CONTRADICTION BETWEEN OUR LIFE AND OUR CHRISTIAN CONSCIENCE.
Причин непонимания учения Христа много.
Men Think they can Accept Christianity without Altering their Life--Pagan Conception of Life does not Correspond with Present Stage of Development of Humanity, and Christian Conception Alone Can Accord with it--Christian Conception of Life not yet Understood by Men, but the Progress of Life itself will Lead them Inevitably to Adopt it--The Requirements of a New Theory of Life Always Seem Incomprehensible, Mystic, and Supernatural--So Seem the Requirements of the Christian Theory of Life to the Majority of Men--The Absorption of the Christian Conception of Life will Inevitably be Brought About as the Result of Material and Spiritual Causes--The Fact of Men Knowing the Requirements of the Higher View of Life, and yet Continuing to Preserve Inferior Organizations of Life, Leads to Contradictions and Sufferings which Embitter Existence and Must Result in its Transformation--The Contradictions of our Life--The Economic Contradiction and the Suffering Induced by it for Rich and Poor Alike--The Political Contradiction and the Sufferings Induced by Obedience to the Laws of the State--The International Contradiction and the Recognition of it by Contemporaries: Komarovsky, Ferri, Booth, Passy, Lawson, Wilson, Bartlett, Defourney, Moneta--The Striking Character of the Military Contradiction.
There are many reasons why Christ's teaching is not understood. One reason is that people suppose they have understood it when they have decided, as the Churchmen do, that it was revealed by supernatural means, or when they have studied, as the scientific men do, the external forms in which it has been manifested. Another reason is the mistaken notion that it is impracticable, and ought to be replaced by the doctrine of love for humanity. But the principal reason, which is the source of all the other mistaken ideas about it, is the notion that Christianity is a doctrine which can be accepted or rejected without any change of life.
Причина и в том, что люди полагают, что они поняли учение это, когда решили, как это делают церковники, что оно сверхъестественным способом передано им; или, как это делают люди научные, что они поняли его, когда изучили часть тех внешних явлений, которыми оно выразилось. Причина непонимания — и в недоразумениях о неисполнимости учения, и о том, что оно должно быть заменено учением о любви к человечеству, но главная причина, породившая все эти недоразумения, — та, что учение Христа считается таким учением, которое можно принять или не принять, не изменяя своей жизни.
Men who are used to the existing order of things, who like it and dread its being changed, try to take the doctrine as a collection of revelations and rules which one can accept without their modifying one's life. While Christ's teaching is not only a doctrine which gives rules which a man must follow, it unfolds a new meaning in life, and defines a whole world of human activity quite different from all that has preceded it and appropriate to the period on which man is entering.
Люди, привыкшие к существующему порядку вещей, любящие его, боящиеся изменить его, стараются понять учение как собрание откровений и правил, которые можно принять, не изменяя своей жизни, тогда как учение Христа не есть только учение о правилах, которым должен следовать человек, но — выяснение нового смысла жизни, определяющего всю, совсем иную, чем прежняя, деятельность человечества в тот период, в который оно вступает.
The life of humanity changes and advances, like the life of the individual, by stages, and every stage has a theory of life appropriate to it, which is inevitably absorbed by men. Those who do not absorb it consciously, absorb it unconsciously. It is the same with the changes in the beliefs of peoples and of all humanity as it is with the changes of belief of individuals. If the father of a family continues to be guided in his conduct by his childish conceptions of life, life becomes so difficult for him that he involuntarily seeks another philosophy and readily absorbs that which is appropriate to his age.
Жизнь человеческая движется, проходит, как жизнь отдельного человека, возрасты, и каждый возраст имеет соответствующее ему жизнепонимание, и жизнепонимание это неизбежно усваивается людьми. Те люди, которые не усваивают соответствующего возрасту жизнепонимания сознательно, приводятся к этому бессознательно. То, что происходит с изменением взглядов на жизнь отдельных людей, то же происходит и с изменением взглядов на жизнь народов и всего человечества. Если человек семейный продолжает руководствоваться в своей деятельности ребяческим жизнепониманием, то жизнь его сделается так трудна ему, что он невольно будет искать иного жизнепонимания и охотно усвоит то, которое свойственно его возрасту.
That is just what is happening now to humanity at this time of transition through which we are passing, from the pagan conception of life to the Christian. The socialized man of the present day is brought by experience of life itself to the necessity of abandoning the pagan conception of life, which is inappropriate to the present stage of humanity, and of submitting to the obligation of the Christian doctrines, the truths of which, however corrupt and misinterpreted, are still known to him, and alone offer him a solution of the contradictions surrounding him.
