This was how Fetyukovitch concluded his speech, and the enthusiasm of the audience burst like an irresistible storm. It was out of the question to stop it: the women wept, many of the men wept too, even two important personages shed tears. The President submitted, and even postponed ringing his bell. The suppression of such an enthusiasm would be the suppression of something sacred, as the ladies cried afterwards. The orator himself was genuinely touched.
Так кончил Фетюкович, и разразившийся на этот раз восторг слушателей был неудержим, как буря. Было уже и немыслимо сдержать его: женщины плакали, плакали и многие из мужчин, даже два сановника пролили слезы. Председатель покорился и даже помедлил звонить в колокольчик: «Посягать на такой энтузиазм значило бы посягать на святыню» — как кричали потом у нас дамы. Сам оратор был искренно растроган.
And it was at this moment that Ippolit Kirillovitch got up to make certain objections. People looked at him with hatred. “What? What’s the meaning of it? He positively dares to make objections,” the ladies babbled. But if the whole world of ladies, including his wife, had protested he could not have been stopped at that moment. He was pale, he was shaking with emotion, his first phrases were even unintelligible, he gasped for breath, could hardly speak clearly, lost the thread. But he soon recovered himself. Of this new speech of his I will quote only a few sentences. “... I am reproached with having woven a romance. But what is this defense if not one romance on the top of another? All that was lacking was poetry. Fyodor Pavlovitch, while waiting for his mistress, tears open the envelope and throws it on the floor. We are even told what he said while engaged in this strange act. Is not this a flight of fancy? And what proof have we that he had taken out the money? Who heard what he said? The weak-minded idiot, Smerdyakov, transformed into a Byronic hero, avenging society for his illegitimate birth—isn’t this a romance in the Byronic style? And the son who breaks into his father’s house and murders him without murdering him is not even a romance—this is a sphinx setting us a riddle which he cannot solve himself. If he murdered him, he murdered him, and what’s the meaning of his murdering him without having murdered him—who can make head or tail of this?
И вот в такую-то минуту и поднялся еще раз «обменяться возражениями» наш Ипполит Кириллович. Его завидели с ненавистью: «Как? Что это? Это он-то смеет еще возражать?» — залепетали дамы. Но если бы даже залепетали дамы целого мира, и в их главе сама прокурорша, супруга Ипполита Кирилловича, то и тогда бы его нельзя было удержать в это мгновение. Он был бледен, он сотрясался от волнения; первые слова, первые фразы, выговоренные им, были даже и непонятны; он задыхался, плохо выговаривал, сбивался. Впрочем, скоро поправился. Но из этой второй речи его я приведу лишь несколько фраз. «... Нас упрекают, что мы насоздавали романов. А что же у защитника, как не роман на романе? Не доставало только стихов. Федор Павлович в ожидании любовницы разрывает конверт и бросает его на пол. Приводится даже, что он говорил при этом удивительном случае. Да разве это не поэма? И где доказательство, что он вынул деньги, кто слышал, что он говорил? Слабоумный идиот Смердяков, преображенный в какого-то байроновского героя, мстящего обществу за свою незаконнорожденность,— разве это не поэма в байроновском вкусе? А сын, вломившийся к отцу, убивший его, но в то же время и не убивший, это уж даже и не роман, не поэма, это сфинкс, задающий загадки, которые и сам, уж конечно, не разрешит. Коль убил, так убил, а как же это, коли убил, так не убил — кто поймет это?
