DOCTRINE OF NON-RESISTANCE TO EVIL BY FORCE MUST INEVITABLY BE ACCEPTED BY MEN OF THE PRESENT DAY.
Часто говорят, что если христианство есть истина, то оно должно бы было быть принято всеми людьми тогда же, когда появилось, и тогда должно бы было изменить жизнь людей и сделать ее лучшею.
Christianity is Not a System of Rules, but a New Conception of Life, and therefore it was Not Obligatory and was Not Accepted in its True Significance by All, but only by a Few--Christianity is, Moreover, Prophetic of the Destruction of the Pagan Life, and therefore of Necessity of the Acceptance of the Christian Doctrines--Non-resistance of Evil by Force is One Aspect of the Christian Doctrine, which must Inevitably in Our Times be Accepted by Men--Two Methods of Deciding Every Quarrel--First Method is to Find a Universal Definition of Evil, which All Must Accept, and to Resist this Evil by Force--Second Method is the Christian One of Complete Non-resistance by Force--Though the Failure of the First Method was Recognized since the Early Days of Christianity, it was Still Proposed, and only as Mankind has Progressed it has Become More and More Evident that there Cannot be any Universal Definition of Evil--This is Recognized by All at the Present Day, and if Force is Still Used to Resist Evil, it is Not Because it is Now Regarded as Right, but Because People Don't Know How to Avoid It--The Difficulty of Avoiding It is the Result of the Subtle and Complex Character of the Government Use of Force--Force is Used in Four Ways: Intimidation, Bribery, Hypnotism, and Coercion by Force of Arms--State Violence Can Never be Suppressed by the Forcible Overthrow of the Government--Men are Led by the Sufferings of the Pagan Mode of Life to the Necessity of Accepting Christ's Teaching with its Doctrine of Non-resistance by Force--The Consciousness of its Truth which is Diffused Throughout Our Society, Will also Bring About its Acceptance--This Consciousness is in Complete Contradiction with Our Life--This is Specially Obvious in Compulsory Military Service, but Through Habit and the Application of the Four Methods of Violence by the State, Men do not See this Inconsistency of Christianity with Life of a Soldier--They do Not even See It, though the Authorities Themselves Show all the Immorality of a Soldier's Duties with Perfect Clearness--The Call to Military Service is the Supreme Test for Every Man, when the Choice is Offered Him, between Adopting the Christian Doctrine of Non-resistance, or Slavishly Submitting to the Existing State Organization--Men Usually Renounce All They Hold Sacred, and Submit to the Demands of Government, Seeming to See No Other Course Open to Them--For Men of the Pagan Conception of Life there is No Other Course Open, and Never Will Be, in Spite of the Growing Horrors of War--Society, Made Up of Such Men, Must Perish, and No Social Reorganization Can Save It--Pagan Life Has Reached Its Extreme Limit, and Will Annihilate Itself.
It is often said that if Christianity is a truth, it ought to have been accepted by everyone directly it appeared, and ought to have transformed men's lives for the better. But this is like saying that if the seed were ripe it ought at once to bring forth stalls, flower, and fruit.
Но говорить так, всё равно что говорить, что если бы зерно было всхоже, то оно должно тотчас же дать росток, цвет и плод.
The Christian religion is not a legal system which, being imposed by violence, may transform men's lives. Christianity is a new and higher conception of life. A new conception of life cannot be imposed on men; it can only be freely assimilated. And it can only be freely assimilated in two ways: one spiritual and internal, the other experimental and external.
Христианское учение не есть законодательство, которое, будучи введено насилием, может тотчас же изменить жизнь людей. Христианство есть иное, чем прежнее, новое, высшее понимание жизни. Новое же понимание жизни не может быть предписано, а может быть только свободно усвоено. Свободно же усвоено новое жизнепонимание может быть только двумя способами: духовным — внутренним и опытным — внешним.
Some people--a minority--by a kind of prophetic instinct divine the truth of the doctrine, surrender themselves to it and adopt it. Others--the majority--only through a long course of mistakes, experiments, and suffering are brought to recognize the truth of the doctrine and the necessity of adopting it.
Одни люди — меньшинство — тотчас же, сразу пророческим чувством указывают истинность учения, отдаются ему и исполняют его. Другие — большинство — только длинным путем ошибок, опытов и страданий приводятся к познанию истинности учения и необходимости усвоения его.
And by this experimental external method the majority of Christian men have now been brought to this necessity of assimilating the doctrine. One sometimes wonders what necessitated the corruption of Christianity which is now the greatest obstacle to its acceptance in its true significance.
И вот к этой-то необходимости усвоения учения опытным, внешним способом и приведено теперь всё большинство людей христианского человечества. Иногда думается: для чего было нужно то извращение христианства, которое и теперь более всего другого мешает принятию его в его истинном значении. А между тем это-то извращение христианства, приведши людей в то положение, в котором они находятся теперь, и было необходимым условием того, чтобы большинство людей могло воспринять его в его истинном значении.
If Christianity had been presented to men in its true, uncorrupted form, it would not have been accepted by the majority, who would have been as untouched by it as the nations of Asia are now. The peoples who accepted it in its corrupt form were subjected to its slow but certain influence, and by a long course of errors and experiments and their resultant sufferings have now been brought to the necessity of assimilating it in its true significance.