То же происходит и теперь в нашем человечестве при переходе, переживаемом нами, от языческого жизнепонимания к христианскому. Общественный человек нашего времени приводится самою жизнью к необходимости отречься от языческого понимания жизни, не свойственного теперешнему возрасту человечества, и подчиниться требованиям христианского учения, истины которого, как бы они ни были извращены и перетолкованы, все-таки известны ему и одни представляют разрешение тех противоречий, в которых он путается.
If the requirements of the Christian doctrine seem strange and even alarming to the man of the social theory of life, no less strange, incomprehensible, and alarming to the savage of ancient times seemed the requirements of the social doctrine when it was not fully understood and could not be foreseen in its results.
Если человеку общественного жизнепонимания кажутся странными и даже опасными требования христианского учения, то точно столь же странными, непонятными и опасными представлялись в давнишние времена дикарю требования учения общественного, когда еще он не вполне понимал их и не мог предвидеть их последствий.
"It is unreasonable," said the savage, "to sacrifice my peace of mind or my life in defense of something incomprehensible, impalpable, and conventional--family, tribe, or nation; and above all it is unsafe to put oneself at the disposal of the power of others."
«Неразумно жертвовать своим спокойствием или жизнью, — говорит дикарь, — чтобы защищать что-то непонятное и неосязаемое, условное: семью, род, отечество, и, главное, опасно отдавать себя в распоряжение чуждой власти».
But the time came when the savage, on one hand, felt, though vaguely, the value of the social conception of life, and of its chief motor power, social censure, or social approbation--glory, and when, on the other hand, the difficulties of his personal life became so great that he could not continue to believe in the value of his old theory of life. Then he accepted the social, state theory of life and submitted to it.
Но пришло время для дикаря, когда, с одной стороны, он, хотя и смутно, но понял значение общественной жизни, значение главного двигателя ее, общественного одобрения или осуждения — славы; с другой стороны, когда страдания его личной жизни стали так велики, что он не мог уже продолжать верить в истинность своего прежнего понимания жизни, и он принял учение общественное, государственное и подчинился ему.
That is just what the man of the social theory of life is passing through now.
Точно то же теперь совершается и с человеком общественным, государственным.
"It is unreasonable," says the socialized man, "to sacrifice my welfare and that of my family and my country in order to fulfill some higher law, which requires me to renounce my most natural and virtuous feelings of love of self, of family, of kindred, and of country; and above all, it is unsafe to part with the security of life afforded by the organization of government."
«Неразумно, — говорит человек общественный, — жертвовать благом своим, своей семьи, своего отечества для исполнения требований какого-то высшего закона, требующего от меня отречения от самых естественных и добрых чувств любви к себе, к своей семье, к родине, к отечеству, и, главное, опасно отвергать обеспечение жизни, даваемое государственным устройством».
But the time is coming when, on one hand, the vague consciousness in his soul of the higher law, of love to God and his neighbor, and, on the other hand, the suffering, resulting from the contradictions of life, will force the man to reject the social theory and to assimilate the new one prepared ready for him, which solves all the contradictions and removes all his sufferings--the Christian theory of life. And this time has now come.
Но приходит время, когда, с одной стороны, смутное сознание в душе своей высшего закона любви к богу и ближнему, с другой — страдания, вытекающие из противоречий жизни, заставляют человека отречься от жизнепонимания общественного и усвоить новое, предлагаемое ему, разрешающее все противоречия и устраняющее страдания его жизни, — жизнепонимание христианское. И время это пришло теперь.
We, who thousands of years ago passed through the transition, from the personal, animal view of life to the socialized view, imagine that that transition was an inevitable and natural one; but this transition through which we have been passing for the last eighteen hundred years seems arbitrary, unnatural, and alarming. But we only fancy this because that first transition has been so fully completed that the practice attained by it has become unconscious and instinctive in us, while the present transition is not yet over and we have to complete it consciously.
Нам, пережившим тысячелетия назад уже переход от жизнепонимания животного, личного, к жизнепониманию общественному, кажется, что тот переход был необходим и естествен, а этот — тот, который мы переживаем теперь эти последние 1800 лет, — и произволен, и неестествен, и страшен. Но это нам кажется только, потому что тот переход уже совершен и деятельность его уже перешла в бессознательную; теперешний переход еще не окончен, и мы сознательно должны совершить его.
