So much for the economic contradiction. The political contradiction is even more striking.
Таково противоречие экономическое. Еще поразительнее противоречие государственное.
All men are brought up to the habit of obeying the laws of the state before everything. The whole existence of modern times is defined by laws. A man marries and is divorced, educates his children, and even (in many countries) professes his religious faith in accordance with the law. What about the law then which defines our whole existence? Do men believe in it? Do they regard it as good? Not at all. In the majority of cases people of the present time do not believe in the justice of the law, they despise it, but still they obey it. It was very well for the men of the ancient world to observe their laws. They firmly believed that their law (it was generally of a religious character) was the only just law, which everyone ought to obey. But is it so with us? we know and cannot help knowing that the law of our country is not the one eternal law; that it is only one of the many laws of different countries, which are equally imperfect, often obviously wrong and unjust, and are criticised from every point of view in the newspapers. The Jew might well obey his laws, since he had not the slightest doubt that God had written them with his finger; the Roman too might well obey the laws which he thought had been dictated by the nymph Egeria. Men might well observe the laws if they believed the Tzars who made them were God's anointed, or even if they thought they were the work of assemblies of lawgivers who had the power and the desire to make them as good as possible. But we all know how our laws are made. We have all been behind the scenes, we know that they are the product of covetousness, trickery, and party struggles; that there is not and cannot be any real justice in them. And so modern men cannot believe that obedience to civic or political laws can satisfy the demands of the reason or of human nature. Men have long ago recognized that it is irrational to obey a law the justice of which is very doubtful, and so they cannot but suffer in obeying a law which they do not accept as judicious and binding.
Все люди прежде всего воспитываются в привычках повиновения государственным законам. Вся жизнь людей нашего времени определена государственным законом. Человек женится и разводится, воспитывает детей, даже исповедует веру (во многих государствах) сообразно закону. Что же такое этот закон, определяющий всю жизнь людей? Верят ли люди в этот закон? Считают ли его истинным? Нисколько. В большинстве случаев люди нашего времени не верят в справедливость этого закона, презирают его, а все-таки повинуются ему. Хорошо было людям древности исполнять свои законы. Они верили, точно верили в то, что закон их (он же большею частью был религиозный) был единственный истинный закон, которому должны подчиняться все люди. Но мы? Ведь мы знаем и не можем не знать, что закон нашего государства не только не есть один вечный закон, но что это только один из многих законов разных государств, одинаково несовершенных, а часто и явно ложных и несправедливых, со всех сторон обсуждавшихся в газетах. Хорошо было еврею подчиняться своим законам, когда он не сомневался в том, что их писал пальцем бог; или римлянину, когда он думал, что их писала нимфа Егерия; или даже когда верили, что цари, дающие законы, — помазанники божии; или хоть тому, что собрания законодательные имеют и желание и возможность найти наилучшие законы. Но ведь мы знаем, как делаются законы, мы все были за кулисами, мы все знаем, что законы суть произведения корысти, обмана, борьбы партий, — что в них нет и не может быть истинной справедливости. И потому люди нашего времени не могут верить тому, чтобы повиновение законам гражданским или государственным удовлетворяло бы требованиям разумности человеческой природы. Люди давно уже знают, что неразумно повиноваться такому закону, в истинности которого может быть сомнение, и потому не могут не страдать, повинуясь закону, разумность и обязательность которого не признают.
A man cannot but suffer when his whole life is defined beforehand for him by laws, which he must obey under threat of punishment, though he does not believe in their wisdom or justice, and often clearly perceives their injustice, cruelty, and artificiality.
Не может человек не страдать, когда вся его жизнь вперед определена законами, которым он должен повиноваться под угрозой наказания и — разумности, справедливости которых он не только не верит, но несправедливость, жестокость, неестественность которых он часто ясно сознает.
We recognize the uselessness of customs and import duties, and are obliged to pay them. We recognize the uselessness of the expenditure on the maintenance of the Court and other members of Government, and we regard the teaching of the Church as injurious, but we are obliged to bear our share of the expenses of these institutions. We regard the punishments inflicted by law as cruel and shameless, but we must assist in supporting them. We regard as unjust and pernicious the distribution of landed property, but we are obliged to submit to it. We see no necessity for wars and armies, but we must bear terribly heavy burdens in support of troops and war expenses.
