He really was late. They had waited for him and had already decided to bear the pretty flower-decked little coffin to the church without him. It was the coffin of poor little Ilusha. He had died two days after Mitya was sentenced. At the gate of the house Alyosha was met by the shouts of the boys, Ilusha’s schoolfellows. They had all been impatiently expecting him and were glad that he had come at last. There were about twelve of them, they all had their school-bags or satchels on their shoulders. “Father will cry, be with father,” Ilusha had told them as he lay dying, and the boys remembered it. Kolya Krassotkin was the foremost of them.
Действительно, он опоздал. Его ждали и даже уже решились без него нести хорошенький, разубранный цветами гробик в церковь. Это был гроб Илюшечки, бедного мальчика. Он скончался два дня спустя после приговора Мити. Алеша еще у ворот дома был встречен криками мальчиков, товарищей Илюшиных. Они все с нетерпением ждали его и обрадовались, что он наконец пришел. Всех их собралось человек двенадцать , все пришли со своими ранчиками и сумочками через плечо. «Папа плакать будет, будьте с папой»,— завещал им Илюша, умирая, и мальчики это запомнили. Во главе их был Коля Красоткин.
“How glad I am you’ve come, Karamazov!” he cried, holding out his hand to Alyosha. “It’s awful here. It’s really horrible to see it. Snegiryov is not drunk, we know for a fact he’s had nothing to drink to-day, but he seems as if he were drunk ... I am always manly, but this is awful. Karamazov, if I am not keeping you, one question before you go in?”
— Как я рад, что вы пришли, Карамазов!— воскликнул он, протягивая Алеше руку.— Здесь ужасно. Право, тяжело смотреть. Снегирев не пьян, мы знаем наверно, что он ничего сегодня не пил, а как будто пьян... Я тверд всегда, но это ужасно. Карамазов, если не задержу вас, один бы только еще вопрос, прежде чем вы войдете?
“What is it, Kolya?” said Alyosha.
— Что такое, Коля?— приостановился Алеша.
“Is your brother innocent or guilty? Was it he killed your father or was it the valet? As you say, so it will be. I haven’t slept for the last four nights for thinking of it.”
— Невинен ваш брат или виновен? Он отца убил или лакей? Как скажете, так и будет. Я четыре ночи не спал от этой идеи.
“The valet killed him, my brother is innocent,” answered Alyosha.
— Убил лакей, а брат невинен,— ответил Алеша.
“That’s what I said,” cried Smurov.
— И я то же говорю! — прокричал вдруг мальчик Смуров.
“So he will perish an innocent victim!” exclaimed Kolya; “though he is ruined he is happy! I could envy him!”
— Итак, он погибнет невинною жертвой за правду!— воскликнул Коля.— Хоть он и погиб, но он счастлив! Я готов ему завидовать!
“What do you mean? How can you? Why?” cried Alyosha surprised.
— Что вы это, как это можно, и зачем?— воскликнул удивленный Алеша.
“Oh, if I, too, could sacrifice myself some day for truth!” said Kolya with enthusiasm.
— О, если б и я мог хоть когда-нибудь принести себя в жертву за правду,— с энтузиазмом проговорил Коля.
“But not in such a cause, not with such disgrace and such horror!” said Alyosha.
— Но не в таком же деле, не с таким же позором, не с таким же ужасом!— сказал Алеша.
“Of course ... I should like to die for all humanity, and as for disgrace, I don’t care about that—our names may perish. I respect your brother!”
— Конечно... я желал бы умереть за всё человечество, а что до позора, то всё равно: да погибнут наши имена. Вашего брата я уважаю!
“And so do I!” the boy, who had once declared that he knew who had founded Troy, cried suddenly and unexpectedly, and he blushed up to his ears like a peony as he had done on that occasion.
— И я тоже!— вдруг и уже совсем неожиданно выкрикнул из толпы тот самый мальчик, который когда-то объявил, что знает, кто основал Трою, и, крикнув, точно так же, как и тогда, весь покраснел до ушей, как пион.
Alyosha went into the room. Ilusha lay with his hands folded and his eyes closed in a blue coffin with a white frill round it. His thin face was hardly changed at all, and strange to say there was no smell of decay from the corpse. The expression of his face was serious and, as it were, thoughtful. His hands, crossed over his breast, looked particularly beautiful, as though chiseled in marble. There were flowers in his hands and the coffin, inside and out, was decked with flowers, which had been sent early in the morning by Lise Hohlakov. But there were flowers too from Katerina Ivanovna, and when Alyosha opened the door, the captain had a bunch in his trembling hands and was strewing them again over his dear boy. He scarcely glanced at Alyosha when he came in, and he would not look at any one, even at his crazy weeping wife, “mamma,” who kept trying to stand on her crippled legs to get a nearer look at her dead boy. Nina had been pushed in her chair by the boys close up to the coffin. She sat with her head pressed to it and she too was no doubt quietly weeping. Snegiryov’s face looked eager, yet bewildered and exasperated. There was something crazy about his gestures and the words that broke from him. “Old man, dear old man!” he exclaimed every minute, gazing at Ilusha. It was his habit to call Ilusha “old man,” as a term of affection when he was alive.