It took ages, thousands of years, for the social conception of life to permeate men's consciousness. It went through various forms and has now passed into the region of the instinctive through inheritance, education, and habit. And therefore it seems natural to us. But five thousand years ago it seemed as unnatural and alarming to men as the Christian doctrine in its true sense seems to-day.
Жизнепонимание общественное входило в сознание людей веками, тысячелетиями, проходило через разные формы и теперь уже взошло для человечества в область бессознательного, передаваемого наследственностью, воспитанием и привычкой; и потому оно кажется нам естественным. Но 5000 лет тому назад оно казалось людям столь же неестественным и страшным, как им теперь кажется учение христианское в его настоящем смысле.
We think to-day that the requirements of the Christian doctrine--of universal brotherhood, suppression of national distinctions, abolition of private property, and the strange injunction of non-resistance to evil by force--demand what is impossible. But it was just the same thousands of years ago, with every social or even family duty, such as the duty of parents to support their children, of the young to maintain the old, of fidelity in marriage. Still more strange, and even unreasonable, seemed the state duties of submitting to the appointed authority, and paying taxes, and fighting in defense of the country, and so on. All such requirements seem simple, comprehensible, and natural to us to-day, and we see nothing mysterious or alarming in them. But three or five thousand years ago they seemed to require what was impossible.
Нам кажется теперь, что требования христианского учения о всеобщем братстве, безразличии народностей, об отсутствии собственности, о столь кажущемся странным непротивлении злу насилием — суть требования невозможного. Но точно такими же казались тысячелетия тому назад, в более древние времена, требования не только государственные, но семейные, как например: требование того, чтобы родители кормили детей, молодые — старых, чтобы супруги были верны друг другу. Еще более странными, даже безумными казались требования государственные: чтобы граждане подчинялись поставленной власти, платили подати, шли на войну для защиты отечества и т. д. Нам теперь кажется, что все такие требования просты, понятны, естественны и не имеют в себе ничего мистического и даже странного; но пять или три тысячи лет тому назад эти требования казались требованиями невозможного.
The social conception of life served as the basis of religion because at the time when it was first presented to men it seemed to them absolutely incomprehensible, mystic, and supernatural. Now that we have outlived that phase of the life of humanity, we understand the rational grounds for uniting men in families, communities, and states. But in antiquity the duties involved by such association were presented under cover of the supernatural and were confirmed by it.
Жизнепонимание общественное потому и служило основанием религий, что в то время, когда оно предъявлялось людям, оно казалось им вполне непонятным, мистическим и сверхъестественным. Теперь, пережив уже этот фазис жизни человечества, нам понятны разумные причины соединения людей в семьи, общины, государства; но в древности требования такого соединения предъявлялись во имя сверхъестественного и подтверждались им.
The patriarchal religions exalted the family, the tribe, the nation. State religions deified emperors and states. Even now most ignorant people--like our peasants, who call the Tzar an earthly god--obey state laws, not through any rational recognition of their necessity, nor because they have any conception of the meaning of state, but through a religious sentiment.
Патриархальные религии обоготворяли семьи, роды, народы; государственные религии обоготворяли царей и государства. Даже и теперь большая часть малообразованных людей, как наши крестьяне, называющие царя земным богом, подчиняются законам общественным не по разумному сознанию их необходимости, не потому, что они имеют понятие об идее государства, а по религиозному чувству.
In precisely the same way the Christian doctrine is presented to men of the social or heathen theory of life to-day, in the guise of a supernatural religion, though there is in reality nothing mysterious, mystic, or supernatural about it. It is simply the theory of life which is appropriate to the present degree of material development, the present stage of growth of humanity, and which must therefore inevitably be accepted.
Точно так же и теперь христианское учение представляется людям общественного или языческого миросозерцания в виде сверхъестественной религии, тогда как в действительности в нем нет ничего ни таинственного, ни мистического, ни сверхъестественного; а оно есть только учение о жизни, соответствующее той степени материального развития, тому возрасту, в котором находится человечество и которое поэтому неизбежно должно быть принято им.
The time will come--it is already coming--when the Christian principles of equality and fraternity, community of property, non-resistance of evil by force, will appear just as natural and simple as the principles of family or social life seem to us now.
Придет время и приходит уже, когда христианские основы жизни — равенства, братства людей, общности имуществ, непротивления злу насилием — сделаются столь же естественными и простыми, какими теперь нам кажутся основы жизни семейной, общественной, государственной.
Humanity can no more go backward in its development than the individual man. Men have outlived the social, family, and state conceptions of life. Now they must go forward and assimilate the next and higher conception of life, which is what is now taking place. This change is brought about in two ways: consciously through spiritual causes, and unconsciously through material causes.