Мы признаем ненужность таможен и заграничных пошлин и должны платить их; признаем бесполезными расходы на содержание двора и многих чинов управления; признаем вредной проповедь церковную и должны участвовать в поддержании этих учреждений; мы признаем жестокими и бессовестными наказания, накладываемые судами, и должны участвовать в них; признаем неправильным и вредным распределение земельной собственности и должны подчиняться ему; не признаем необходимости войск и войны и должны нести страшные тяжести для содержания войск и ведения войн и т. п.
But this contradiction is nothing in comparison with the contradiction which confronts us when we turn to international questions, and which demands a solution, under pain of the loss of the sanity and even the existence of the human race. That is the contradiction between the Christian conscience and war.
Но и это противоречие ничто в сравнении с противоречием, которое в международных сношениях восстало теперь перед людьми и под угрозой погибели и человеческого разума и человеческой жизни требует разрешения. Это противоречие христианского сознания и войны.
We are all Christian nations living the same spiritual life, so that every noble and pregnant thought, springing up at one end of the world, is at once communicated to the whole of Christian humanity and evokes everywhere the same emotion at pride and rejoicing without distinction of nationalities. We who love thinkers, philanthropists, poets, and scientific men of foreign origin, and are as proud of the exploits of Father Damien as if he were one of ourselves, we, who have a simple love for men of foreign nationalities, Frenchmen, Germans, Americans, and Englishmen, who respect their qualities, are glad to meet them and make them so warmly welcome, cannot regard war with them as anything heroic. We cannot even imagine without horror the possibility of a disagreement between these people and ourselves which would call for reciprocal murder. Yet we are all bound to take a hand in this slaughter which is bound to come to pass to-morrow not to-day.
Мы, все христианские народы, живущие одной духовной жизнью, так что всякая добрая, плодотворная мысль, возникающая на одном конце мира, тотчас же сообщаясь всему христианскому человечеству, вызывает одинаковые чувства радости и гордости независимо от национальности; мы, любящие не только мыслителей, благодетелей, поэтов, ученых чужих народов; мы, гордящиеся подвигом Дамиана, как своим собственным; мы, просто любящие людей чужих национальностей: французов, немцев, американцев, англичан; мы, не только уважающие их качества, но радующиеся, когда встречаемся с ними, радостно улыбающиеся им, не могущие не только считать подвигом войну с этими людьми, но не могущие без ужаса подумать о том, чтобы между этими людьми и нами могло возникнуть такое разногласие, которое должно бы было быть разрешено взаимным убийством, — мы все призваны к участию в убийстве, которое неизбежно, не нынче, так завтра должно совершиться.
It was very well for the Jew, the Greek, and the Roman to defend the independence of his nation by murder. For he piously believed that his people was the only true, fine, and good people dear to God, and all the rest were Philistines, barbarians. Men of medieval times--even up to the end of the last and beginning of this century--might continue to hold this belief. But however much we work upon ourselves we cannot believe it. And this contradiction for men of the present day has become so full of horror that without its solution life is no longer possible.
Ведь хорошо было еврею, греку, римлянину не только отстаивать независимость своего народа убийством, но и убийством же подчинять себе другие народы, когда он твердо верил тому, что его народ один настоящий, хороший, добрый, любимый богом народ, а все остальные — филистимляне, варвары. Могли верить в это еще и люди средневековые, могли верить недавно еще в конце прошлого и в самом начале нынешнего столетия. Но мы, сколько бы ни раздразнивали нас, мы уже не можем верить в это, и противоречие это для людей нашего времени так ужасно, что жить, не разрешив его, стало невозможно.
"We live in a time which is full of inconsistencies," writes Count Komarovsky, the professor of international law, in his learned treatise.
«Мы живем во время, полное противоречий, — пишет в своем ученом трактате профессор международного права граф Комаровский.
"The press of all countries is continually expressing the universal desire for peace, and the general sense of its necessity for all nations.
— В печати всех стран постоянно выдвигается всеобщее стремление к миру, к необходимости его для всех народов.
"Representatives of governments, private persons, and official organs say the same thing; it is repeated in parliamentary debates, diplomatic correspondence, and even in state treaties. At the same time governments are increasing the strength of their armies every year, levying fresh taxes, raising loans, and leaving as a bequest to future generations the duty of repairing the blunders of the senseless policy of the present. What a striking contrast between words and deeds! Of course governments will plead in justification of these measures that all their expenditure and armament are exclusively for purposes of defense. But it remains a mystery to every disinterested man whence they can expect attacks if all the great powers are single-hearted in their policy, in pursuing nothing but self defense. In reality it looks as if each of the great powers were every instant anticipating an attack on the part of the others. And this results in a general feeling of insecurity and superhuman efforts on the part of each government to increase their forces beyond those of the other powers. Such a competition of itself increases the danger of war. Nations cannot endure the constant increase of armies for long, and sooner or later they will prefer war to all the disadvantages of their present position and the constant menace of war. Then the most trifling pretext will be sufficient to throw the whole of Europe into the fire of universal war. And it is a mistaken idea that such a crisis might deliver us from the political and economical troubles that are crushing us. The experience of the wars of latter years teaches us that every war has only intensified national hatreds, made military burdens more crushing and insupportable, and rendered the political and economical grievous and insoluble."