Алеша вошел в комнату. В голубом, убранном белым рюшем гробе лежал, сложив ручки и закрыв глазки, Илюша. Черты исхудалого лица его совсем почти не изменились, и, странно, от трупа почти не было запаху. Выражение лица было серьезное и как бы задумчивое. Особенно хороши были руки, сложенные накрест, точно вырезанные из мрамора. В руки ему вложили цветов, да и весь гроб был уже убран снаружи и снутри цветами, присланными чем свет от Лизы Хохлаковой. Но прибыли и еще цветы от Катерины Ивановны, и когда Алеша отворил дверь, штабс-капитан с пучком цветов в дрожащих руках своих обсыпал ими снова своего дорогого мальчика. Он едва взглянул на вошедшего Алешу, да и ни на кого не хотел глядеть, даже на плачущую помешанную жену свою, свою «мамочку», которая всё старалась приподняться на свои больные ноги и заглянуть поближе на своего мертвого мальчика. Ниночку же дети приподняли с ее стулом и придвинули вплоть к гробу. Она сидела, прижавшись к нему своею головой, и тоже, должно быть, тихо плакала. Лицо Снегирева имело вид оживленный, но как бы растерянный, а вместе с тем и ожесточенный. В жестах его, в вырывавшихся словах его было что-то полоумное. «Батюшка, милый батюшка!»— восклицал он поминутно, смотря на Илюшу. У него была привычка, еще когда Илюша был в живых, говорить ему ласкаючи: «Батюшка, милый батюшка!»
“Father, give me a flower, too; take that white one out of his hand and give it me,” the crazy mother begged, whimpering. Either because the little white rose in Ilusha’s hand had caught her fancy or that she wanted one from his hand to keep in memory of him, she moved restlessly, stretching out her hands for the flower.
— Папочка, дай и мне цветочков, возьми из его ручки, вот этот беленький, и дай!— всхлипывая попросила помешанная «мамочка». Или уж ей так понравилась маленькая беленькая роза, бывшая в руках Илюши, или то, что она из его рук захотела взять цветок на память, но она вся так и заметалась, протягивая за цветком руки.
“I won’t give it to any one, I won’t give you anything,” Snegiryov cried callously. “They are his flowers, not yours! Everything is his, nothing is yours!”
— Никому не дам, ничего не дам!— жестокосердно воскликнул Снегирев.— Его цветочки, а не твои. Всё его, ничего твоего!
“Father, give mother a flower!” said Nina, lifting her face wet with tears.
— Папа, дайте маме цветок! — подняла вдруг свое смоченное слезами лицо Ниночка.
“I won’t give away anything and to her less than any one! She didn’t love Ilusha. She took away his little cannon and he gave it to her,” the captain broke into loud sobs at the thought of how Ilusha had given up his cannon to his mother. The poor, crazy creature was bathed in noiseless tears, hiding her face in her hands.
— Ничего не дам, а ей пуще не дам! Она его не любила. Она у него тогда пушечку отняла, а он ей по-да-рил,— вдруг в голос прорыдал штабс-капитан при воспоминании о том, как Илюша уступил тогда свою пушечку маме. Бедная помешанная так и залилась вся тихим плачем, закрыв лицо руками.
The boys, seeing that the father would not leave the coffin and that it was time to carry it out, stood round it in a close circle and began to lift it up.
Мальчики, видя, наконец, что отец не выпускает гроб от себя, а между тем пора нести, вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать.
“I don’t want him to be buried in the churchyard,” Snegiryov wailed suddenly; “I’ll bury him by the stone, by our stone! Ilusha told me to. I won’t let him be carried out!”
— Не хочу в ограде хоронить!— возопил вдруг Снегирев,— у камня похороню , у нашего камушка! Так Илюша велел. Не дам нести!
He had been saying for the last three days that he would bury him by the stone, but Alyosha, Krassotkin, the landlady, her sister and all the boys interfered.
Он и прежде, все три дня говорил, что похоронит у камня; но вступились Алеша, Красоткин, квартирная хозяйка, сестра ее, все мальчики.
“What an idea, bury him by an unholy stone, as though he had hanged himself!” the old landlady said sternly. “There in the churchyard the ground has been crossed. He’ll be prayed for there. One can hear the singing in church and the deacon reads so plainly and verbally that it will reach him every time just as though it were read over his grave.”
— Вишь, что выдумал, у камня поганого хоронить, точно бы удавленника,— строго проговорила старуха хозяйка.— Там в ограде земля со крестом. Там по нем молиться будут. Из церкви пение слышно, а дьякон так чисторечиво и словесно читает, что всё до него каждый раз долетит, точно бы над могилкой его читали.