Ни человек, ни человечество не могут в своем движении возвращаться назад. Жизнепонимание общественное, семейное и государственное пережито людьми, и надо идти вперед и усвоить следующее, высшее жизнепонимание, что и совершается теперь. Движение это совершается с двух сторон: и сознательно, вследствие духовных причин, и бессознательно, вследствие причин материальных.
Just as the individual man very rarely changes his way of life at the dictates of his reason alone, but generally continues to live as before, in spite of the new interests and aims revealed to him by his reason, and only alters his way of living when it has become absolutely opposed to his conscience, and consequently intolerable to him; so, too, humanity, long after it has learnt through its religions the new interests and aims of life, toward which it must strive, continues in the majority of its representatives to live as before, and is only brought to accept the new conception by finding it impossible to go on living its old life as before.
Как очень редко отдельный человек изменяет свою жизнь только по указаниям разума, а большей частью, несмотря на новый смысл и новые цели, указываемые разумом, продолжает жить прежнею жизнью и изменяет ее только тогда, когда жизнь его становится совсем противоречащей его сознанию и вследствие того мучительной, точно так же человечество, узнав через своих религиозных руководителей новый смысл жизни, новые цели, к которым ему нужно стремиться, долго еще и после этого познания продолжает в большинстве людей жить прежней жизнью и приводится к принятию нового жизнепонимания только сознанием невозможности продолжения прежней жизни.
Though the need of a change of life is preached by the religious leaders and recognized and realized by the most intelligent men, the majority, in spite of their reverential attitude to their leaders, that is, their faith in their teaching, continue to be guided by the old theory of life in their present complex existence. As though the father of a family, knowing how he ought to behave at his age, should yet continue through habit and thoughtlessness to live in the same childish way as he did in boyhood.
Несмотря на требования изменения жизни, сознанные, высказанные религиозными руководителями и принятые разумнейшими людьми, большинство людей, несмотря на религиозное отношение к этим руководителям, т. е. веру в их учение, продолжает в усложнившейся жизни руководствоваться прежним учением, подобно тому как поступал бы семейный человек, если бы, зная о том, как следует жить в его возрасте, по привычке и по легкомыслию продолжал бы жить ребяческою жизнью.
That is just what is happening in the transition of humanity from one stage to another, through which we are passing now. Humanity has outgrown its social stage and has entered upon a new period. It recognizes the doctrine which ought to be made the basis of life in this new period. But through inertia it continues to keep up the old forms of life. From this inconsistency between the new conception of life and practical life follows a whole succession of contradictions and sufferings which embitter our life and necessitate its alteration.
Это-то и происходит в деле перехода человечества от одного возраста к другому, которое мы переживаем теперь. Человечество выросло из своего общественного, государственного возраста и вступило в новый. Оно знает то учение, которое должно быть положено в основу жизни этого нового возраста, но по инерции продолжает держаться прежних форм жизни. Из этого несоответствия жизнепонимания с практикой жизни вытекает ряд противоречий и страданий, отравляющих нашу жизнь и требующих ее изменения.
One need only compare the practice of life with the theory of it, to be dismayed at the glaring antagonism between our conditions of life and our conscience.
Ведь стоит только сличить практику жизни с ее теорией, чтобы ужаснуться перед тем вопиющим противоречием условий жизни и нашего сознания, в котором мы живем.
Our whole life is in flat contradiction with all we know, and with all we regard as necessary and right. This contradiction runs through everything, in economic life, in political life, and in international life. As though we had forgotten what we knew and put away for a time the principles we believe in (we cannot help still believing in them because they are the only foundation we have to base our life on) we do the very opposite of all that our conscience and our common sense require of us.
Вся жизнь наша есть сплошное противоречие всему тому, что мы знаем и что мы считаем нужным и должным. Противоречие это — во всем: и в экономической, и государственной, и международной жизни. Мы, как будто забыв то, что знаем, и на время отложив то, во что мы верим (не можем не верить, потому что это наши единственные основы жизни), делаем всё навыворот тому, чего требует от нас наша совесть и наш здравый смысл.
We are guided in economical, political, and international questions by the principles which were appropriate to men of three or five thousand years ago, though they are directly opposed to our conscience and the conditions of life in which we are placed to-day.
Мы руководимся в экономических, государственных и международных отношениях теми основами, которые были годны людям три и пять тысяч лет тому назад и которые прямо противоречат и теперешнему нашему сознанию и тем условиям жизни, в которых мы находимся теперь.