В том же смысле говорят представители правительств и частные люди, и как официальные органы, в парламентских речах, в дипломатических переговорах и даже во взаимных договорах. В то же время, однако, возвышают правительства ежегодно военную силу страны, накладывают новые подати, делают займы и оставляют будущим поколениям как завещание обязанность нести ошибки теперешней неразумной политики. Какое кричащее противоречие между словами и делом! «Конечно, правительства указывают для оправдания этих мер на исключительно оборонительный характер всех этих расходов и вооружений, но все-таки остается непонятным для всякого незаинтересованного человека, откуда можно ожидать нападения, когда все великие державы единодушно в своей политике преследуют единственную цель обороны. В действительности же это имеет вид такой, как будто каждая из держав ждет ежеминутно нападения на себя других, и последствия этого следующие: всеобщее недоверие и сверхъестественное напряжение правительств превзойти силу других держав. Подобное соревнование увеличивает само по себе опасность войны: народы не могут переносить долго увеличенное вооружение и рано или поздно предпочтут войну всем невыгодам настоящего положения и постоянной угрозы. Так что ничтожнейший повод будет достаточен для того, чтобы во всей Европе загорелся огонь всеобщей войны. Несправедливо думать, что такой кризис может излечить нас от давящих политических и экономических бедствий. Опыт войн, веденных в последние годы, учит нас, что каждая война только обострила враждебность народов, увеличила тяжесть и невыносимость давления милитаризма и сделала политико-экономическое положение Европы только еще печальнее и запутаннее».
"Modern Europe keeps under arms an active army of nine millions of men," writes Enrico Ferri,
«Современная Европа держит под ружьем активную армию в 9 миллионов людей, — пишет Энрико Ферри, — да еще 15 миллионов армии запасной, расходуя на это 4 миллиарда франков в год.
"besides fifteen millions of reserve, with an outlay of four hundred millions of francs per annum. By continual increase of the armed force, the sources of social and individual prosperity are paralyzed, and the state of the modern world may be compared to that of a man who condemns himself to wasting from lack of nutrition in order to provide himself with arms, losing thereby the strength to use the arms he provides, under the weight of which he will at last succumb."
Вооружаясь всё более и более, она парализует источники социального и индивидуального благосостояния и легко может быть уподоблена человеку, который для того, чтобы запастись оружием, приговаривает себя к анемии, утрачивая вместе с тем и самые силы свои для пользования тем оружием, которое он запасает и под бременем которого он, наконец, падает».
Charles Booth, in his paper read in London before the Association for the Reform and Codification of the Law of Nations, June 26, 1887, says the same thing. After referring to the same number, nine millions of the active army and fifteen millions of reserve, and the enormous expenditure of governments on the support and arming of these forces, he says:
То же говорит Чарльс Бут в речи своей, читанной в Лондоне в ассоциации для реформы и кодификации закона народов 26 июля 1887 года. Указав те же цифры 9 миллионов с чем-то действительной армии и 17 миллионов запасной и огромные расходы правительств на содержание этих армий и вооружений, он говорит: «Цифры эти представляют только малую часть действительной стоимости, потому что, кроме этих известных расходов военного бюджета народов, мы должны принять в соображение еще громадные потери общества вследствие извлечения из него такого огромного количества самых сильных людей, потерянных для промышленности и всякого труда, и еще те огромные проценты сумм, затраченных на военные приготовления и ничего не приносящих.
"These figures represent only a small part of the real cost, because besides the recognized expenditure of the war budget of the various nations, we ought also to take into account the enormous loss to society involved in withdrawing from it such an immense number of its most vigorous men, who are taken from industrial pursuits and every kind of labor, as well as the enormous interest on the sums expended on military preparations without any return. The inevitable result of this expenditure on war and preparations for war is a continually growing national debt. The greater number of loans raised by the governments of Europe were with a view to war. Their total sum amounts to four hundred millions sterling, and these debts are increasing every year."