At last the captain made a gesture of despair as though to say, “Take him where you will.” The boys raised the coffin, but as they passed the mother, they stopped for a moment and lowered it that she might say good-by to Ilusha. But on seeing that precious little face, which for the last three days she had only looked at from a distance, she trembled all over and her gray head began twitching spasmodically over the coffin.
Штабс-капитан замахал наконец руками: «Несите, дескать, куда хотите!» Дети подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься. Но увидав вдруг это дорогое личико вблизи, на которое все три дня смотрела лишь с некоторого расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над гробом своею седою головой взад и вперед.
“Mother, make the sign of the cross over him, give him your blessing, kiss him,” Nina cried to her. But her head still twitched like an automaton and with a face contorted with bitter grief she began, without a word, beating her breast with her fist. They carried the coffin past her. Nina pressed her lips to her brother’s for the last time as they bore the coffin by her. As Alyosha went out of the house he begged the landlady to look after those who were left behind, but she interrupted him before he had finished.
— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его,— прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, всё дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала:
“To be sure, I’ll stay with them, we are Christians, too.” The old woman wept as she said it.
— Знамо дело, при них буду, христиане и мы тоже.— Старуха, говоря это, плакала.
They had not far to carry the coffin to the church, not more than three hundred paces. It was a still, clear day, with a slight frost. The church bells were still ringing. Snegiryov ran fussing and distracted after the coffin, in his short old summer overcoat, with his head bare and his soft, old, wide-brimmed hat in his hand. He seemed in a state of bewildered anxiety. At one minute he stretched out his hand to support the head of the coffin and only hindered the bearers, at another he ran alongside and tried to find a place for himself there. A flower fell on the snow and he rushed to pick it up as though everything in the world depended on the loss of that flower.
Нести до церкви было недалеко, шагов триста, не более. День стал ясный, тихий; морозило, но немного. Благовестный звон еще раздавался. Снегирев суетливо и растерянно бежал за гробом в своем стареньком, коротеньком, почти летнем пальтишке, с непокрытою головой и с старою, широкополою, мягкою шляпой в руках. Он был в какой-то неразрешимой заботе, то вдруг протягивал руку, чтоб поддержать изголовье гроба, и только мешал несущим, то забегал сбоку и искал, где бы хоть тут пристроиться. Упал один цветок на снег, и он так и бросился подымать его, как будто от потери этого цветка бог знает что зависело.
“And the crust of bread, we’ve forgotten the crust!” he cried suddenly in dismay. But the boys reminded him at once that he had taken the crust of bread already and that it was in his pocket. He instantly pulled it out and was reassured.
— А корочку-то, корочку-то забыли,— вдруг воскликнул он в страшном испуге. Но мальчики тотчас напомнили ему, что корочку хлебца он уже захватил еще давеча и что она у него в кармане. Он мигом выдернул ее из кармана и, удостоверившись, успокоился.
“Ilusha told me to, Ilusha,” he explained at once to Alyosha. “I was sitting by him one night and he suddenly told me: ‘Father, when my grave is filled up crumble a piece of bread on it so that the sparrows may fly down, I shall hear and it will cheer me up not to be lying alone.’”
— Илюшечка велел, Илюшечка,— пояснил он тотчас Алеше,— лежал он ночью, а я подле сидел, и вдруг приказал: «Папочка, когда засыплют мою могилку, покроши на ней корочку хлебца, чтоб воробушки прилетали, я услышу, что они прилетели, и мне весело будет, что я не один лежу».
“That’s a good thing,” said Alyosha, “we must often take some.”
— Это очень хорошо,— сказал Алеша,— надо чаще носить.
“Every day, every day!” said the captain quickly, seeming cheered at the thought.
— Каждый день, каждый день!— залепетал штабс-капитан, как бы весь оживившись.
They reached the church at last and set the coffin in the middle of it. The boys surrounded it and remained reverently standing so, all through the service. It was an old and rather poor church; many of the ikons were without settings; but such churches are the best for praying in. During the mass Snegiryov became somewhat calmer, though at times he had outbursts of the same unconscious and, as it were, incoherent anxiety. At one moment he went up to the coffin to set straight the cover or the wreath, when a candle fell out of the candlestick he rushed to replace it and was a fearful time fumbling over it, then he subsided and stood quietly by the coffin with a look of blank uneasiness and perplexity. After the Epistle he suddenly whispered to Alyosha, who was standing beside him, that the Epistle had not been read properly but did not explain what he meant. During the prayer, “Like the Cherubim,” he joined in the singing but did not go on to the end. Falling on his knees, he pressed his forehead to the stone floor and lay so for a long while.
Прибыли наконец в церковь и поставили посреди ее гроб. Все мальчики обступили его кругом и чинно простояли так всю службу. Церковь была древняя и довольно бедная, много икон стояло совсем без окладов, но в таких церквах как-то лучше молишься. За обедней Снегирев как бы несколько попритих, хотя временами все-таки прорывалась в нем та же бессознательная и как бы сбитая с толку озабоченность: то он подходил к гробу оправлять покров, венчик, то, когда упала одна свечка из подсвечника, вдруг бросился вставлять ее и ужасно долго с ней провозился. Затем уже успокоился и стал смирно у изголовья с тупо-озабоченным и как бы недоумевающим лицом. После Апостола он вдруг шепнул стоявшему подле его Алеше, что Апостола не так прочитали , но мысли своей, однако, не разъяснил. За Херувимской принялся было подпевать, но не докончил и, опустившись на колена, прильнул лбом к каменному церковному полу и пролежал так довольно долго.