It was very well for the man of ancient times to live in a society based on the division of mankind into masters and slaves, because he believed that such a distinction was decreed by God and must always exist. But is such a belief possible in these days?
Хорошо было человеку древности жить среди деления людей на рабов и господ, когда он верил, что деление это от бога и что не может быть иначе. Но разве возможно подобное деление в наше время?
The man of antiquity could believe he had the right to enjoy the good things of this world at the expense of other men, and to keep them in misery for generations, since he believed that men came from different origins, were base or noble in blood, children of Ham or of Japhet. The greatest sages of the world, the teachers of humanity, Plato and Aristotle, justified the existence of slaves and demonstrated the lawfulness of slavery; and even three centuries ago, the men who described an imaginary society of the future, Utopia, could not conceive of it without slaves.
Человек древнего мира мог считать себя вправе пользоваться благами мира сего в ущерб другим людям, заставляя их страдать поколениями, потому что он верил, что люди рождаются разной породы, черной и белой кости, Яфетова и Хамова отродья. Величайшие мудрецы мира, учители человечества Платон, Аристотель не только оправдывали существование рабов и доказывали законность этого, но даже три века тому назад люди, писавшие о воображаемом обществе будущего, утопии, не могли представить себе его без рабов.
Men of ancient and medieval times believed, firmly believed, that men are not equal, that the only true men are Persians, or Greeks, or Romans, or Franks. But we cannot believe that now. And people who sacrifice themselves for the principles of aristocracy and of patriotism to-duty, don't believe and can't believe what they assert.
Люди древности и даже средних веков верили, точно верили, что люди не равны, что настоящие люди только персы, только греки, только римляне, только французы; но ведь нам нельзя уже верить в это. И те люди, которые в наше время распинаются за аристократизм и за патриотизм, не верят, не могут верить в то, что они говорят.
We all know and cannot help knowing--even though we may never have heard the idea clearly expressed, may never have read of it, and may never have put it into words, still through unconsciously imbibing the Christian sentiments that are in the air--with our whole heart we know and cannot escape knowing the fundamental truth of the Christian doctrine, that we are all sons of one Father, wherever we may live and whatever language we may speak; we are all brothers and are subject to the same law of love implanted by our common Father in our hearts.
Мы все знаем и не можем не знать, если бы даже мы никогда и не слыхали и не читали ясно выраженной этой мысли и никогда сами не выражали ее, мы, всосав это носящееся в христианском воздухе сознание, — все, всем сердцем знаем и не можем не знать ту основную истину христианского учения, ту, что мы все сыны одного отца, все, где бы мы ни жили и на каком бы языке ни говорили, — все братья и подлежим только одному закону любви, общим отцом нашим вложенному в наши сердца.
Whatever the opinions and degree of education of a man of to-day, whatever his shade of liberalism, whatever his school of philosophy, or of science, or of economics, however ignorant or superstitious he may be, every man of the present day knows that all men have an equal right to life and the good things of life, and that one set of people are no better nor worse than another, that all are equal. Everyone knows this, beyond doubt; everyone feels it in his whole being. Yet at the same time everyone sees all round him the division of men into two castes--the one, laboring, oppressed, poor, and suffering, the other idle, oppressing, luxurious, and profligate. And everyone not only sees this, but voluntarily or involuntarily, in one way or another, he takes part in maintaining this distinction which his conscience condemns. And he cannot help suffering from the consciousness of this contradiction and his share in it.
Каковы бы ни были образ мыслей и степень образования человека нашего времени, будь он образованный либерал какого бы то ни было оттенка, будь он философ какого бы то ни было толка, будь он научный человек, экономист какой бы то ни было школы, будь он необразованный, даже религиозный человек какого бы то ни было исповедания, — всякий человек нашего времени знает, что люди все имеют одинаковые права на жизнь и блага мира, что одни люди не лучше и не хуже других, что все люди равны. Всякий знает это несомненно твердо всем существом своим и вместе с тем не только видит вокруг себя деление всех людей на две касты: одну трудящуюся, угнетенную, нуждающуюся и страдающую, а другую — праздную, угнетающую и роскошествующую и веселящуюся, — не только видит, но волей-неволей с той или другой стороны принимает участие в этом отвергаемом его сознанием разделении людей и не может не страдать от сознания такого противоречия и участия в нем.
Whether he be master or slave, the man of to-day cannot help constantly feeling the painful opposition between his conscience and actual life, and the miseries resulting from it.