Неизбежным последствием этих расходов на войну и приготовлений к войне есть постоянно увеличивающиеся государственные долги. Бòльшая часть государственных долгов Европы была сделана для войны. Общая сумма их 4 миллиарда фунтов или 40 миллиардов рублей, и долги эти с каждым годом растут».
The same Professor Komarovsky says in another place:
Тот же Комаровский говорит в другом месте: «Мы живем в тяжелом времени.
"We live in troubled times. Everywhere we hear complaints of the depression of trade and manufactures, and the wretchedness of the economic position generally, the miserable conditions of existence of the working classes, and the universal impoverishment of the masses. But in spite of this, governments in their efforts to maintain their independence rush to the greatest extremes of senselessness. New taxes and duties are being devised everywhere, and the financial oppression of the nations knows no limits. If we glance at the budgets of the states of Europe for the last hundred years, what strikes us most of all is their rapid and continually growing increase.
Везде слышатся жалобы на застой торговли и промышленности и вообще на плохое экономическое положение; указывают на тяжелые условия жизни рабочих классов и на всеобщее обеднение масс. Но, несмотря на это, правительства доходят в своем стремлении к поддержанию своей независимости до крайних пределов неразумного. Везде выдумываются новые подати и налоги, и финансовое угнетение народов не знает пределов. Если мы взглянем на бюджеты европейских государств за последние сто лет, то нас прежде всего поразит постоянно прогрессивный и быстрый рост их.
"How can we explain this extraordinary phenomenon which sooner or later threatens us all with inevitable bankruptcy?
Чем можем мы объяснить это необыкновенное явление, рано или поздно угрожающее всем нам неизбежным банкротством?
"It is caused beyond dispute by the expenditure for the maintenance of armaments which swallows up a third and even a half of all the expenditure of European states. And the most melancholy thing is that one can foresee no limit to this augmentation of the budget and impoverishment of the masses. What is socialism but a protest against this abnormal position in which the greater proportion of the population of our world is placed?
«Происходит это неоспоримо от расходов, вызываемых содержанием войска и поглощающих треть и даже половину бюджетов всех европейских государств. Самое печальное при этом то, что этому возрастанию бюджетов и обеднению масс не предвидится конца. Что такое социализм, как не протест против этого крайне ненормального положения, в котором находится большая часть населения нашей части света».
"We are ruining ourselves," says Frederick Passy in a letter read before the last Congress of Universal Peace (in 1890) in London,
«Мы разоряемся, — говорит Frederic Passy в записке, читанной на последнем конгрессе (1890 г.) всеобщего мира в Лондоне, — мы разоряемся для того, чтобы иметь возможность принимать участие в безумных бойнях будущего, или для того, чтобы платить проценты долгов, оставленных нам безумными и преступными бойнями прошедшего.
"we are ruining ourselves in order to be able to take part in the senseless wars of the future or to pay the interest on debts we have incurred by the senseless and criminal wars of the past. We are dying of hunger so as to secure the means of killing each other."
Мы умираем с голода для того, чтобы иметь возможность убивать».
Speaking later on of the way the subject is looked at in France, he says:
Далее, говоря о том, как смотрит на этот предмет Франция, он говорит: «Мы верим в то, что 100 лет после обнародования прав человека и гражданина пришло время признать права народов и отречься раз навсегда от всех этих предприятий обмана и насилия, которые под названием завоеваний суть истинные преступления против человечества и которые, что бы ни думали о них честолюбие монархов и гордость народов, ослабляют и тех, которые торжествуют».
"We believe that, a hundred years after the Declaration of the Rights of Man and of the citizen, the time has come to recognize the rights of nations and to renounce at once and forever all those undertakings based on fraud and force, which, under the name of conquests, are veritable crimes against humanity, and which, whatever the vanity of monarchs and the pride of nations may think of them, only weaken even those who are triumphant over them."
"I am surprised at the way religion is carried on in this country," said Sir Wilfrid Lawson at the same congress.
«Удивляюсь на религиозное воспитание в нашей стране, — говорит Sir Wilfrid Lawson на том же конгрессе.
"You send a boy to Sunday school, and you tell him: 'Dear boy, you must love your enemies. If another boy strikes you, you mustn't hit him back, but try to reform him by loving him.' Well. The boy stays in the Sunday school till he is fourteen or fifteen, and then his friends send him into the army. What has he to do in the army? He certainly won't love his enemy; quite the contrary, if he can only get at him, he will run him through with his bayonet. That is the nature of all religious teaching in this country. I do not think that that is a very good way of carrying out the precepts of religion. I think if it is a good thing for a boy to love his enemy, it is good for a grown-up man."