Если бы христианство предлагалось людям в его истинном, а не извращенном виде, то оно бы не было принято большинством людей, и большинство это осталось бы чуждым ему, как чужды ему теперь народы Азии. Приняв же его в извращенном виде, народы, принявшие его, подверглись хотя и медленному, но верному воздействию его и длинным, опытным путем ошибок и вытекающих из них страданий приведены теперь к необходимости усвоения его в его истинном значении.
The corruption of Christianity and its acceptance in its corrupt form by the majority of men was as necessary as it is that the seed should remain hidden for a certain time in the earth in order to germinate.
Извращение христианства и принятие его в извращенном виде большинством людей было так же необходимо, как и то, чтобы для того, чтобы оно взошло, посеянное зерно было на время скрыто землей.
Christianity is at once a doctrine of truth and a prophecy. Eighteen centuries ago Christianity revealed to men the truth in which they ought to live, and at the same time foretold what human life would become if men would not live by it but continued to live by their previous principles, and what it would become if they accepted the Christian doctrine and carried it out in their lives.
Христианское учение есть учение истины и вместе с тем пророчество. Тысяча восемьсот лет тому назад христианское учение открыло людям истину о том, как им должно жить, и вместе с тем предсказало то, чем будет жизнь человеческая, если люди не будут так жить, а будут продолжать жить теми основами, которыми они жили до него, и чем она будет, если они примут христианское учение и будут в жизни исполнять его.
Laying down in the Sermon on the Mount the principles by which to guide men's lives, Christ said: "Whosoever heareth these sayings of mine, and doeth them, I will liken him unto a wise man, who built his house upon a rock; and the rain descended, and the floods came, and the winds blew, and beat upon that house; and it fell not, for it was founded upon a rock. And everyone that heareth these sayings, and doeth them not, shall be likened unto a foolish man, who built his house upon the sand; and the rain descended, and the floods came, and the winds blew, and beat upon that house; and it fell: and great was the fall of it" (Matt. vii. 24-27).
Преподав в нагорной проповеди то учение, которое должно руководить жизнью людей, Христос сказал: «И так всякого, кто слушает слова мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он не упал, потому что основан был на камне. А всякий, кто слушает сии слова мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое» (Мф. VII, 24—27).
And now after eighteen centuries the prophecy has been fulfilled. Not having followed Christ's teaching generally and its application to social life in non-resistance to evil, men have been brought in spite of themselves to the inevitable destruction foretold by Christ for those who do not fulfill his teaching.
И вот после 18 веков пророчество совершилось. Не следуя учению Христа вообще и проявлению его в общественной жизни непротивлением злу, люди невольно пришли к тому положению неизбежности погибели, которое обещано Христом тем, которые не последуют его учению.
People often think the question of non-resistance to evil by force is a theoretical one, which can be neglected. Yet this question is presented by life itself to all men, and calls for some answer from every thinking man. Ever since Christianity has been outwardly professed, this question is for men in their social life like the question which presents itself to a traveler when the road on which he has been journeying divides into two branches. He must go on and he cannot say: I will not think about it, but will go on just as I did before. There was one road, now there are two, and he must make his choice.
Люди часто думают, что вопрос о противлении или непротивлении злу насилием есть вопрос придуманный, вопрос, который можно обойти. А между тем это — вопрос самою жизнью поставленный перед всеми людьми и перед всяким мыслящим человеком и неизбежно требующий своего разрешения. Вопрос этот для людей в их общественной жизни с тех пор, как проповедано христианское учение, есть то же, что для путешественника вопрос о том, по какой из двух дорог идти, когда он приходит к разветвлению того пути, по которому шел. Идти надо, и нельзя сказать: не буду думать и буду идти, как шел прежде. Прежде была одна дорога, а теперь стало две, и нельзя идти, как шел прежде, а неизбежно выбрать одну из двух.
In the same way since Christ's teaching has been known by men they cannot say: I will live as before and will not decide the question of resistance or non-resistance to evil by force. At every new struggle that arises one must inevitably decide; am I, or am I not, to resist by force what I regard as evil.
Так точно и нельзя сказать с тех пор, как учение Христа стало известно людям: буду жить, как я жил прежде, не решая вопроса о противлении или непротивлении злу насилием. Надо неизбежно при возникновении каждой борьбы решить: противиться или не противиться насилием тому, что я считаю злом, насилием.
The question of resistance or non-resistance to evil arose when the first conflict between men took place, since every conflict is nothing else than resistance by force to what each of the combatants regards as evil. But before Christ, men did not see that resistance by force to what each regards as evil, simply because one thinks evil what the other thinks good, is only one of the methods of settling the dispute, and that there is another method, that of not resisting evil by force at all.
Вопрос о противлении или непротивлении злу насилием возник тогда, когда появилась первая борьба между людьми, так как всякая борьба есть не что иное, как противление насилием тому, что каждый из борющихся считает злом. Но люди до Христа не видали того, что противление насилием тому, что каждый считает злом, только потому, что он считает злом то, что другой считает добром, есть только один из способов разрешения борьбы, а что другой способ состоит в том, чтобы вовсе не противиться злу насилием.