At last came the funeral service itself and candles were distributed. The distracted father began fussing about again, but the touching and impressive funeral prayers moved and roused his soul. He seemed suddenly to shrink together and broke into rapid, short sobs, which he tried at first to smother, but at last he sobbed aloud. When they began taking leave of the dead and closing the coffin, he flung his arms about, as though he would not allow them to cover Ilusha, and began greedily and persistently kissing his dead boy on the lips. At last they succeeded in persuading him to come away from the step, but suddenly he impulsively stretched out his hand and snatched a few flowers from the coffin. He looked at them and a new idea seemed to dawn upon him, so that he apparently forgot his grief for a minute. Gradually he seemed to sink into brooding and did not resist when the coffin was lifted up and carried to the grave. It was an expensive one in the churchyard close to the church, Katerina Ivanovna had paid for it. After the customary rites the grave-diggers lowered the coffin. Snegiryov with his flowers in his hands bent down so low over the open grave that the boys caught hold of his coat in alarm and pulled him back. He did not seem to understand fully what was happening. When they began filling up the grave, he suddenly pointed anxiously at the falling earth and began trying to say something, but no one could make out what he meant, and he stopped suddenly. Then he was reminded that he must crumble the bread and he was awfully excited, snatched up the bread and began pulling it to pieces and flinging the morsels on the grave. “Come, fly down, birds, fly down, sparrows!” he muttered anxiously.
Наконец приступили к отпеванию, роздали свечи. Обезумевший отец засуетился было опять, но умилительное, потрясающее надгробное пение пробудило и сотрясло его душу. Он как-то вдруг весь съежился и начал часто, укороченно рыдать, сначала тая голос, а под конец громко всхлипывая. Когда же стали прощаться и накрывать гроб, он обхватил его руками, как бы не давая накрыть Илюшечку, и начал часто, жадно, не отрываясь целовать в уста своего мертвого мальчика. Его наконец уговорили и уже свели было со ступеньки, но он вдруг стремительно протянул руку и захватил из гробика несколько цветков. Он смотрел на них, и как бы новая какая идея осенила его, так что о главном он словно забыл на минуту. Мало-помалу он как бы впал в задумчивость и уже не сопротивлялся, когда подняли и понесли гроб к могилке. Она была недалеко, в ограде, у самой церкви, дорогая; заплатила за нее Катерина Ивановна. После обычного обряда могильщики гроб опустили. Снегирев до того нагнулся, с своими цветочками в руках, над открытою могилой, что мальчики, в испуге, уцепились за его пальто и стали тянуть его назад. Но он как бы уже не понимал хорошо, что совершается. Когда стали засыпать могилу, он вдруг озабоченно стал указывать на валившуюся землю и начинал даже что-то говорить, но разобрать никто ничего не мог, да и он сам вдруг утих. Тут напомнили ему, что надо покрошить корочку, и он ужасно заволновался, выхватил корку и начал щипать ее, разбрасывая по могилке кусочки: «Вот и прилетайте, птички, вот и прилетайте, воробушки!»— бормотал он озабоченно.
One of the boys observed that it was awkward for him to crumble the bread with the flowers in his hands and suggested he should give them to some one to hold for a time. But he would not do this and seemed indeed suddenly alarmed for his flowers, as though they wanted to take them from him altogether. And after looking at the grave, and as it were, satisfying himself that everything had been done and the bread had been crumbled, he suddenly, to the surprise of every one, turned, quite composedly even, and made his way homewards. But his steps became more and more hurried, he almost ran. The boys and Alyosha kept up with him.
Кто-то из мальчиков заметил было ему, что с цветами в руках ему неловко щипать и чтоб он на время дал их кому подержать. Но он не дал, даже вдруг испугался за свои цветы, точно их хотели у него совсем отнять, и, поглядев на могилку и как бы удостоверившись, что всё уже сделано, кусочки покрошены, вдруг неожиданно и совсем даже спокойно повернулся и побрел домой. Шаг его, однако, становился всё чаще и уторопленнее, он спешил, чуть не бежал. Мальчики и Алеша от него не отставали.
“The flowers are for mamma, the flowers are for mamma! I was unkind to mamma,” he began exclaiming suddenly.
— Мамочке цветочков, мамочке цветочков! Обидели мамочку,— начал он вдруг восклицать.