— Мальчик ходит в воскресную школу, и его учат: милый мальчик, ты должен любить врагов. Если товарищ ударит тебя, ты не должен отплачивать ему, а стараться любовью исправить его. Хорошо. Мальчик ходит в воскресную школу до 14—15 лет, а потом друзья его определяют его в военную службу. Что он будет делать в военной службе? Ведь не любить врага, а напротив, если он только доберется до него, — проткнуть его штыком. Таково всё религиозное обучение в этой стране. Я не думаю, чтобы это был лучший способ исполнения предписаний религии. Я думаю, что если мальчику хорошо любить врага, то также это хорошо и взрослому человеку».
"There are in Europe twenty-eight millions of men under arms," says Wilson,
Далее: «В Европе 28 000 000 вооруженных людей для разрешения споров, вместо обсуждения, убиванием друг друга.
"to decide disputes, not by discussion, but by murdering one another. That is the accepted method for deciding disputes among Christian nations. This method is, at the same time, very expensive, for, according to the statistics I have read, the nations of Europe spent in the year 1872 a hundred and fifty millions sterling on preparations for deciding disputes by means of murder. It seems to me, therefore, that in such a state of things one of two alternatives must be admitted: either Christianity is a failure, or those who have undertaken to expound it have failed in doing so. Until our warriors are disarmed and our armies disbanded, the have not the right to call ourselves a Christian nation."
Таков принятый христианскими народами способ разрешения споров. Способ этот вместе с тем очень дорогой, потому что по расчету, который я читал, народы Европы с 1872 года издержали неимоверную сумму, 15 миллиардов рублей, на приготовление и разрешение споров посредством убивания друг друга. Мне поэтому кажется, что при таком порядке вещей, одно из двух положений должно быть принято: либо то, что христианство не удалось (is a failure), либо то, что те, которые взялись толковать его, неудачно толковали его». «До тех пор, пока наши броненосцы не будут разоружены и армия наша распущена, мы не имеем права называться христианской нацией», — говорит Mr.
In a conference on the subject of the duty of Christian ministers to preach against war, G. D. Bartlett said among other things:
F. Jowet Wilson. В беседе, возникшей по случаю вопроса об обязательности проповеди против войны христианских пастырей, Mr. G. D. Bartlett сказал между прочим: «Если я хоть сколько-нибудь понимаю писание, — сказал он, — я утверждаю, что люди только играют с христианством, если они игнорируют, т. е. умалчивают о вопросе войны.
"If I understand the Scriptures, I say that men are only playing with Christianity so long as they ignore the question of war. I have lived a longish life and have heard our ministers preach on universal peace hardly half a dozen times. Twenty years ago, in a drawing room, I dared in the presence of forty persons to moot the proposition that war was incompatible with Christianity; I was regarded as an arrant fanatic. The idea that we could get on without war was regarded as unmitigated weakness and folly."
А между тем я прожил длинную жизнь и едва ли полдюжину раз слышал от наших пастырей проповедь всеобщего мира. 20 лет тому назад я в гостиной перед 40 человеками сказал, что война несовместима с христианством; на меня посмотрели, как на шального фанатика. Мысль о том, что можно жить без войны, была принята как непростительная слабость и безумие».
The Catholic priest Defourney has expressed himself in the same spirit. "One of the first precepts of the eternal law inscribed in the consciences of all men," says the Abby Defourney,
В том же духе высказался католический священник L’abbé Defourny. «Одно из первых предписаний вечного закона, написанного в совести всех людей, — говорит аббат Дефурни, — есть запрещение отнятия жизни своего ближнего, пролития крови (без достаточной причины, не будучи принужденным к тому необходимостью); это одно из тех предписаний, которое глубже всех других врезано в сердце человеческом...
"is the prohibition of taking the life or shedding the blood of a fellow-creature without sufficient cause, without being forced into the necessity of it. This is one of the commandments which is most deeply stamped in the heart of man. But so soon as it is a question of war, that is, of shedding blood in torrents, men of the present day do not trouble themselves about a sufficient cause. Those who take part in wars do not even think of asking themselves whether there is any justification for these innumerable murders, whether they are justifiable or unjustifiable, lawful or unlawful, innocent or criminal; whether they are breaking that fundamental commandment that forbids killing without lawful cause. But their conscience is mute. War has ceased to be something dependent on moral considerations. In warfare men have in all the toil and dangers they endure no other pleasure than that of being conquerors, no sorrow other than that of being conquered. Don't tell me that they are serving their country. A great genius answered that long ago in the words that have become a proverb: 'Without justice, what is an empire but a great band of brigands?' And is not every band of brigands a little empire? They too have their laws; and they too make war to gain booty, and even for honor.