Before Christ's teaching, it seemed to men that the one only means of settling a dispute was by resistance to evil by force. And they acted accordingly, each of the combatants trying to convince himself and others that what each respectively regards as evil, is actually, absolutely evil.
До учения Христа людям представлялось, что есть только один способ разрешения борьбы посредством противления злу насилием, и так и поступали, стараясь при этом каждый из борющихся убедить себя и других в том, что то, что каждый считает злом, и есть действительное, абсолютное зло.
And to do this from the earliest time men have devised definitions of evil and tried to make them binding on everyone. And such definitions of evil sometimes took the form of laws, supposed to have been received by supernatural means, sometimes of the commands of rulers or assemblies to whom infallibility was attributed. Men resorted to violence against others, and convinced themselves and others that they were directing their violence against evil recognized as such by all.
И для этого с древнейших времен люди стали придумывать такие определения зла, которые бы были обязательны для всех. И за такие определения зла, обязательные для всех, выдавались то постановления законов, которые, предполагалось, были получены сверхъестественным путем, то веления людей или собраний людей, которым приписывалось свойство непогрешимости. Люди употребляли насилие против других людей и уверяли себя и других, что насилие это они употребляли против зла, признанного всеми.
This means was employed from the earliest times, especially by those who had gained possession of authority, and for a long while its irrationality was not detected.
Средство это употреблялось с древнейших времен в особенности теми людьми, которые захватили власть, и люди долгое время не видали неразумности этого средства.
But the longer men lived in the world and the more complex their relations became, the more evident it was that to resist by force what each regarded as evil was irrational, that conflict was in no way lessened thereby, and that no human definitions can succeed in making what some regard as evil be accepted as such by others.
Но чем дальше жили люди, чем сложнее становились их отношения, тем более становилось очевидным, что противиться насилием тому, что каждым считается злом, — неразумно, что борьба от этого не уменьшается и что никакие людские определения не могут сделать того, чтобы то, что считается злом одними людьми, считалось бы таковым и другими.
Already at the time Christianity arose, it was evident to a great number of people in the Roman Empire where it arose, that what was regarded as evil by Nero and Caligula could not be regarded as evil by others. Even at that time men had begun to understand that human laws, though given out for divine laws, were compiled by men, and cannot be infallible, whatever the external majesty with which they are invested, and that erring men are not rendered infallible by assembling together and calling themselves a senate or any other name. Even at that time this was felt and understood by many. And it was then that Christ preached his doctrine, which consisted not only of the prohibition of resistance to evil by force, but gave a new conception of life and a means of putting an end to conflict between all men, not by making it the duty of one section only of mankind to submit without conflict to what is prescribed to them by certain authorities, but by making it the duty of all--and consequently of those in authority--not to resort to force against anyone in any circumstances.
Уже во времена появления христианства, в том месте, где оно появилось, в Римской империи для большого числа людей было ясно, что то, что Нероном и Калигулой считается злом, которому надо противиться насилием, не может считаться злом другими людьми. Уже тогда люди начинали понимать, что законы человеческие, выдаваемые за законы божеские, писаны людьми, что люди не могут быть непогрешимы, каким бы они ни были облечены внешним величием, и что ошибающиеся люди не сделаются непогрешимыми оттого, что они соберутся вместе и назовутся сенатом или каким-нибудь другим таким именем. Тогда уже это чувствовалось и понималось многими. И тогда-то и было проповедуемо Христом его учение, состоящее не в том только, что не надо противиться злу насилием, а учение о новом понимании жизни, частью или, скорее, приложением которого к общественной жизни и было учение о средстве уничтожения борьбы между всеми людьми не тем, чтобы обязать только одну часть людей без борьбы покоряться тому, что известными авторитетами будет предписано им, а тем, чтобы никому, следовательно и тем (и преимущественно тем), которые властвуют, не употреблять насилия ни против кого ни в каком случае.
This doctrine was accepted at the time by only a very small number of disciples. The majority of men, especially all who were in power, even after the nominal acceptance of Christianity, continued to maintain for themselves the principle of resistance by force to what they regarded as evil. So it was under the Roman and Byzantine emperors, and so it continued to be later.
Учение это было принято тогда только самым малым числом учеников, большинство же людей, в особенности все те, которые властвовали над людьми, и после номинального принятия христианства продолжало для себя держаться правила противления насилием тому, что ими считалось злом. Так шло это при римских и византийских императорах, так продолжалось это и после.
The insufficiency of the principle of the authoritative definition of evil and resistance to it by force, evident as it was in the early ages of Christianity, becomes still more obvious through the division of the Roman Empire into many states of equal authority, through their hostilities and the internal conflicts that broke out within them.
Несостоятельность принципа авторитетного определения того, что́ есть зло, и противления ему насилием, уже очевидная в первые века христианства, стала еще очевиднее при разложении Римской империи на многие равноправные государства, при их вражде между собою и при внутренней борьбе, происходившей в государствах.