Будет ли он господином или рабом, человек нашего времени не может не испытывать постоянного мучительного противоречия сознания с действительностью и вытекающих из него страданий.
The toiling masses, the immense majority of mankind who are suffering under the incessant, meaningless, and hopeless toil and privation in which their whole life is swallowed up, still find their keenest suffering in the glaring contrast between what is and what ought to be, according to all the beliefs held by themselves, and those who have brought them to that condition and keep them in it.
Рабочая масса, большое большинство людей, страдая от постоянного, поглощающего всю их жизнь, бессмысленного, беспросветного труда и лишений, страдает больше всего от сознания вопиющего противоречия того, что есть, с тем, что должно бы быть по всему тому, что исповедуется ими самими и теми, которые поставили их в это положение и удерживают в нем.
They know that they are in slavery and condemned to privation and darkness to minister to the lusts of the minority who keep them down. They know it, and they say so plainly. And this knowledge increases their sufferings and constitutes its bitterest sting.
Они знают, что они в рабстве и гибнут в нужде и мраке для того, чтобы служить похотям меньшинства, держащего их в рабстве. Они знают и высказывают это. И это сознание не только увеличивает, но составляет сущность их страдания.
The slave of antiquity knew that he was a slave by nature, but our laborer, while he feels he is a slave, knows that he ought not to be, and so he tastes the agony of Tantalus, forever desiring and never gaining what might and ought to be his.
Древний раб знал, что он раб от природы, а наш рабочий, чувствуя себя рабом, знает, что ему не надо быть рабом, и потому испытывает мучения Тантала, вечно желая и не получая того, что не только могло, но должно бы быть.
The sufferings of the working classes, springing from the contradiction between what is and what ought to be, are increased tenfold by the envy and hatred engendered by their consciousness of it.
Страдания для рабочих классов, происходящие от противоречия между тем, что есть и что должно бы быть, удесятеряются вытекающими из этого сознания завистью и ненавистью.
The laborer of the present day would not cease to suffer even if his toil were much lighter than that of the slave of ancient times, even if he gained an eight-hour working day and a wage of three dollars a day. For he is working at the manufacture of things which he will not enjoy, working not by his own will for his own benefit, but through necessity, to satisfy the desires of luxurious and idle people in general, and for the profit of a single rich man, the owner of a factory or workshop in particular. And he knows that all this is going on in a world in which it is a recognized scientific principle that labor alone creates wealth, and that to profit by the labor of others is immoral, dishonest, and punishable by law; in a world, moreover, which professes to believe Christ's doctrine that we are all brothers, and that true merit and dignity is to be found in serving one's neighbor, not in exploiting him. All this he knows, and he cannot but suffer keenly from the sharp contrast between what is and what ought to be.
Рабочий нашего времени, если бы даже работа его и была много легче работы древнего раба, если бы он даже добился восьмичасового дня и платы трех долларов за день, не перестанет страдать, потому что, работая вещи, которыми он не будет пользоваться, работая не для себя по своей охоте, а по нужде, для прихоти вообще роскошествующих и праздных людей и, в частности, для наживы одного богача, владетеля фабрики или завода, он знает, что всё это происходит в мире, в котором признается не только научное положение о том, что только работа есть богатство, что пользование чужими трудами есть несправедливость, незаконность, казнимая законами, но в мире, в котором исповедуется учение Христа, по которому мы все братья и достоинство и заслуга человека только в служении ближнему, а не в пользовании им. Он знает всё это и не может не страдать мучительно от этого вопиющего противоречия всего того, что должно бы быть, и того, что есть.
"According to all principles, according to all I know, and what everyone professes," the workman says to himself. "I ought to be free, equal to everyone else, and loved; and I am--a slave, humiliated and hated." And he too is filled with hatred and tries to find means to escape from his position, to shake off the enemy who is over-riding him, and to oppress him in turn. People say, "Workmen have no business to try to become capitalists, the poor to try to put themselves in the place of the rich." That is a mistake. The workingmen and the poor would be wrong if they tried to do so in a world in which slaves and masters were regarded as different species created by God; but they are living in a world which professes the faith of the Gospel, that all are alike sons of God, and so brothers and equal. And however men may try to conceal it, one of the first conditions of Christian life is love, not in words but in deeds.