“Then we are admonished that our tribune is a tribune of true and sound ideas and from this tribune of ‘sound ideas’ is heard a solemn declaration that to call the murder of a father ‘parricide’ is nothing but a prejudice! But if parricide is a prejudice, and if every child is to ask his father why he is to love him, what will become of us? What will become of the foundations of society? What will become of the family? Parricide, it appears, is only a bogy of Moscow merchants’ wives. The most precious, the most sacred guarantees for the destiny and future of Russian justice are presented to us in a perverted and frivolous form, simply to attain an object—to obtain the justification of something which cannot be justified. ‘Oh, crush him by mercy,’ cries the counsel for the defense; but that’s all the criminal wants, and to-morrow it will be seen how much he is crushed. And is not the counsel for the defense too modest in asking only for the acquittal of the prisoner? Why not found a charity in the honor of the parricide to commemorate his exploit among future generations? Religion and the Gospel are corrected—that’s all mysticism, we are told, and ours is the only true Christianity which has been subjected to the analysis of reason and common sense. And so they set up before us a false semblance of Christ! ‘What measure ye mete so it shall be meted unto you again,’ cried the counsel for the defense, and instantly deduces that Christ teaches us to measure as it is measured to us—and this from the tribune of truth and sound sense! We peep into the Gospel only on the eve of making speeches, in order to dazzle the audience by our acquaintance with what is, anyway, a rather original composition, which may be of use to produce a certain effect—all to serve the purpose! But what Christ commands us is something very different: He bids us beware of doing this, because the wicked world does this, but we ought to forgive and to turn the other cheek, and not to measure to our persecutors as they measure to us. This is what our God has taught us and not that to forbid children to murder their fathers is a prejudice. And we will not from the tribune of truth and good sense correct the Gospel of our Lord, Whom the counsel for the defense deigns to call only ‘the crucified lover of humanity,’ in opposition to all orthodox Russia, which calls to Him, ‘For Thou art our God!’”
Затеи возвещают нам, что наша трибуна есть трибуна истины и здравых понятий, и вот с этой трибуны „здравых понятий“ раздается, с клятвою, аксиома, что называть убийство отца отцеубийством есть только один предрассудок! Но если отцеубийство есть предрассудок и если каждый ребенок будет допрашивать своего отца: „Отец, зачем я должен любить тебя?“ — то что станется с нами, что станется с основами общества, куда денется семья? Отцеубийство — это, видите ли, только „жупел“ московской купчихи. Самые драгоценные, самые священные заветы в назначении и в будущности русского суда представляются извращенно и легкомысленно, чтобы только добиться цели, добиться оправдания того, что нельзя оправдать. „О, подавите его милосердием“,— восклицает защитник, а преступнику только того и надо, и завтра же все увидят, как он будет подавлен! Да и не слишком ли скромен защитник, требуя лишь оправдания подсудимого? Отчего бы не потребовать учреждения стипендии имени отцеубийцы, для увековечения его подвига в потомстве и в молодом поколении? Исправляются Евангелие и религия: это, дескать, всё мистика, а вот у нас лишь настоящее христианство, уже проверенное анализом рассудка и здравых понятий. И вот воздвигают пред нами лжеподобие Христа! В ню же меру мерите, возмерится и вам, восклицает защитник и в тот же миг выводит, что Христос заповедал мерить в ту меру, в которую и вам отмеряют,— и это с трибуны истины и здравых понятий! Мы заглядываем в Евангелие лишь накануне речей наших для того, чтобы блеснуть знакомством все-таки с довольно оригинальным сочинением, которое может пригодиться и послужить для некоторого эффекта, по мере надобности, всё по размеру надобности! А Христос именно велит не так делать, беречься так делать, потому что злобный мир так делает, мы же должны прощать и ланиту свою подставлять, а не в ту же меру отмеривать, в которую мерят нам наши обидчики. Вот чему учил нас бог наш, а не тому, что запрещать детям убивать отцов есть предрассудок. И не станем мы поправлять с кафедры истины и здравых понятий Евангелие бога нашего, которого защитник удостоивает назвать лишь „распятым человеколюбцем“ , в противоположность всей православной России, взывающей к нему: „Ты бо еси бог наш!..“ »
At this the President intervened and checked the over-zealous speaker, begging him not to exaggerate, not to overstep the bounds, and so on, as presidents always do in such cases. The audience, too, was uneasy. The public was restless: there were even exclamations of indignation. Fetyukovitch did not so much as reply; he only mounted the tribune to lay his hand on his heart and, with an offended voice, utter a few words full of dignity. He only touched again, lightly and ironically, on “romancing” and “psychology,” and in an appropriate place quoted, “Jupiter, you are angry, therefore you are wrong,” which provoked a burst of approving laughter in the audience, for Ippolit Kirillovitch was by no means like Jupiter. Then, à propos of the accusation that he was teaching the young generation to murder their fathers, Fetyukovitch observed, with great dignity, that he would not even answer. As for the prosecutor’s charge of uttering unorthodox opinions, Fetyukovitch hinted that it was a personal insinuation and that he had expected in this court to be secure from accusations “damaging to my reputation as a citizen and a loyal subject.” But at these words the President pulled him up, too, and Fetyukovitch concluded his speech with a bow, amid a hum of approbation in the court. And Ippolit Kirillovitch was, in the opinion of our ladies, “crushed for good.”