But men were not ready to accept the solution given by Christ, and the old definitions of evil, which ought to be resisted, continued to be laid down by means of making laws binding on all and enforced by forcible means. The authority who decided what ought to be regarded as evil and resisted by force was at one time the Pope, at another an emperor or king, an elective assembly or a whole nation. But both within and without the state there were always men to be found who did not accept as binding on themselves the laws given out as the decrees of a god, or made by men invested with a sacred character, or the institutions supposed to represent the will of the nation; and there were men who thought good what the existing authorities regarded as bad, and who struggled against the authorities with the same violence as was employed against them.
Но люди не были готовы для принятия решения, данного Христом, и прежнее средство определения зла, которому надо противиться посредством установления обязательных для всех законов, приводившихся в исполнение силою, продолжало прилагаться. Решителем того, что должно было считать злом и чему противиться насилием, был то папа, то император, то король, то собрание выбранных, то весь народ. Но как внутри, так и вне государства всегда находились люди, не признававшие для себя обязательными ни постановлений, выдаваемых за веление божества, ни постановлений людей, облеченных святостью, ни учреждений, долженствовавших представлять волю народа; и люди, которые считали добром то, что существующие власти считали злом, и таким же насилием, которое употреблялось против них, боролись против властей.
The men invested with religious authority regarded as evil what the men and institutions invested with temporal authority regarded as good and vice versa, and the struggle grew more and more intense. And the longer men used violence as the means of settling their disputes, the more obvious it became that it was an unsuitable means, since there could be no external authority able to define evil recognized by all.
Люди, облеченные святостью, считали злом то, что люди и учреждения, облеченные светской властью, считали добром, и наоборот; и борьба становилась всё жесточе и жесточе. И чем дальше держались люди такого способа разрешения борьбы, тем очевиднее становилось, что этот способ не годится, потому что нет и не может быть такого внешнего авторитета определения зла, который признавался бы всеми.
Things went on like this for eighteen centuries, and at last reached the present position in which it is absolutely obvious that there is, and can be, no external definition of evil binding upon all. Men have come to the point of ceasing to believe in the possibility or even desirability of finding and establishing such a general definition. It has come to men in power ceasing to attempt to prove that what they regard as evil is evil, and simply declaring that they regard as evil what they don't like, while their subjects no longer obey them because they accept the definition of evil laid down by them, but simply obey because they cannot help themselves. It was not because it was a good thing, necessary and beneficial to men, and the contrary course would have been an evil, but simply because it was the will of those in power that Nice was incorporated into France, and Lorraine into Germany, and Bohemia into Austria, and that Poland was divided, and Ireland and India ruled by the English government, and that the Chinese are attacked and the Africans slaughtered, and the Chinese prevented from immigrating by the Americans, and the Jews persecuted by the Russians, and that landowners appropriate lands they do not cultivate and capitalists enjoy the fruits of the labor of others. It has come to the present state of things; one set of men commit acts of violence no longer on the pretext of resistance to evil, but simply for their profit or their caprice, and another set submit to violence, not because they suppose, as was supposed in former times, that this violence was practised upon them for the sake of securing them from evil, but simply because they cannot avoid it.
Так продолжалось 18 веков и дошло до того, до чего дошло теперь, — до совершенной очевидности того, что внешнего обязательного для всех определения зла нет и не может быть. Дошло до того, что люди перестали не только верить в возможность отыскания этого общего, обязательного для всех определения, но перестали верить даже и в необходимость выставления такого определения. Дошло до того, что люди, имеющие власть, перестали уже доказывать то, что они считают злом, есть зло, но прямо стали говорить, что они считают злом то, что им не нравится, а люди, повинующиеся власти, стали повиноваться ей не потому уже, что верят, что определения зла, даваемые этой властью, справедливы, а только потому, что они не могут не повиноваться. Не потому присоединена Ницца к Франции, Лотарингия к Германии, Чехия к Австрии; не потому раздроблена Польша; не потому Ирландия и Индия подчиняются английскому правлению; не потому воюют с Китаем и убивают африканцев, не потому американцы изгоняют китайцев, а русские теснят евреев; не потому землевладельцы пользуются землей, которую они не обрабатывают, и капиталисты произведениями труда, совершаемого другими, что это — добро, нужно и полезно людям и что противное этому есть зло, а только потому, что те, кто имеет власть, хотят, чтобы это так было. Сделалось то, что есть теперь: одни люди совершают насилия уже не во имя противодействия злу, а во имя своей выгоды или прихоти, а другие люди подчиняются насилию не потому, что они считают, как это предполагалось прежде, что насилие делается над ними во имя избавления их от зла и для их добра, а только потому, что они не могут избавиться от насилия.
If the Roman, or the man of mediaeval times, or the average Russian of fifty years ago, as I remember him, was convinced without a shade of doubt that the violence of authority was indispensable to preserve him from evil; that taxes, dues, serfage, prisons, scourging, knouts, executions, the army and war were what ought to be--we know now that one can seldom find a man who believes that all these means of violence preserve anyone from any evil whatever, and indeed does not clearly perceive that most of these acts of violence to which he is exposed, and in which he has some share, are in themselves a great and useless evil.