Но как скоро дело касается войны, т. е. пролития крови человеческой потоками, так люди нынешнего времени уже не заботятся о достаточной причине. Те, которые принимают участие в войнах, и не думают уже спрашивать себя, имеют ли какое-либо оправдание эти бесчисленные смертоубийства; справедливы ли они, или нет, законны или незаконны, невинны или преступны, нарушают ли они, или нет главный закон, запрещающий убивать (без законной причины). Но совесть их молчит... Война перестала быть делом, зависящим от нравственности. Для военных нет другой радости в трудах и опасностях, которые они несут, как та, чтобы быть победителями, другого горя, как то, чтобы быть побежденными. Не говорите мне о том, что они служат отечеству. Уже давно великий гений ответил вам словами, вошедшими в пословицу: «Откиньте справедливость, и что такое государство, как не большое сборище разбойников? И сборище разбойников разве не маленькое государство? И шайки разбойников имеют свои законы. И там сражаются для приобретения добычи и даже для чести...»
"The aim of the proposed institution [the institution of an international board of arbitration] is that the nations of Europe may cease to be nations of robbers, and their armies, bands of brigands. And one must add, not only brigands, but slaves. For our armies are simply gangs of slaves at the disposal of one or two commanders or ministers, who exercise a despotic control over them without any real responsibility, as we very well know.
«Цель этого учреждения (речь идет об учреждении международного трибунала) та, чтобы европейские народы перестали быть народами воров, и армии — шайками разбойников, и должен прибавить — разбойников и воров. Да, армии наши — толпы рабов, принадлежащих одному или двум правителям или министрам, которые тиранически, без всякой ответственности, как мы это знаем, распоряжаются ими...
"The peculiarity of a slave is that he is a mere tool in the hands of his master, a thing, not a man. That is just what soldiers, officers, and generals are, going to murder and be murdered at the will of a ruler or rulers. Military slavery is an actual fact, and it is the worst form of slavery, especially now when by means of compulsory service it lays its fetters on the necks of all the strong and capable men of a nation, to make them instruments of murder, butchers of human flesh, for that is all they are taken and trained to do.
«Особенность раба в том, что он в руках своего хозяина есть вещь, орудие, а не человек. Таковы солдаты, офицеры, генералы, идущие на убиение и на убийство по произволу правителя или правителей. Рабство военное существует, и это худшее из рабств, особенно теперь, когда оно посредством обязательной службы надевает цепи на шеи всех свободных и сильных людей нации, чтобы сделать из них орудия убийства, палачей, мясников человеческого мяса, потому что только для этого их набирают и вышколивают...
"The rulers, two or three in number, meet together in cabinets, secretly deliberate without registers, without publicity, and consequently without responsibility, and send men to be murdered."
«Правители, в числе двух, трех, сойдясь в кабинетах, тайно сговариваются без протоколов, без гласности, и потому без ответственности, и посылают людей на бойню».
"Protests against armaments, burdensome to the people, have not originated in our times," says Signor E. G. Moneta.
«Протесты против тяжелых для народа вооружений начались не с нашего времени, — говорит сеньор Е. Г. Монэта.
"Hear what Montesquieu wrote in his day. 'France [and one might say, Europe] will be ruined by soldiers. A new plague is spreading throughout Europe. It attacks sovereigns and forces them to maintain an incredible number of armed men. This plague is infectious and spreads, because directly one government increases its armament, all the others do likewise. So that nothing is gained by it but general ruin.
— Послушайте то, что писал Монтескье в свое время: «Франция (теперь можно подставить: Европа) погибнет от военных. В Европе распространилась новая болезнь. Она постигла царей и принуждает их содержать невозможное количество войск. Болезнь эта сыпная и потому заразительная, потому что как скоро одно государство увеличивает свои войска, тотчас же все другие делают то же. Так что от этого ничего не получается, кроме общей погибели.
"'Every government maintains as great an army as it possibly could maintain if its people were threatened with extermination, and people call peace this state of tension of all against all. And therefore Europe is so ruined that if private persons were in the position of the governments of our continent, the richest of them would not have enough to live on. We are poor though we have the wealth and trade of the whole world.'