Тут председатель вступился и осадил увлекшегося, попросив его не преувеличивать, оставаться в должных границах, и проч., и проч., как обыкновенно говорят в таких случаях председатели. Да и зала была неспокойна. Публика шевелилась, даже восклицала в негодовании. Фетюкович даже и не возражал, он взошел только, чтобы, приложив руку к сердцу, обиженным голосом проговорить несколько слов, полных достоинства. Он слегка только и насмешливо опять коснулся «романов» и «психологии» и к слову ввернул в одном месте: «Юпитер, ты сердишься, стало быть, ты не прав», чем вызвал одобрительный и многочисленный смешок в публике, ибо Ипполит Кириллович уже совсем был не похож на Юпитера. Затем на обвинение, что будто он разрешает молодому поколению убивать отцов, Фетюкович с глубоким достоинством заметил, что и возражать не станет. Насчет же «Христова лжеподобия» и того, что он не удостоил назвать Христа богом, а назвал лишь «распятым человеколюбцем», что «противно-де православию и не могло быть высказано с трибуны истины и здравых понятий»,— Фетюкович намекнул на «инсинуацию» и на то, что, собираясь сюда, он по крайней мере рассчитывал, что здешняя трибуна обеспечена от обвинений, «опасных для моей личности как гражданина и верноподданного...» Но при этих словах председатель осадил и его, и Фетюкович, поклонясь, закончил свой ответ, провожаемый всеобщим одобрительным говором залы. Ипполит же Кириллович, по мнению наших дам, был «раздавлен навеки».
Then the prisoner was allowed to speak. Mitya stood up, but said very little. He was fearfully exhausted, physically and mentally. The look of strength and independence with which he had entered in the morning had almost disappeared. He seemed as though he had passed through an experience that day, which had taught him for the rest of his life something very important he had not understood till then. His voice was weak, he did not shout as before. In his words there was a new note of humility, defeat and submission.
Затем предоставлено было слово самому подсудимому. Митя встал, но сказал немного. Он был страшно утомлен и телесно, и духовно. Вид независимости и силы, с которым он появился утром в залу, почти исчез. Он как будто что-то пережил в этот день на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то очень важному, чего он прежде не понимал. Голос его ослабел, он уже не кричал, как давеча. В словах его послышалось что-то новое, смирившееся, побежденное и приникшее.
“What am I to say, gentlemen of the jury? The hour of judgment has come for me, I feel the hand of God upon me! The end has come to an erring man! But, before God, I repeat to you, I am innocent of my father’s blood! For the last time I repeat, it wasn’t I killed him! I was erring, but I loved what is good. Every instant I strove to reform, but I lived like a wild beast. I thank the prosecutor, he told me many things about myself that I did not know; but it’s not true that I killed my father, the prosecutor is mistaken. I thank my counsel, too. I cried listening to him; but it’s not true that I killed my father, and he needn’t have supposed it. And don’t believe the doctors. I am perfectly sane, only my heart is heavy. If you spare me, if you let me go, I will pray for you. I will be a better man. I give you my word before God I will! And if you will condemn me, I’ll break my sword over my head myself and kiss the pieces. But spare me, do not rob me of my God! I know myself, I shall rebel! My heart is heavy, gentlemen ... spare me!”
«Что мне сказать, господа присяжные! Суд мой пришел, слышу десницу божию на себе. Конец беспутному человеку! Но как богу исповедуясь, и вам говорю: „В крови отца моего — нет, не виновен!“ В последний раз повторяю: „Не я убил“. Беспутен был, но добро любил. Каждый миг стремился исправиться, а жил дикому зверю подобен. Спасибо прокурору, многое мне обо мне сказал, чего и не знал я, но неправда, что убил отца, ошибся прокурор! Спасибо и защитнику, плакал, его слушая, но неправда, что я убил отца, и предполагать не надо было! А докторам не верьте, я в полном уме, только душе моей тяжело. Коли пощадите, коль отпустите — помолюсь за вас. Лучшим стану, слово даю, перед богом его даю. А коль осудите — сам сломаю над головой моей шпагу, а сломав, поцелую обломки! Но пощадите, не лишите меня бога моего, знаю себя: возропщу! Тяжело душе моей, господа... пощадите!»