Если римлянин, средневековый, наш русский человек, каким я помню его за 50 лет тому назад, был несомненно убежден в том, что существующее насилие власти необходимо нужно для избавления его от зла, что подати, поборы, крепостное право, тюрьмы, плети, кнуты, каторги, казни, солдатство, войны так и должны быть, — то ведь теперь редко уже найдешь человека, который бы не только верил, что все совершающиеся насилия избавляют кого-нибудь от какого-нибудь зла, но который не видел бы ясно, что большинство тех насилий, которым он подлежит и в которых отчасти принимает участие, суть сами по себе большое и бесполезное зло.
There is no one to-day who does not see the uselessness and injustice of collecting taxes from the toiling masses to enrich idle officials; or the senselessness of inflicting punishments on weak or depraved persons in the shape of transportation from one place to another, or of imprisonment in a fortress where, living in security and indolence, they only become weaker and more depraved; or the worse than uselessness and injustice, the positive insanity and barbarity of preparations for war and of wars, causing devastation and ruin, and having no kind of justification. Yet these forms of violence continue and are supported by the very people who see their uselessness, injustice, and cruelty, and suffer from them. If fifty years ago the idle rich man and the illiterate laborer were both alike convinced that their state of everlasting holiday for one and everlasting toil for the other was ordained by God himself, we know very well that nowadays, thanks to the growth of population and the diffusion of books and education, it would be hard to find in Europe or even in Russia, either among rich or poor, a man to whom in one shape or another a doubt as to the justice of this state of things had never presented itself. The rich know that they are guilty in the very fact of being rich, and try to expiate their guilt by sacrifices to art and science, as of old they expiated their sins by sacrifices to the Church. And even the larger half of the working people openly declare that the existing order is iniquitous and bound to be destroyed or reformed. One set of religious people of whom there are millions in Russia, the so-called sectaries, consider the existing social order as unjust and to be destroyed on the ground of the Gospel teaching taken in its true sense. Others regard it as unjust on the ground of the socialistic, communistic, or anarchistic theories, which are springing up in the lower strata of the working people. Violence no longer rests on the belief in its utility, but only on the fact of its having existed so long, and being organized by the ruling classes who profit by it, so that those who are under their authority cannot extricate themselves from it. The governments of our day--all of them, the most despotic and the liberal alike--have become what Herzen so well called "Ghenghis Khan with the telegraph;" that is to say, organizations of violence based on no principle but the grossest tyranny, and at the same time taking advantage of all the means invented by science for the peaceful collective social activity of free and equal men, used by them to enslave and oppress their fellows.
Нет теперь человека, который бы не видел не только бесполезности, но и нелепости собирания податей с трудового народа для обогащения праздных чиновников или бессмысленности наложения наказаний на развращенных и слабых людей в виде ссылок из одного места в другое или в виде заключения в тюрьмы, где они, живя в обеспечении и праздности, только еще больше развращаются и ослабевают, или не только уже бесполезности и нелепости, но прямо безумия и жестокости военных приготовлений и войн, разоряющих и губящих народ и не имеющих никакого объяснения и оправдания, а между тем эти насилия продолжаются и даже поддерживаются теми самыми людьми, которые видят их бесполезность, нелепость, жестокость и страдают от них. Ведь если 50 лет тому назад богатый, праздный и рабочий, безграмотный человек оба одинаково были уверены, что их положение вечного праздника для одних и вечного труда для других определено самим богом, то теперь уже не только в Европе, но и в России, благодаря передвижениям населения, распространению грамотности и книгопечатанию, трудно найти из богачей и из бедняков такого человека, в которого бы не запало с той или другой стороны сомнение в справедливости такого порядка. Не только богачи знают, что они виноваты уже одним тем, что богаты, и стараются искупить свою вину, как прежде искупали грехи жертвами на церкви, жертвами на науку или искусство, но и бòльшая половина рабочего народа прямо признает теперь существующий порядок ложным и подлежащим уничтожению или изменению. Одни люди, религиозные, каких у нас в России миллионы, так называемые сектанты, признают этот порядок ложным и подлежащим уничтожению на основании понятого в настоящем его смысле евангельского учения; другие считают его ложным на основании социалистических, коммунистических, анархических теорий, проникших теперь уже в низшие слои рабочего народа. Насилие держится теперь уже не тем, что оно считается нужным, а только тем, что оно давно существует и так организовано людьми, которым оно выгодно, т. е. правительствами и правящими классами, что людям, которые находятся под их властью, нельзя вырваться из-под нее. Правительства в наше время — все правительства, самые деспотические так же, как и либеральные, — сделались тем, что так метко называл Герцен Чингис-ханом с телеграфами, т. е. организациями насилия, не имеющими в своей основе ничего, кроме самого грубого произвола, и вместе с тем пользующимися всеми теми средствами, которые выработала наука для совокупной общественной мирной деятельности свободных и равноправных людей и которые они употребляют для порабощения и угнетения людей.
Governments and the ruling classes no longer take their stand on right or even on the semblance of justice, but on a skillful organization carried to such a point of perfection by the aid of science that everyone is caught in the circle of violence and has no chance of escaping from it. This circle is made up now of four methods of working upon men, joined together like the limes of a chain ring.