Some one called to him to put on his hat as it was cold. But he flung the hat in the snow as though he were angry and kept repeating, “I won’t have the hat, I won’t have the hat.” Smurov picked it up and carried it after him. All the boys were crying, and Kolya and the boy who discovered about Troy most of all. Though Smurov, with the captain’s hat in his hand, was crying bitterly too, he managed, as he ran, to snatch up a piece of red brick that lay on the snow of the path, to fling it at the flock of sparrows that was flying by. He missed them, of course, and went on crying as he ran. Half-way, Snegiryov suddenly stopped, stood still for half a minute, as though struck by something, and suddenly turning back to the church, ran towards the deserted grave. But the boys instantly overtook him and caught hold of him on all sides. Then he fell helpless on the snow as though he had been knocked down, and struggling, sobbing, and wailing, he began crying out, “Ilusha, old man, dear old man!” Alyosha and Kolya tried to make him get up, soothing and persuading him.
Кто-то крикнул ему, чтоб он надел шляпу, а то теперь холодно, но, услышав, он как бы в злобе шваркнул шляпу на снег и стал приговаривать: «Не хочу шляпу, не хочу шляпу!» Мальчик Смуров поднял ее и понес за ним. Все мальчики до единого плакали, а пуще всех Коля и мальчик, открывший Трою, и хоть Смуров, с капитанскою шляпой в руках, тоже ужасно как плакал, но успел-таки, чуть не на бегу, захватить обломок кирпичика, красневший на снегу дорожки, чтоб метнуть им в быстро пролетевшую стаю воробушков. Конечно, не попал и продолжал бежать плача. На половине дороги Снегирев внезапно остановился, постоял с полминуты как бы чем-то пораженный и вдруг, поворотив назад к церкви, пустился бегом к оставленной могилке. Но мальчики мигом догнали его и уцепились за него со всех сторон. Тут он, как в бессилии, как сраженный, пал на снег и, биясь, вопия и рыдая, начал выкрикивать: «Батюшка, Илюшечка, милый батюшка!» Алеша и Коля стали поднимать его, упрашивать и уговаривать.
“Captain, give over, a brave man must show fortitude,” muttered Kolya.
— Капитан, полноте, мужественный человек обязан переносить,— бормотал Коля.
“You’ll spoil the flowers,” said Alyosha, “and mamma is expecting them, she is sitting crying because you would not give her any before. Ilusha’s little bed is still there—”
— Цветы-то вы испортите,— проговорил и Алеша,— а «мамочка» ждет их, она сидит плачет, что вы давеча ей не дали цветов от Илюшечки. Там постелька Илюшина еще лежит...
“Yes, yes, mamma!” Snegiryov suddenly recollected, “they’ll take away the bed, they’ll take it away,” he added as though alarmed that they really would. He jumped up and ran homewards again. But it was not far off and they all arrived together. Snegiryov opened the door hurriedly and called to his wife with whom he had so cruelly quarreled just before:
— Да, да, к мамочке!— вспомнил вдруг опять Снегирев.— Постельку уберут, уберут!— прибавил он как бы в испуге, что и в самом деле уберут, вскочил и опять побежал домой. Но было уже недалеко, и все прибежали вместе. Снегирев стремительно отворил дверь и завопил жене, с которою давеча так жестокосердно поссорился.
“Mamma, poor crippled darling, Ilusha has sent you these flowers,” he cried, holding out to her a little bunch of flowers that had been frozen and broken while he was struggling in the snow. But at that instant he saw in the corner, by the little bed, Ilusha’s little boots, which the landlady had put tidily side by side. Seeing the old, patched, rusty-looking, stiff boots he flung up his hands and rushed to them, fell on his knees, snatched up one boot and, pressing his lips to it, began kissing it greedily, crying, “Ilusha, old man, dear old man, where are your little feet?”
— Мамочка, дорогая, Илюшечка цветочков тебе прислал, ножки твои больные!— прокричал он, протягивая ей пучочек цветов, померзших и поломанных, когда он бился сейчас об снег. Но в это самое мгновение увидел он перед постелькой Илюши, в уголку, Илюшины сапожки, стоявшие оба рядышком, только что прибранные хозяйкой квартиры,— старенькие, порыжевшие, закорузлые сапожки, с заплатками. Увидав их, он поднял руки и так и бросился к ним, пал на колени, схватил один сапожок и, прильнув к нему губами, начал жадно целовать его, выкрикивая: «Батюшка, Илюшечка, милый батюшка, ножки-то твои где?»
“Where have you taken him away? Where have you taken him?” the lunatic cried in a heartrending voice. Nina, too, broke into sobs. Kolya ran out of the room, the boys followed him. At last Alyosha too went out.
— Куда ты его унес? Куда ты его унес? — раздирающим голосом завопила помешанная. Тут уж зарыдала и Ниночка. Коля выбежал из комнаты, за ним стали выходить и мальчики. Вышел наконец за ними и Алеша.
“Let them weep,” he said to Kolya, “it’s no use trying to comfort them just now. Let us wait a minute and then go back.”
«Пусть переплачут,— сказал он Коле,— тут уж конечно нельзя утешать. Переждем минутку и воротимся».
