роман ли и это?»