Правительства и правящие классы опираются теперь не на право, даже не на подобие справедливости, а на такую, с помощью усовершенствований науки, искусную организацию, при которой все люди захвачены в круг насилия, из которого нет никакой возможности вырваться. Круг этот составляется теперь из четырех средств воздействия на людей. Средства эти все связаны между собою и поддерживаются одно другим, как звенья кольцом соединенной цепи.
The first and oldest method is intimidation. This consists in representing the existing state organization--whatever it may be, free republic or the most savage despotism--as something sacred and immutable, and therefore following any efforts to alter it with the cruellest punishments. This method is in use now--as it has been from olden times--wherever there is a government: in Russia against the so-called Nihilists, in America against Anarchists, in France against Imperialists, Legitimists, Communards, and Anarchists.
Первое, самое старое средство есть средство устрашения. Средство это состоит в том, чтобы выставлять существующее государственное устройство (какое бы оно ни было — свободное республиканское или самое дикое деспотическое) чем-то священным и неизменным и потому казнить самыми жестокими казнями все попытки изменения его. Средство это как употреблялось прежде, так употребляется и теперь неизменно везде, где есть правительства: в России против так называемых нигилистов, в Америке против анархистов, во Франции против империалистов, монархистов, коммунаров и анархистов.
Railways, telegraphs, telephones, photographs, and the great perfection of the means of getting rid of men for years, without killing them, by solitary confinement, where, hidden from the world, they perish and are forgotten, and the many other modern inventions employed by government, give such power that when once authority has come into certain hands, the police, open and secret, the administration and prosecutors, jailers and executioners of all kinds, do their work so zealously that there is no chance of overturning the government, however cruel and senseless it may be.
Железные дороги, телеграфы, телефоны, фотографии и усовершенствованный способ без убийства удаления людей навеки в одиночные заключения, где они, скрытые от людей, гибнут и забываются, и многие другие новейшие изобретения, которыми преимущественно перед другими пользуются правительства, дают им такую силу, что, если только раз власть попала в известные руки и полиция, явная и тайная, и администрация, и всякого рода прокуроры, тюремщики и палачи усердно работают, нет никакой возможности свергнуть правительство, как бы оно ни было безумно и жестоко.
The second method is corruption. It consists in plundering the industrious working people of their wealth by means of taxes and distributing it in satisfying the greed of officials, who are bound in return to support and keep up the oppression of the people. These bought officials, from the highest ministers to the poorest copying clerks, make up an unbroken network of men bound together by the same interest--that of living at the expense of the people. They become the richer the more submissively they carry out the will of the government; and at all times and places, sticking at nothing, in all departments support by word and deed the violence of government, on which their own prosperity also rests.
Второе средство есть средство подкупа. Оно состоит в том, чтобы, отобрав от трудового рабочего народа посредством денежных податей его богатства, распределять эти богатства между чиновниками, обязанными за это вознаграждение поддерживать и усиливать порабощение народа. Подкупленные чиновники эти от высших министров до низших писцов, составляя одну неразрывную сеть людей, связанных одним и тем же интересом кормления себя трудами народа, тем более обогащаемые, чем покорнее они исполняют волю правительств, всегда и везде, не останавливаясь ни перед какими средствами, во всех отраслях деятельностей отстаивают словом и делом правительственное насилие, на котором и основано их благосостояние.
The third method is what I can only describe as hypnotizing the people. This consists in checking the moral development of men, and by various suggestions keeping them back in the ideal of life, outgrown by mankind at large, on which the power of government rests. This hypnotizing process is organized at the present in the most complex manner, and starting from their earliest childhood, continues to act on men till the day of their death. It begins in their earliest years in the compulsory schools, created for this purpose, in which the children have instilled into them the ideas of life of their ancestors, which are in direct antagonism with the conscience of the modern world. In countries where there is a state religion, they teach the children the senseless blasphemies of the Church catechisms, together with the duty of obedience to their superiors. In republican states they teach them the savage superstition of patriotism and the same pretended obedience to the governing authorities.
Третье средство есть то, что я не умею назвать иначе, как гипнотизация народа. Средство это состоит в том, чтобы задерживать духовное развитие людей и различными внушениями поддерживать их в отжитом уже человечеством понимании жизни, на котором и зиждется власть правительств. Гипнотизация эта в настоящее время организована самым сложным образом и, начиная свое воздействие с детского возраста, продолжается над людьми до их смерти. Начинается эта гипнотизация с первого возраста в нарочно для того устроенных и обязательных школах, в которых внушают детям воззрения на мир, свойственные их предкам и прямо противоречащие современному сознанию человечества. В странах, где есть государственная религия, детей обучают бессмысленным кощунствам церковных катехизисов, с указанием необходимости повиновения властям; в республиканских государствах их обучают дикому суеверию патриотизма и той же мнимой обязательности повиновения правительствам.
The process is kept up during later years by the encouragement of religious and patriotic superstitions.
В более взрослых годах гипнотизация эта продолжается над людьми поощрением и религиозного суеверия и патриотического.