“No, it’s no use, it’s awful,” Kolya assented. “Do you know, Karamazov,” he dropped his voice so that no one could hear them, “I feel dreadfully sad, and if it were only possible to bring him back, I’d give anything in the world to do it.”
— Да, нельзя, это ужасно,— подтвердил Коля.— Знаете, Карамазов,— понизил он вдруг голос, чтоб никто не услышал,— мне очень грустно, и если б только можно было его воскресить, то я бы отдал всё на свете!
“Ah, so would I,” said Alyosha.
— Ах, и я тоже,— сказал Алеша.
“What do you think, Karamazov? Had we better come back here to-night? He’ll be drunk, you know.”
— Как вы думаете, Карамазов, приходить нам сюда сегодня вечером? Ведь он напьется.
“Perhaps he will. Let us come together, you and I, that will be enough, to spend an hour with them, with the mother and Nina. If we all come together we shall remind them of everything again,” Alyosha suggested.
— Может быть, и напьется. Придем мы с вами только вдвоем, вот и довольно, чтоб посидеть с ними часок, с матерью и с Ниночкой, а если все придем разом, то им опять всё напомним,— посоветовал Алеша.
“The landlady is laying the table for them now—there’ll be a funeral dinner or something, the priest is coming; shall we go back to it, Karamazov?”
— Там у них теперь хозяйка стол накрывает,— эти поминки, что ли, будут, поп придет; возвращаться нам сейчас туда, Карамазов, иль нет?
“Of course,” said Alyosha.
— Непременно,— сказал Алеша.
“It’s all so strange, Karamazov, such sorrow and then pancakes after it, it all seems so unnatural in our religion.”
— Странно всё это, Карамазов, такое горе, и вдруг какие-то блины, как это всё неестественно по нашей религии!
“They are going to have salmon, too,” the boy who had discovered about Troy observed in a loud voice.
— У них там и семга будет,— громко заметил вдруг мальчик, открывший Трою.
“I beg you most earnestly, Kartashov, not to interrupt again with your idiotic remarks, especially when one is not talking to you and doesn’t care to know whether you exist or not!” Kolya snapped out irritably. The boy flushed crimson but did not dare to reply.
— Я вас серьезно прошу, Карташов, не вмешиваться более с вашими глупостями, особенно когда с вами не говорят и не хотят даже знать, есть ли вы на свете,— раздражительно отрезал в его сторону Коля. Мальчик так и вспыхнул, но ответить ничего не осмелился.
Meantime they were strolling slowly along the path and suddenly Smurov exclaimed:
Между тем все тихонько брели по тропинке, и вдруг Смуров воскликнул:
“There’s Ilusha’s stone, under which they wanted to bury him.”
— Вот Илюшин камень, под которым его хотели похоронить!
They all stood still by the big stone. Alyosha looked and the whole picture of what Snegiryov had described to him that day, how Ilusha, weeping and hugging his father, had cried, “Father, father, how he insulted you,” rose at once before his imagination.
Все молча остановились у большого камня. Алеша посмотрел, и целая картина того, что Снегирев рассказывал когда-то об Илюшечке, как тот, плача и обнимая отца, восклицал: «Папочка, папочка, как он унизил тебя!»— разом представилась его воспоминанию.
A sudden impulse seemed to come into his soul. With a serious and earnest expression he looked from one to another of the bright, pleasant faces of Ilusha’s schoolfellows, and suddenly said to them:
Что-то как бы сотряслось в его душе. Он с серьезным и важным видом обвел глазами все эти милые, светлые лица школьников, Илюшиных товарищей, и вдруг сказал им:
“Boys, I should like to say one word to you, here at this place.”
— Господа, мне хотелось бы вам сказать здесь, на этом самом месте, одно слово.
The boys stood round him and at once bent attentive and expectant eyes upon him.
Мальчики обступили его и тотчас устремили на него пристальные, ожидающие взгляды.