«По всем данным и по всему, что я знаю, что исповедуют все, — говорит себе рабочий человек, — я бы должен быть свободен, равен всем другим людям, любим, а я — раб, я унижен и ненавидим». И он сам ненавидит и ищет средств спастись от своего положения, свергнуть с себя навалившегося на него врага и самому сесть на него. Говорят: «Рабочие неправы тем, что они хотят сесть на место капиталистов, бедные на место богатых». Это неправда: рабочие и бедные были бы неправы, если бы они этого хотели в том мире, в котором признаются от бога установленные рабы и господа, богатые и бедные; но они хотят этого в том мире, в котором исповедуется учение евангельское, первое положение которого есть сыновность людей богу и потому братство и равенство всех людей. И как ни стараются люди, нельзя скрыть того, что одно из первых условий христианской жизни есть любовь не на словах, на деле.
The man of the so-called educated classes lives in still more glaring inconsistency and suffering. Every educated man, if he believes in anything, believes in the brotherhood of all men, or at least he has a sentiment of humanity, or else of justice, or else he believes in science. And all the while he knows that his whole life is framed on principles in direct opposition to it all, to all the principles of Christianity, humanity, justice, and science.
Еще в большем противоречии и страдании живет человек так называемого образованного класса. Всякий такой человек если верит во что-нибудь, то верит если и не в братство людей, то в гуманность, если не в гуманность, то в справедливость, если не в справедливость, то в науку, и вместе с тем знает, что вся его жизнь построена на условиях, прямо противоположных всему этому, всем положением и христианства, и гуманности, и справедливости, и науки.
He knows that all the habits in which he has been brought up, and which he could not give up without suffering, can only be satisfied through the exhausting, often fatal, toil of oppressed laborers, that is, through the most obvious and brutal violation of the principles of Christianity, humanity, and justice, and even of science (that is, economic science). He advocates the principles of fraternity, humanity, justice, and science, and yet he lives so that he is dependent on the oppression of the working classes, which he denounces, and his whole life is based on the advantages gained by their oppression. Moreover he is directing every effort to maintaining this state of things so flatly opposed to all his beliefs.
Он знает, что все привычки, в которых он воспитан, лишение которых было бы для него мучением, все они могут удовлетворяться только мучительным, часто губительным трудом угнетенных рабочих, т. е. самым очевидным, грубым нарушением тех принципов христианства, гуманности, справедливости, даже научности (я разумею требования политической экономии), которые он исповедует. Он исповедует принципы братства, гуманности, справедливости, научности и не только живет так, что ему необходимо то угнетение рабочих, которое он отрицает, но так, что вся жизнь его есть пользование этим угнетением, и не только живет так, но и направляет свою деятельность на поддержание этого порядка вещей, прямо противоположного всему тому, во что он верит.
We are all brothers--and yet every morning a brother or a sister must empty the bedroom slops for me. We are all brothers, but every morning I must have a cigar, a sweetmeat, an ice, and such things, which my brothers and sisters have been wasting their health in manufacturing, and I enjoy these things and demand them. We are all brothers, yet I live by working in a bank, or mercantile house, or shop at making all goods dearer for my brothers. We are all brothers, but I live on a salary paid me for prosecuting, judging, and condemning the thief or the prostitute whose existence the whole tenor of my life tends to bring about, and who I know ought not to be punished but reformed. We are all brothers, but I live on the salary I gain by collecting taxes from needy laborers to be spent on the luxuries of the rich and idle. We are all brothers, but I take a stipend for preaching a false Christian religion, which I do not myself believe in, and which only serve's to hinder men from understanding true Christianity. I take a stipend as priest or bishop for deceiving men in the matter of the greatest importance to them. We are all brothers, but I will not give the poor the benefit of my educational, medical, or literary labors except for money. We are all brothers, yet I take a salary for being ready to commit murder, for teaching men to murder, or making firearms, gunpowder, or fortifications.
Мы все братья, а между тем каждое утро брат или сестра выносит мой горшок. Мы все братья, а мне утром необходима сигара, сахар, зеркало и т. п. предметы, на работе которых теряли и теряют здоровье мои, равные мне, братья и сестры, а я пользуюсь этими предметами и даже требую их. Мы все братья, а я живу тем, что работаю в банке или в торговом доме и лавке над тем, чтобы сделать все нужные моим братьям товары дороже. Мы все братья, а я живу тем, что получаю жалованье за то, чтобы уличать, судить и казнить вора или проститутку, существование которых обусловлено всем складом моей жизни и которых я сам знаю, что надо не казнить, а исправлять. Мы все братья, но я живу тем, что получаю жалованье за собирание податей с бедных рабочих для употребления их на роскошь праздных и богатых. Мы все братья, а я получаю жалованье за то, чтобы проповедовать людям мнимохристианскую веру, в которую я сам не верю, лишающую их возможности узнать истинную. Я получаю жалованье как священник, епископ за то, что обманываю людей в самом важном для них деле. Мы все братья, но я отдаю бедным свои педагогические, врачебные, литературные труды только за деньги. Мы все братья, а я получаю жалованье за то, что готовлюсь к убийству, учусь убивать или делаю оружие, порох, крепости.