«Каждое правительство содержит столько войска, сколько оно могло бы содержать, если бы его народу угрожало истребление, и люди называют миром состояние напряжения всех противу всех. И потому Европа так разорена, что если бы частные люди были в том положении, в котором находятся правительства этой части света, то самым богатым из них было бы нечем жить. Мы бедны, имея богатства и торговлю всего мира».
"That was written almost 150 years ago. The picture seems drawn from the world of to-day. One thing only has changed-the form of government. In Montesquieu's time it was said that the cause of the maintenance of great armaments was the despotic power of kings, who made war in the hope of augmenting by conquest their personal revenues and gaining glory. People used to say then: 'Ah, if only people could elect those who would have the right to refuse governments the soldiers and the money--then there would be an end to military politics.' Now there are representative governments in almost the whole of Europe, and in spite of that, war expenditures and the preparations for war have increased to alarming proportions.
«Это писано было почти 150 лет тому назад. Картина, кажется, написана с настоящего. Изменилось одно — образ правления. Во время Монтескье говорили, что причина содержания больших войск была в неограниченной власти королей, которые воевали в надежде увеличить победами свою частную собственность и прославиться. «Тогда говорили: «Ах, если бы народы могли избирать тех, которые имели бы право отказывать правительствам в солдатах и деньгах, пришел бы конец и военной политике». Теперь почти во всей Европе представительные правления, и, несмотря на то, военные расходы и приготовления к войне увеличились в страшной пропорции.
"It is evident that the insanity of sovereigns has gained possession of the ruling classes. War is not made now because one king has been wanting in civility to the mistress of another king, as it was in Louis XIV.'s time. But the natural and honorable sentiments of national honor and patriotism are so exaggerated, and the public opinion of one nation so excited against another, that it is enough for a statement to be made (even though it may be a false report) that the ambassador of one state was not received by the principal personage of another state to cause the outbreak of the most awful and destructive war there has ever been seen. Europe keeps more soldiers under arms to-day than in the time of the great Napoleonic wars. All citizens with few exceptions are forced to spend some years in barracks. Fortresses, arsenals, and ships are built, new weapons are constantly being invented, to be replaced in a short time by fresh ones, for, sad to say, science, which ought always to be aiming at the good of humanity, assists in the work of destruction, and is constantly inventing new means for killing the greatest number of men in the shortest time. And to maintain so great a multitude of soldiers and to make such vast preparations for murder, hundreds of millions are spent annually, sums which would be sufficient for the education of the people and for immense works of public utility, and which would make it possible to find a peaceful solution of the social question.
«Видно, безумие властителей перешло в руководящие классы. Теперь уже не воюют из-за того, что один король не исполнил учтивости относительно любовницы другого, как это было при Людовике XIV; но, преувеличивая почтенные и естественные чувства национального достоинства и патриотизма и возбуждая общественное мнение одного народа против другого, доходят, наконец, до того, что становится достаточным того, чтобы было сказано, — хотя бы известие и было неверно, — что посланник вашего государства не был принят главой другого государства, для того чтобы разразилась самая ужасная и гибельная война из всех тех, которые когда-либо были. Европа содержит теперь под ружьем больше солдат, чем во время великих наполеоновских войн. Все граждане, за малыми исключениями, принуждены на нашем континенте провести несколько лет в казармах. Строятся крепости, арсеналы и корабли, производят беспрестанно оружия, которые в самое короткое время заменяются другими, потому что наука, которая должна бы была быть направлена всегда на благо человечества, содействует, к сожалению, делу разрушения, придумывает новые и новые средства убивать большие количества людей в наиболее короткое время. «И для того, чтобы содержать столько солдат и делать такие огромные приготовления к убийству, расходуются ежегодно сотни миллионов, т. е. такие суммы, которые были бы достаточны для воспитания народа и совершения самых огромных работ для общественной пользы и которые дали бы возможность миролюбиво разрешить социальный вопрос.
"Europe, then, is, in this respect, in spite of all the conquests of science, in the same position as in the darkest and most barbarous days of the Middle Ages. All deplore this state of things--neither peace nor war--and all would be glad to escape from it. The heads of governments all declare that they all wish for peace, and vie with one another in the most solemn protestations of peaceful intentions. But the same day or the next they will lay a scheme for the increase of the armament before their legislative assembly, saying that these are the preventive measures they take for the very purpose of securing peace.