He almost fell back in his place: his voice broke: he could hardly articulate the last phrase. Then the judges proceeded to put the questions and began to ask both sides to formulate their conclusions.
Он почти упал на свое место, голос его пресекся, последнюю фразу он едва выговорил. Затем суд приступил к постановке вопросов и начал спрашивать у сторон заключений.
But I will not describe the details. At last the jury rose to retire for consultation. The President was very tired, and so his last charge to the jury was rather feeble. “Be impartial, don’t be influenced by the eloquence of the defense, but yet weigh the arguments. Remember that there is a great responsibility laid upon you,” and so on and so on.
Но не описываю подробности. Наконец-то присяжные встали, чтоб удалиться для совещаний. Председатель был очень утомлен, а потому и сказал им очень слабое напутственное слово: «Будьте-де беспристрастны, не внушайтесь красноречивыми словами защиты, но, однако же, взвесьте, вспомните, что на вас лежит великая обязанность», и проч., и проч.
The jury withdrew and the court adjourned. People could get up, move about, exchange their accumulated impressions, refresh themselves at the buffet. It was very late, almost one o’clock in the night, but nobody went away: the strain was so great that no one could think of repose. All waited with sinking hearts; though that is, perhaps, too much to say, for the ladies were only in a state of hysterical impatience and their hearts were untroubled. An acquittal, they thought, was inevitable. They all prepared themselves for a dramatic moment of general enthusiasm. I must own there were many among the men, too, who were convinced that an acquittal was inevitable. Some were pleased, others frowned, while some were simply dejected, not wanting him to be acquitted. Fetyukovitch himself was confident of his success. He was surrounded by people congratulating him and fawning upon him.
Присяжные удалились, и наступил перерыв заседания. Можно было встать, пройтись, обменяться накопившимися впечатлениями, закусить в буфете. Было очень поздно, уже около часу пополуночи, но никто не разъезжался. Все были так напряжены и настроены, что было не до покоя. Все ждали, замирая сердцем, хотя, впрочем, и не все замирали сердцем. Дамы были лишь в истерическом нетерпении, но сердцами были спокойны: «Оправдание-де неминуемое». Все они готовились к эффектной минуте общего энтузиазма. Признаюсь, и в мужской половине залы было чрезвычайно много убежденных в неминуемом оправдании. Иные радовались, другие же хмурились, а иные так просто повесили носы: не хотелось им оправдания! Сам Фетюкович был твердо уверен в успехе. Он был окружен, принимал поздравления, перед ним заискивали.
“There are,” he said to one group, as I was told afterwards, “there are invisible threads binding the counsel for the defense with the jury. One feels during one’s speech if they are being formed. I was aware of them. They exist. Our cause is won. Set your mind at rest.”
— Есть,— сказал он в одной группе, как передавали йотом,— есть эти невидимые нити, связующие защитника с присяжными. Они завязываются и предчувствуются еще во время речи. Я ощутил их, они существуют. Дело наше, будьте спокойны.
“What will our peasants say now?” said one stout, cross-looking, pock-marked gentleman, a landowner of the neighborhood, approaching a group of gentlemen engaged in conversation.
— А вот что-то наши мужички теперь скажут? — проговорил один нахмуренный, толстый и рябой господин, подгородный помещик, подходя к одной группе разговаривавших господ.
“But they are not all peasants. There are four government clerks among them.”
— Да ведь не одни мужички. Там четыре чиновника.
“Yes, there are clerks,” said a member of the district council, joining the group.
— Да, вот чиновники,— проговорил, подходя, член томской управы.
“And do you know that Nazaryev, the merchant with the medal, a juryman?”
— А вы Назарьева-то, Прохора Ивановича, знаете, вот этот купец-то с медалью, присяжный-то?
“He is a man with brains.”
— Ума палата.
“But he never speaks.”
— Да он всё молчит.
“He is no great talker, but so much the better. There’s no need for the Petersburg man to teach him: he could teach all Petersburg himself. He’s the father of twelve children. Think of that!”
— Молчит-то молчит, да ведь тем и лучше. Не то что петербургскому его учить, сам весь Петербург научит. Двенадцать человек детей, подумайте!
“Upon my word, you don’t suppose they won’t acquit him?” one of our young officials exclaimed in another group.