“Boys, we shall soon part. I shall be for some time with my two brothers, of whom one is going to Siberia and the other is lying at death’s door. But soon I shall leave this town, perhaps for a long time, so we shall part. Let us make a compact here, at Ilusha’s stone, that we will never forget Ilusha and one another. And whatever happens to us later in life, if we don’t meet for twenty years afterwards, let us always remember how we buried the poor boy at whom we once threw stones, do you remember, by the bridge? and afterwards we all grew so fond of him. He was a fine boy, a kind-hearted, brave boy, he felt for his father’s honor and resented the cruel insult to him and stood up for him. And so in the first place, we will remember him, boys, all our lives. And even if we are occupied with most important things, if we attain to honor or fall into great misfortune—still let us remember how good it was once here, when we were all together, united by a good and kind feeling which made us, for the time we were loving that poor boy, better perhaps than we are. My little doves—let me call you so, for you are very like them, those pretty blue birds, at this minute as I look at your good dear faces. My dear children, perhaps you won’t understand what I am saying to you, because I often speak very unintelligibly, but you’ll remember it all the same and will agree with my words some time. You must know that there is nothing higher and stronger and more wholesome and good for life in the future than some good memory, especially a memory of childhood, of home. People talk to you a great deal about your education, but some good, sacred memory, preserved from childhood, is perhaps the best education. If a man carries many such memories with him into life, he is safe to the end of his days, and if one has only one good memory left in one’s heart, even that may sometime be the means of saving us. Perhaps we may even grow wicked later on, may be unable to refrain from a bad action, may laugh at men’s tears and at those people who say as Kolya did just now, ‘I want to suffer for all men,’ and may even jeer spitefully at such people. But however bad we may become—which God forbid—yet, when we recall how we buried Ilusha, how we loved him in his last days, and how we have been talking like friends all together, at this stone, the cruelest and most mocking of us—if we do become so—will not dare to laugh inwardly at having been kind and good at this moment! What’s more, perhaps, that one memory may keep him from great evil and he will reflect and say, ‘Yes, I was good and brave and honest then!’ Let him laugh to himself, that’s no matter, a man often laughs at what’s good and kind. That’s only from thoughtlessness. But I assure you, boys, that as he laughs he will say at once in his heart, ‘No, I do wrong to laugh, for that’s not a thing to laugh at.’”
— Господа, мы скоро расстанемся. Я теперь пока несколько времени с двумя братьями, из которых один пойдет в ссылку, а другой лежит при смерти. Но скоро я здешний город покину, может быть очень надолго. Вот мы и расстанемся, господа. Согласимся же здесь, у Илюшина камушка, что не будем никогда забывать — во-первых, Илюшечку, а во-вторых, друг об друге. И что бы там ни случилось с нами потом в жизни, хотя бы мы и двадцать лет потом не встречались,— все-таки будем помнить о том, как мы хоронили бедного мальчика, в которого прежде бросали камни, помните, там у мостика-то? — а потом так все его полюбили. Он был славный мальчик, добрый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую, за которую и восстал. Итак, во-первых, будем помнить его, господа, во всю нашу жизнь. И хотя бы мы были заняты самыми важными делами, достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье — всё равно не забывайте никогда, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному мальчику, может быть, лучшими, чем мы есть в самом деле. Голубчики мои ,— дайте я вас так назову — голубчиками, потому что вы все очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту, как я смотрю на ваши добрые, милые лица,— милые мои деточки, может быть, вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами. Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение. Может быть, мы станем даже злыми потом, даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами человеческими будем смеяться и над теми людьми, которые говорят; вот как давеча Коля воскликнул: «Хочу пострадать за всех людей»,— и над этими людьми, может быть, злобно издеваться будем. А все-таки как ни будем мы злы, чего не дай бог, но как вспомним про то, как мы хоронили Илюшу, как мы любили его в последние дни и как вот сейчас говорили так дружно и так вместе у этого камня, то самый жестокий из нас человек и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет внутри себя посмеяться над тем, как он был добр и хорош в эту теперешнюю минуту! Мало того, может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: «Да, я был тогда добр, смел и честен». Пусть усмехнется про себя, это ничего, человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: «Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться!»
“That will be so, I understand you, Karamazov!” cried Kolya, with flashing eyes.
— Это непременно так будет, Карамазов, я вас понимаю, Карамазов!— воскликнул, сверкнув глазами, Коля.
The boys were excited and they, too, wanted to say something, but they restrained themselves, looking with intentness and emotion at the speaker.
Мальчики заволновались и тоже хотели что-то воскликнуть, но сдержались, пристально и умиленно смотря на оратора.
“I say this in case we become bad,” Alyosha went on, “but there’s no reason why we should become bad, is there, boys? Let us be, first and above all, kind, then honest and then let us never forget each other! I say that again. I give you my word for my part that I’ll never forget one of you. Every face looking at me now I shall remember even for thirty years. Just now Kolya said to Kartashov that we did not care to know whether he exists or not. But I cannot forget that Kartashov exists and that he is not blushing now as he did when he discovered the founders of Troy, but is looking at me with his jolly, kind, dear little eyes. Boys, my dear boys, let us all be generous and brave like Ilusha, clever, brave and generous like Kolya (though he will be ever so much cleverer when he is grown up), and let us all be as modest, as clever and sweet as Kartashov. But why am I talking about those two? You are all dear to me, boys, from this day forth, I have a place in my heart for you all, and I beg you to keep a place in your hearts for me! Well, and who has united us in this kind, good feeling which we shall remember and intend to remember all our lives? Who, if not Ilusha, the good boy, the dear boy, precious to us for ever! Let us never forget him. May his memory live for ever in our hearts from this time forth!”