«Европа находится поэтому в этом отношении, несмотря на все наши научные победы, в таком же положении, в котором она находилась в самые худшие времена зверских Средних веков. Все жалуются на это положение, которое не есть война, но и не есть мир, и все желали бы выйти из него. Главы правительств утверждают, что они все хотят мира, и между ними происходит соревнование о том, кто из них сделает самые торжественные миролюбивые заявления. Но в тот же день, или на другой, они представляют в законодательном собрании предложение об увеличении вооружений и говорят, что принимают такие предосторожности именно для того, чтобы обеспечить мир.
"But this is not the kind of peace we want. And the nations are not deceived by it. True peace is based on mutual confidence, while these huge armaments show open and utter lack of confidence, if not concealed hostility, between states. What should we say of a man who, wanting to show his friendly feelings for his neighbor, should invite him to discuss their differences with a loaded revolver in his hand?
«Но это не тот мир, который мы любим. И народы не обмануты этим. Истинный мир имеет в основе взаимное доверие, тогда как эти огромные вооружения показывают явное и крайнее недоверие, если не скрытую враждебность между государствами. Что бы мы сказали о человеке, который, желая заявить свои дружественные чувства соседу, пригласил бы его разбирать предлежащие вопросы с заряженным револьвером в руке?
"It is just this flagrant contradiction between the peaceful professions and the warlike policy of governments which all good citizens desire to put an end to, at any cost."
«Вот это-то вопиющее противоречие между миролюбивыми заявлениями и военной политикой правительств есть то, что, во что бы то ни стало, желают прекратить все добрые граждане».
People are astonished that every year there are sixty thousand cases of suicide in Europe, and those only the recognized and recorded cases--and excluding Russia and Turkey; but one ought rather to be surprised that there are so few. Every man of the present day, if we go deep enough into the contradiction between his conscience and his life, is in a state of despair.
Удивляются на то, что в Европе совершается ежегодно 60 000 самоубийств, только известных, записанных, и то за исключением России и Турции; но надо удивляться не тому, что самоубийств совершается так много, а тому, что их так мало. Всякий человек нашего времени, если вникнуть в противоречие его сознания и его жизни, находится в самом отчаянном положении.
Not to speak of all the other contradictions between modern life and the conscience, the permanently armed condition of Europe together with its profession of Christianity is alone enough to drive any man to despair, to doubt of the sanity of mankind, and to terminate an existence in this senseless and brutal world. This contradiction, which is a quintessence of all the other contradictions, is so terrible that to live and to take part in it is only possible if one does not think of it--if one is able to forget it.
Не говоря о всех других противоречиях жизни и сознания, которые наполняют жизнь человека нашего времени, достаточно одного этого последнего военного положения, в котором находится Европа, и его христианского исповедания для того, чтобы человеку прийти в отчаяние, усомниться в разумности человеческой природы и прекратить жизнь в этом безумном и зверском мире. Противоречие это — военное, заключающее в себе квинтэссенцию всех других противоречий, — так ужасно, что жить, участвуя в нем, можно только, если не думаешь о нем, можешь забыть его. Как!
What! all of us, Christians, not only profess to love one another, but do actually live one common life; we whose social existence beats with one common pulse--we aid one another, learn from one another, draw ever closer to one another to our mutual happiness, and find in this closeness the whole meaning of life!--and to-morrow some crazy ruler will say some stupidity, and another will answer in the same spirit, and then I must go expose myself to being murdered, and murder men--who have done me no harm--and more than that, whom I love. And this is not a remote contingency, but the very thing we are all preparing for, which is not only probable, but an inevitable certainty.
Мы все христиане, не только исповедуем любовь друг к другу, но действительно живем одной общей жизнью, одними ударами бьется пульс нашей жизни, мы помогаем друг другу, учимся друг у друга, всё больше и больше, ко взаимной радости, любовно сближаемся друг с другом! В этом сближении — смысл всей жизни, и завтра какой-нибудь ошалелый глава правительства скажет какую-нибудь глупость, другой ответит такой же, и я пойду, сам подвергаясь убийству, убивать людей не только мне ничего не сделавших, но которых я люблю. И это не отдаленная случайность, а это то самое, к чему мы все готовимся, и есть не только вероятное, но неизбежное событие.
To recognize this clearly is enough to drive a man out of his senses or to make him shoot himself. And this is just what does happen, and especially often among military men. A man need only come to himself for an instant to be impelled inevitably to such an end.
Достаточно ясно сознать это для того, чтобы сойти с ума или застрелиться. И это самое и случается, и даже особенно часто между военными. Стоит только на минуту опомниться, чтобы прийти к необходимости такого конца.