The religious superstition is encouraged by establishing, with money taken from the people, temples, processions, memorials, and festivals, which, aided by painting, architecture, music, and incense, intoxicate the people, and above all by the support of the clergy, whose duty consists in brutalizing the people and keeping them in a permanent state of stupefaction by their teaching, the solemnity of their services, their sermons, and their interference in private life--at births, deaths, and marriages. The patriotic superstition is encouraged by the creation, with money taken from the people, of national fêtes, spectacles, monuments, and festivals to dispose men to attach importance to their own nation, and to the aggrandizement of the state and its rulers, and to feel antagonism and even hatred for other nations. With these objects under despotic governments there is direct prohibition against printing and disseminating books to enlighten the people, and everyone who might rouse the people from their lethargy is exiled or imprisoned. Moreover, under every government without exception everything is kept back that might emancipate and everything encouraged that tends to corrupt the people, such as literary works tending to keep them in the barbarism of religious and patriotic superstition, all kinds of sensual amusements, spectacles, circuses, theaters, and even the physical means of inducing stupefaction, as tobacco and alcohol, which form the principal source of revenue of states. Even prostitution is encouraged, and not only recognized, but even organized by the government in the majority of states. So much for the third method.
Религиозное суеверие поощряется устройством на собранные с народа средства храмов, процессий, памятников, празднеств с помощью живописи, архитектуры, музыки, благовоний, одуряющих народ, и, главное, содержанием так называемого духовенства, обязанность которого состоит в том, чтобы своими представлениями, пафосом служб, проповедей, своим вмешательством в частную жизнь людей — при родах, при браках, при смертях — отуманивать людей и держать их в постоянном состоянии одурения. Патриотическое суеверие поощряется устройством правительствами и правящими классами на собранные с народа средства общественных торжеств, зрелищ, памятников, празднеств, располагающих людей к признанию исключительной значительности одного своего народа и величия одного своего государства и правителей его и к недоброжелательству и даже ненависти к другим народам. При этом деспотическими правительствами прямо воспрещается печатание и распространение книг и произнесение речей, просвещающих народ, и ссылаются или запираются все люди, могущие пробудить народ от его усыпления; кроме того, всеми правительствами без исключения скрывается от народа всё, могущее освободить его, и поощряется всё, развращающее его, как-то: писательство, поддерживающее народ в его дикости религиозных и патриотических суеверий, всякого рода чувственные увеселения, зрелища, цирки, театры и всякие даже физические средства одурения, как-то: табак, водка, составляющие главный доход государств; поощряется даже проституция, которая не только признается, но организуется большинством правительств. Таково третье средство.
The fourth method consists in selecting from all the men who have been stupefied and enslaved by the three former methods a certain number, exposing them to special and intensified means of stupefaction and brutalization, and so making them into a passive instrument for carrying out all the cruelties and brutalities needed by the government. This result is attained by taking them at the youthful age when men have not had time to form clear and definite principles of morals, and removing them from all natural and human conditions of life, home, family and kindred, and useful labor. They are shut up together in barracks, dressed in special clothes, and worked upon by cries, drums, music, and shining objects to go through certain daily actions invented for this purpose, and by this means are brought into an hypnotic condition in which they cease to be men and become mere senseless machines, submissive to the hypnotizer. These physically vigorous young men (in these days of universal conscription, all young men), hypnotized, armed with murderous weapons, always obedient to the governing authorities and ready for any act of violence at their command, constitute the fourth and principal method of enslaving men.
Четвертое средство состоит в том, чтобы посредством трех предшествующих средств выделять из всех таким образом закованных и одуренных людей еще некоторую часть людей для того, чтобы, подвергнув этих людей особенным, усиленным способам одурения и озверения, сделать из них безвольные орудия всех тех жестокостей и зверств, которые понадобятся правительству. Достигается это одурение и озверение тем, что людей этих берут в том юношеском возрасте, когда в людях не успели еще твердо сложиться какие-либо ясные понятия о нравственности, и, удалив их от всех естественных человеческих условий жизни: дома, семьи, родины, разумного труда, запирают вместе в казармы, наряжают в особенное платье и заставляют их при воздействии криков, барабанов, музыки, блестящих предметов ежедневно делать известные, придуманные для этого движения и этими способами приводят их в такое состояние гипноза, при котором они уже перестают быть людьми, а становятся бессмысленными, покорными гипнотизатору машинами. Эти-то загипнотизированные, физически сильные, молодые люди (теперь при общей воинской повинности все молодые люди), снабженные орудиями убийства, всегда покорные власти правительств и готовые по его приказанию на всякое насилие, и составляют четвертое и главное средство порабощения людей.
By this method the circle of violence is completed.
Этим средством замыкается круг насилия.
Intimidation, corruption, and hypnotizing bring people into a condition in which they are willing to be soldiers; the soldiers give the power of punishing and plundering them (and purchasing officials with the spoils), and hypnotizing them and converting them in time into these same soldiers again.
Устрашение, подкуп, гипнотизация приводят людей к тому, что они идут в солдаты; солдаты же дают власть и возможность и казнить людей, и обирать их (подкупая на эти деньги чиновников), и гипнотизировать, и вербовать их в те самые солдаты, которые дают власть делать всё это.
The circle is complete, and there is no chance of breaking through it by force.
Круг замкнут, и вырваться из него силой нет никакой возможности.