The whole life of the upper classes is a constant inconsistency. The more delicate a man's conscience is, the more painful this contradiction is to him.
Вся жизнь наших высших классов есть сплошное противоречие, тем более мучительное, чем чутче нравственное сознание человека.
A man of sensitive conscience cannot but suffer if he lives such a life. The only means by which he can escape from this suffering is by blunting his conscience, but even if some men succeed in dulling their conscience they cannot dull their fears.
Человек с чуткой совестью не может не страдать, если он живет этой жизнью. Одно средство для него избавиться от этого страдания — в том, чтобы заглушить свою совесть, но если и удается таким людям заглушить совесть, они не могут заглушить страх.
The men of the higher dominating classes whose conscience is naturally not sensitive or has become blunted, if they don't suffer through conscience, suffer from fear and hatred. They are bound to suffer. They know all the hatred of them existing, and inevitably existing in the working classes. They are aware that the working classes know that they are deceived and exploited, and that they are beginning to organize themselves to shake off oppression and revenge themselves on their oppressors. The higher classes see the unions, the strikes, the May Day Celebrations, and feel the calamity that is threatening them, and their terror passes into an instinct of self-defense and hatred. They know that if for one instant they are worsted in the struggle with their oppressed slaves, they will perish, because the slaves are exasperated and their exasperation is growing more intense with every day of oppression. The oppressors, even if they wished to do so, could not make an end to oppression. They know that they themselves will perish directly they even relax the harshness of their oppression. And they do not relax it, in spite of all their pretended care for the welfare of the working classes, for the eight-hour day, for regulation of the labor of minors and of women, for savings banks and pensions. All that is humbug, or else simply anxiety to keep the slave fit to do his work. But the slave is still a slave, and the master who cannot live without a slave is less disposed to set him free than ever.
Нечуткие и заглушившие совесть люди высших угнетающих классов, если не страдают совестью, страдают страхом и ненавистью. И им нельзя не страдать. Они знают про ту ненависть против них, которая живет и не может не жить в рабочих классах, знают, что рабочие знают, что они обмануты и изнасилованы, и начинают организовываться, чтобы скинуть с себя угнетение и отплатить угнетателям. Высшие классы видят союзы, стачки, 1-е мая и чуют ту беду, которая угрожает им, и страх этот отравляет им жизнь. Они чуют ту беду, которая угрожает им, и страх, который они испытывают, переходит в чувство самозащиты и в ненависть. Они знают, что если на минуту ослабнут в борьбе с угнетаемыми ими рабами, то сами погибнут, потому что рабы озлоблены, и озлобление это растет с каждым днем угнетения. Угнетающие, если бы они и желали этого, не могут перестать угнетать. Они знают, что сами погибнут, как скоро не только перестанут, но ослабеют в угнетении. Они и делают это, несмотря на мнимые заботы о благоденствии рабочего, о 8-мичасовом дне, о запрещении работ малолетним и женщинам, о пенсиях и вознаграждениях. Всё это обман или забота о том, чтобы раб был не в силах работать; но раб остается рабом, и господин, не могущий жить без раба, меньше чем когда-нибудь готов освободить его.
The attitude of the ruling classes to the laborers is that of a man who has felled his adversary to the earth and holds him down, not so much because he wants to hold him down, as because he knows that if he let him go, even for a second, he would himself be stabbed, for his adversary is infuriated and has a knife in his hand. And therefore, whether their conscience is tender or the reverse, our rich men cannot enjoy the wealth they have filched from the poor as the ancients did who believed in their right to it. Their whole life and all their enjoyments are embittered either by the stings of conscience or by terror.
Правящие классы по отношению рабочих находятся в положении подмявшего под себя противника и держащего, не выпуская его, не столько потому, что он не хочет выпустить его, сколько потому, что он знает, что стоит ему выпустить на мгновение подмятого, чтобы самому быть сейчас же зарезанным, потому что подмятый озлоблен и в руке его нож. И потому, будут ли они чутки, или не чутки, наши богатые классы не могут наслаждаться теми благами, которые они похитили у бедных, как это делали древние, веровавшие в свое право. Вся жизнь и все наслаждения их отравлены укорами совести или страхом.