— Это я говорю на тот страх, что мы дурными сделаемся,— продолжал Алеша,— но зачем нам и делаться дурными, не правда ли, господа? Будем, во-первых и прежде всего, добры, потом честны, а потом — не будем никогда забывать друг об друге. Это я опять-таки повторяю. Я слово вам даю от себя, господа, что я ни одного из вас не забуду; каждое лицо, которое на меня теперь, сейчас, смотрит, припомню, хоть бы и чрез тридцать лет. Давеча вот Коля сказал Карташову, что мы будто бы не хотим знать, «есть он или нет на свете?» Да разве я могу забыть, что Карташов есть на свете и что вот он не краснеет уж теперь, как тогда, когда Трою открыл, а смотрит на меня своими славными, добрыми, веселыми глазками. Господа, милые мои господа, будем все великодушны и смелы, как Илюшечка, умны, смелы и великодушны, как Коля (но который будет гораздо умнее, когда подрастет), и будем такими же стыдливыми, но умненькими и милыми, как Карташов. Да чего я говорю про них обоих! Все вы, господа, милы мне отныне, всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сердце! Ну, а кто нас соединил в этом добром хорошем чувстве, об котором мы теперь всегда, всю жизнь вспоминать будем и вспоминать намерены, кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик на веки веков! Не забудем же его никогда, вечная ему и хорошая память в наших сердцах, отныне и во веки веков!
“Yes, yes, for ever, for ever!” the boys cried in their ringing voices, with softened faces.
— Так, так, вечная, вечная,— прокричали все мальчики своими звонкими голосами, с умиленными лицами.
“Let us remember his face and his clothes and his poor little boots, his coffin and his unhappy, sinful father, and how boldly he stood up for him alone against the whole school.”
— Будем помнить и лицо его, и платье его, и бедненькие сапожки его, и гробик его, и несчастного грешного отца его, и о том, как он смело один восстал на весь класс за него!
“We will remember, we will remember,” cried the boys. “He was brave, he was good!”
— Будем, будем помнить!— прокричали опять мальчики,— он был храбрый, он был добрый!
“Ah, how I loved him!” exclaimed Kolya.
— Ах как я любил его!— воскликнул Коля.
“Ah, children, ah, dear friends, don’t be afraid of life! How good life is when one does something good and just!”
— Ах, деточки, ах, милые друзья, не бойтесь жизни! Как хороша жизнь, когда что-нибудь сделаешь хорошее и правдивое!
“Yes, yes,” the boys repeated enthusiastically.
— Да, да,— восторженно повторили мальчики.
“Karamazov, we love you!” a voice, probably Kartashov’s, cried impulsively.
— Карамазов, мы вас любим!— воскликнул неудержимо один голос, кажется Карташова.
“We love you, we love you!” they all caught it up. There were tears in the eyes of many of them.
— Мы вас любим, мы вас любим,— подхватили и все. У многих сверкали на глазах слезинки.
“Hurrah for Karamazov!” Kolya shouted ecstatically.
— Ура Карамазову! — восторженно провозгласил Коля.
“And may the dead boy’s memory live for ever!” Alyosha added again with feeling.
— И вечная память мертвому мальчику!— с чувством прибавил опять Алеша.
“For ever!” the boys chimed in again.
— Вечная память!— подхватили снова мальчики.
“Karamazov,” cried Kolya, “can it be true what’s taught us in religion, that we shall all rise again from the dead and shall live and see each other again, all, Ilusha too?”
— Карамазов!— крикнул Коля,— неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг друга , и всех, и Илюшечку?
“Certainly we shall all rise again, certainly we shall see each other and shall tell each other with joy and gladness all that has happened!” Alyosha answered, half laughing, half enthusiastic.
— Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу всё, что было,— полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша.
“Ah, how splendid it will be!” broke from Kolya.
— Ах, как это будет хорошо!— вырвалось у Коли.
“Well, now we will finish talking and go to his funeral dinner. Don’t be put out at our eating pancakes—it’s a very old custom and there’s something nice in that!” laughed Alyosha. “Well, let us go! And now we go hand in hand.” “And always so, all our lives hand in hand! Hurrah for Karamazov!” Kolya cried once more rapturously, and once more the boys took up his exclamation: “Hurrah for Karamazov!”
— Ну, а теперь кончим речи и пойдемте на его поминки. Не смущайтесь, что блины будем есть. Это ведь старинное, вечное, и тут есть хорошее,— засмеялся Алеша.— Ну пойдемте же!
THE END FOOTNOTES [1] In Russian, “silen.”
Вот мы теперь и идем рука в руку.
[2] A proverbial expression in Russia. [3] Grushenka. [4] i.e. setter dog.
— И вечно так, всю жизнь рука в руку!
[5] Probably the public event was the Decabrist plot against the Tsar, of December 1825, in which the most distinguished men in Russia were concerned.—TRANSLATOR’S NOTE. [6] When a monk’s body is carried out from the cell to the church and from the church to the graveyard, the canticle “What earthly joy...” is sung. If the deceased was a priest as well as a monk the canticle “Our Helper and Defender” is sung instead. [7] i.e. a chime of bells. [8] Literally: “Did you get off with a long nose made at you?”—a proverbial expression in Russia for failure. [9] Gogol is meant.
Ура Карамазову!— еще раз восторженно прокричал Коля, и еще раз все мальчики подхватили его восклицание.