Some persons maintain that freedom from violence, or at least a great diminution of it, may be gained by the oppressed forcibly overturning the oppressive government and replacing it by a new one under which such violence and oppression will be unnecessary, but they deceive themselves and others, and their efforts do not better the position of the oppressed, but only make it worse. Their conduct only tends to increase the despotism of government. Their efforts only afford a plausible pretext for government to strengthen their power.
Если некоторые люди утверждают, что освобождение от насилия или хотя бы ослабление его может произойти вследствие того, что угнетенные люди, свергнув силою угнетающее правительство, заменят его новым, таким, при котором уже не будет нужно такого насилия и порабощения людей, и некоторые люди пытаются делать это, то эти люди только обманывают себя и других и этим не улучшают, а только ухудшают положение людей. Деятельность этих людей только усиливает деспотизм правительств. Попытки освобождения этих людей дают только удобный предлог правительствам для усиления своей власти и вызывают усиление ее.
Even if we admit that under a combination of circumstances specially unfavorable for the government, as in France in 1870, any government might be forcibly overturned and the power transferred to other hands, the new authority would rarely be less oppressive than the old one; on the contrary, always having to defend itself against its dispossessed and exasperated enemies, it would be more despotic and cruel, as has always been the rule in all revolutions.
Если даже и допустить то, что вследствие особенно невыгодно сложившихся для правительства обстоятельств, как, например, во Франции в 1870 году, какое-либо из правительств было бы свергнуто силою и власть перешла бы в другие руки, то эта новая власть ни в каком случае не была бы менее угнетательной, чем прежняя, а всегда, напротив, защищая себя от всех озлобленных свергнутых врагов, была бы более деспотична и жестока, чем прежняя, как это и было при всех революциях.
While socialists and communists regard the individualistic, capitalistic organization of society as an evil, and the anarchists regard as an evil all government whatever, there are royalists, conservatives, and capitalists who consider any socialistic or communistic organization or anarchy as an evil, and all these parties have no means other than violence to bring men to agreement. Whichever of these parties were successful in bringing their schemes to pass, must resort to support its authority to all the existing methods of violence, and even invent new ones.
Если социалисты и коммунисты считают злом индивидуалистическое капиталистическое устройство общества, анархисты считают злом и самое правительство, то есть и монархисты, консерваторы, капиталисты, считающие злом социалистическое, коммунистическое устройство и анархию; и все эти партии не имеют иного, кроме насилия, средства соединить людей. Какая бы из этих партий ни восторжествовала, для введения в жизнь своих порядков, так же как и для удержания власти, она должна употребить не только все существующие средства насилия, но и придумать новые.
The oppressed would be another set of people, and coercion would take some new form; but the violence and oppression would be unchanged or even more cruel, since hatred would be intensified by the struggle, and new forms of oppression would have been devised. So it has always been after all revolutions and all attempts at revolution, all conspiracies, and all violent changes of government. Every conflict only strengthens the means of oppression in the hands of those who happen at a given moment to be in power.
Порабощены будут другие люди и людей будут принуждать к другому, но будет не только то же, но более жестокое насилие и порабощение, потому что вследствие борьбы усилится ненависть людей друг против, друга и вместе с этим усилятся и выработаются новые средства порабощения. Так всегда и было после всех революций и всех попыток революций, всех заговоров, всяких насильственных перемен правительств. Всякая борьба только усиливает средства порабощения тех, которые в данное время находятся во власти.
The position of our Christian society, and especially the ideals most current in it, prove this in a strikingly convincing way.
Положение людей нашего христианского мира и в особенности самые ходячие идеалы их с поразительной убедительностью доказывают это.
There remains now only one sphere of human life not encroached upon by government authority--that is the domestic, economic sphere, the sphere of private life and labor. And even this is now--thanks to the efforts of communists and socialists--being gradually encroached upon by government, so that labor and recreation, dwellings, dress, and food will gradually, if the hopes of the reformers are successful, be prescribed and regulated by government.
Остается теперь только одна область деятельности людской, не захваченная правительственной властью, — область семейная, экономическая, область частной жизни и труда. И эта область теперь, благодаря борьбе коммунистов и социалистов, уже понемногу захватывается правительствами, так что труд и отдых, помещение, одежда, пища людей, всё понемногу, если только исполнятся желания реформаторов, будет определяться и назначаться правительствами.
The slow progress of eighteen centuries has brought the Christian nations again to the necessity of deciding the question they have evaded--the question of the acceptance or non-acceptance of Christ's teaching, and the question following upon it in social life of resistance or non-resistance to evil by force. But there is this difference, that whereas formerly men could accept or refuse to accept the solution given by Christ, now that solution cannot be avoided, since it alone can save men from the slavery in which they are caught like a net.
Весь длинный 1800-летний ход жизни христианских народов неизбежно привел их опять к обойденной ими необходимости решения вопроса принятия или непринятия учения Христа и вытекающего из него для общественной жизни решения вопроса о противлении или непротивлении злу насилием, но только с тою разницею, что прежде люди могли принять и не принять решение, данное христианством, теперь же это решение стало неизбежно, потому что оно одно избавляет их от того положения рабства, в котором они, как в тенетах, запутали сами себя.
But it is not only the misery of the position which makes this inevitable.
Но не одна бедственность положения людей приводит их к этой необходимости.