— Да помилуйте, неужто не оправдают? — кричал в другой группе один из молодых наших чиновников.
“They’ll acquit him for certain,” said a resolute voice.
— Оправдают наверно,— послышался решительный голос.
“It would be shameful, disgraceful, not to acquit him!” cried the official. “Suppose he did murder him—there are fathers and fathers! And, besides, he was in such a frenzy.... He really may have done nothing but swing the pestle in the air, and so knocked the old man down. But it was a pity they dragged the valet in. That was simply an absurd theory! If I’d been in Fetyukovitch’s place, I should simply have said straight out: ‘He murdered him; but he is not guilty, hang it all!’”
— Стыдно, позорно было бы не оправдать! — восклицал чиновник.— Пусть он убил, но ведь отец и отец! И наконец, он был в таком исступлении... Он действительно мог только махнуть пестом, и тот повалился. Плохо только, что лакея тут притянули. Это просто смешной эпизод. Я бы на месте защитника так прямо и сказал: убил, но не виновен, вот и черт с вами!
“That’s what he did, only without saying, ‘Hang it all!’”
— Да он так и сделал, только «черт с вами» не сказал.
“No, Mihail Semyonovitch, he almost said that, too,” put in a third voice.
— Нет, Михаил Семеныч, почти что сказал,— подхватил третий голосок.
“Why, gentlemen, in Lent an actress was acquitted in our town who had cut the throat of her lover’s lawful wife.”
— Помилуйте, господа, ведь оправдали же у нас великим постом актрису, которая законной жене своего любовника горло перерезала.
“Oh, but she did not finish cutting it.”
— Да ведь не дорезала.
“That makes no difference. She began cutting it.”
— Всё равно, всё равно, начала резать!
“What did you think of what he said about children? Splendid, wasn’t it?”
— А про детей-то как он? Великолепно!
“Splendid!”
— Великолепно.
“And about mysticism, too!”
— Ну, а про мистику-то, про мистику-то, а?
“Oh, drop mysticism, do!” cried some one else; “think of Ippolit and his fate from this day forth. His wife will scratch his eyes out to-morrow for Mitya’s sake.”
— Да полноте вы о мистике,— вскричал еще кто-то,— вы вникните в Ипполита-то, в судьбу-то его отселева дня! Ведь ему завтрашний день его прокурорша за Митеньку глаза выцарапает.
“Is she here?”
— А она здесь?
“What an idea! If she’d been here she’d have scratched them out in court. She is at home with toothache. He he he!”
— Чего здесь? Была бы здесь, здесь бы и выцарапала. Дома сидит, зубы болят. Хе-хе-хе!
In a third group:
В третьей группе.
“I dare say they will acquit Mitenka, after all.”
— А ведь Митеньку-то, пожалуй, и оправдают.
“I should not be surprised if he turns the ‘Metropolis’ upside down to-morrow. He will be drinking for ten days!”
— Чего доброго, завтра весь «Столичный город» paзнесет, десять дней пьянствовать будет.
“Oh, the devil!”
— Эх ведь черт!
“The devil’s bound to have a hand in it. Where should he be if not here?”
— Да черт-то черт, без черта не обошлось, где ж ему и быть, как не тут.
“Well, gentlemen, I admit it was eloquent. But still it’s not the thing to break your father’s head with a pestle! Or what are we coming to?”
— Господа, положим, красноречие. Но ведь нельзя же и отцам ломать головы безменами. Иначе до чего же дойдем?
“The chariot! Do you remember the chariot?”
— Колесница-то, колесница-то, помните?
“Yes; he turned a cart into a chariot!”
— Да, из телеги колесницу сделал.
“And to-morrow he will turn a chariot into a cart, just to suit his purpose.”
— А завтра из колесницы телегу, «по мере надобности, всё по мере надобности».
“What cunning chaps there are nowadays! Is there any justice to be had in Russia?”
— Ловкий народ пошел. Правда-то есть у нас на Руси, господа, али нет ее вовсе?
But the bell rang. The jury deliberated for exactly an hour, neither more nor less. A profound silence reigned in the court as soon as the public had taken their seats. I remember how the jurymen walked into the court. At last! I won’t repeat the questions in order, and, indeed, I have forgotten them. I remember only the answer to the President’s first and chief question: “Did the prisoner commit the murder for the sake of robbery and with premeditation?” (I don’t remember the exact words.) There was a complete hush. The foreman of the jury, the youngest of the clerks, pronounced, in a clear, loud voice, amidst the deathlike stillness of the court:
Но зазвонил колокольчик. Присяжные совещались ровно час, ни больше, ни меньше. Глубокое молчание воцарилось, только что уселась снова публика. Помню, как присяжные вступили в залу. Наконец-то! Не привожу вопросов по пунктам, да я их и забыл. Я помню лишь ответ на первый и главный вопрос председателя, то есть «убил ли с целью грабежа преднамеренно?» (текста не помню). Всё замерло. Старшина присяжных, именно тот чиновник, который был всех моложе, громко и ясно, при мертвенной тишине залы, провозгласил:
“Yes, guilty!”
— Да, виновен!
And the same answer was repeated to every question: “Yes, guilty!” and without the slightest extenuating comment. This no one had expected; almost every one had reckoned upon a recommendation to mercy, at least. The deathlike silence in the court was not broken—all seemed petrified: those who desired his conviction as well as those who had been eager for his acquittal. But that was only for the first instant, and it was followed by a fearful hubbub. Many of the men in the audience were pleased. Some were rubbing their hands with no attempt to conceal their joy. Those who disagreed with the verdict seemed crushed, shrugged their shoulders, whispered, but still seemed unable to realize this. But how shall I describe the state the ladies were in? I thought they would create a riot. At first they could scarcely believe their ears. Then suddenly the whole court rang with exclamations: “What’s the meaning of it? What next?” They leapt up from their places. They seemed to fancy that it might be at once reconsidered and reversed. At that instant Mitya suddenly stood up and cried in a heartrending voice, stretching his hands out before him:
И потом по всем пунктам пошло всё то же: виновен да виновен, и это без малейшего снисхождения! Этого уж никто не ожидал, в снисхождении-то по крайней мере почти все были уверены. Мертвая тишина залы не прерывалась, буквально как бы все окаменели — и жаждавшие осуждения, и жаждавшие оправдания. Но это только в первые минуты. Затем поднялся страшный хаос. Из мужской публики много оказалось очень довольных. Иные так даже потирали руки, не скрывая своей радости. Недовольные были как бы подавлены, пожимали плечами, шептались, но как будто всё еще не сообразившись. Но, боже мой, что сталось с нашими дамами! Я думал, что они сделают бунт. Сначала они как бы не верили ушам своим. И вдруг, на всю залу, послышались восклицания: «Да что это такое? Это еще что такое?» Они повскакали с мест своих. Им, верно, казалось, что всё это сейчас же можно опять переменить и переделать. В это мгновение вдруг поднялся Митя и каким-то раздирающим воплем прокричал, простирая пред собой руки:
“I swear by God and the dreadful Day of Judgment I am not guilty of my father’s blood! Katya, I forgive you! Brothers, friends, have pity on the other woman!”
— Клянусь богом и Страшным судом его, в крови отца моего не виновен! Катя, прощаю тебе! Братья, други, пощадите другую!
He could not go on, and broke into a terrible sobbing wail that was heard all over the court in a strange, unnatural voice unlike his own. From the farthest corner at the back of the gallery came a piercing shriek—it was Grushenka. She had succeeded in begging admittance to the court again before the beginning of the lawyers’ speeches. Mitya was taken away. The passing of the sentence was deferred till next day. The whole court was in a hubbub but I did not wait to hear. I only remember a few exclamations I heard on the steps as I went out.
Он не договорил и зарыдал на всю залу, в голос, страшно, каким-то не своим, а новым, неожиданным каким-то голосом, который бог знает откуда вдруг у него явился. На хорах, наверху, в самом заднем углу раздался пронзительный женский вопль: это была Грушенька. Она умолила кого-то еще давеча, и ее вновь пропустили в залу еще пред началом судебных прений. Митю увели. Произнесение приговора было отложено до завтра. Вся зала поднялась в суматохе, но я уже не ждал и не слушал. Запомнил лишь несколько восклицаний, уже на крыльце, при выходе.
“He’ll have a twenty years’ trip to the mines!”
— Двадцать лет рудничков понюхает.
“Well, our peasants have stood firm.”
— Да-с, мужички наши за себя постояли.
“And have done for our Mitya.”
— И покончили нашего Митеньку! Конец четвертой и последней части