CONCLUSION--REPENT YE, FOR THE KINGDOM OF HEAVEN IS AT HAND.
Я кончал эту двухлетнюю работу, когда 9-го сентября мне случилось ехать по железной дороге в местность голодавших в прошлом году и еще сильнее голодающих в нынешнем году крестьян Тульской и Рязанской губерний.
1. Chance Meeting with a Train Carrying Soldiers to Restore Order Among the Famishing Peasants--Reason of the Expedition--How the Decisions of the Higher Authorities are Enforced in Cases of Insubordination on Part of the Peasants--What Happened at Orel, as an Example of How the Rights of the Propertied Classes are Maintained by Murder and Torture--All the Privileges of the Wealthy are Based on Similar Acts of Violence.
2. The Elements that Made up the Force Sent to Toula, and the Conduct of the Men Composing it--How these Men Could Carry Out such Acts--The Explanation is Not to be Found in Ignorance, Conviction, Cruelty, Heartlessness, or Want of Moral Sense--They do these Things Because they are Necessary to Support the Existing Order, which they Consider it Every Man's Duty to Support--The Basis of this Conviction that the Existing Order is Necessary and Inevitable--In the Upper Classes this Conviction is Based on the Advantages of the Existing Order for Themselves--But what Forces Men of the Lower Classes to Believe in the Immutability of the Existing Order, from which they Derive no Advantage, and which they Aid in Maintaining, Facts Contrary to their Conscience?--This is the Result of the Lower Classes being Deluded by the Upper, Both as to the Inevitability of the Existing Order and the Lawfulness of the Acts of Violence Needed to Maintain it--Deception in General--Special Form of Deception in Regard to Military Service--Conscription.
На одной из железнодорожных станций поезд, в котором я ехал, съехался с экстренным поездом, везшим под предводительством губернатора войска с ружьями, боевыми патронами и розгами для истязания и убийства этих самых голодающих крестьян.
3. How can Men Allow that Murder is Permissible while they Preach Principles of Morality, and How can they Allow of the Existence in their Midst of a Military Organization of Physical Force which is a Constant Menace to Public Security?--It is only Allowed by the Upper Classes, who Profit by this Organization, Because their Privileges are Maintained by it--The Upper Classes Allow it, and the Lower Classes Carry it into Effect in Spite of their Consciousness of the Immorality of the Deeds of Violence, the More Readily Because Through the Arrangements of the Government the Moral Responsibility for such Deeds is Divided among a Great Number of Participants in it, and Everyone Throws the Responsibility on Someone Else--Moreover, the Sense of Moral Responsibility is Lost through the Delusion of Inequality, and the Consequent Intoxication of Power on the Part of Superiors, and Servility on the Part of Inferiors--The Condition of these Men, Acting against the Dictates of their Conscience, is Like that of Hypnotized Subjects Acting by Suggestion--The Difference between this Obedience to Government Suggestion, and Obedience to Public Opinion, and to the Guidance of Men of a Higher Moral Sense--The Existing Order of Society, which is the Result of an Extinct Public Opinion and is Inconsistent with the Already Existing Public Opinion of the Future, is only Maintained by the Stupefaction of the Conscience, Produced Spontaneously by Self-interest in the Upper Classes and Through Hypnotizing in the Lower Classes--The Conscience or the Common Sense of such Men may Awaken, and there are Examples of its Sudden Awakening, so that one can Never be Sure of the Deeds of Violence they are Prepared for--It Depends Entirely on the Point which the Sense of the Unlawfulness of Acts of Violence has Reached, and this Sense may Spontaneously Awaken in Men, or may be Reawakened by the Influence of Men of more Conscience.
4. Everything Depends on the Strength of the Consciousness of Christian Truths in Each Individual Man--The Leading Men of Modern Times, however, do not Think it Necessary to Preach or Practice the Truths of Christianity, but Regard the Modification of the External Conditions of Existence within the Limit Imposed by Governments as Sufficient to Reform the Life of Humanity--On this Scientific Theory of Hypocrisy, which has Replaced the Hypocrisy of Religion, Men of the Wealthy Classes Base their Justification of their Position--Through this Hypocrisy they can Enjoy the Exclusive Privileges of their Position by Force and Fraud, and Still Pretend to be Christians to One Another and be Easy in their Minds--This Hypocrisy Allows Men who Preach Christianity to Take Part in Institutions Based on Violence--No External Reformation of Life will Render it Less Miserable--Its Misery the Result of Disunion Caused by Following Lies, not the Truth--Union only Possible in Truth--Hypocrisy Hinders this Union, since Hypocrites Conceal from themselves and Others the Truth they Know--Hypocrisy Turns all Reforms of Life to Evil--Hypocrisy Distorts the Idea of Good and Evil, and so Stands in the Way of the Progress of Men toward Perfection--Undisguised Criminals and Malefactors do Less Harm than those who Live by Legalized Violence, Disguised by Hypocrisy--All Men Feel the Iniquity of our Life, and would Long Ago have Transformed it if it had not been Dissimulated by Hypocrisy--But Seem to have Reached the Extreme Limits of Hypocrisy, and we Need only Make an Effort of Conscience to Awaken as from a Nightmare to a Different Reality.
Истязание людей розгами для приведения в исполнение решения власти, несмотря на то, что телесное наказание отменено законом 30 лет тому назад, в последнее время всё чаще и чаще стало применяться в России.
5. Can Man Make this Effort?--According to the Hypocritical Theory of the Day, Man is not Free to Transform his Life--Man is not Free in his Actions, but he is Free to Admit or to Deny the Truth he Knows--When Truth is Once Admitted, it Becomes the Basis of Action--Man's Threefold Relation to Truth--The Reason of the Apparent Insolubility of the Problem of Free Will--Man's Freedom Consists in the Recognition of the Truth Revealed to him. There is no Other Freedom--Recognition of Truth Gives Freedom, and Shows the Path Along which, Willingly or Unwillingly by Mankind, Man Must Advance--The Recognition of Truth and Real Freedom Enables Man to Share in the Work of God, not as the Slave, but as the Creator of Life--Men Need only Make the Effort to Renounce all Thought of Bettering the External Conditions of Life and Bend all their Efforts to Recognizing and Preaching the Truth they Know, to put an End to the Existing Miserable State of Things, and to Enter upon the Kingdom of God so far as it is yet Accessible to Man--All that is Needed is to Make an End of Lying and Hypocrisy--But then what Awaits us in the Future?--What will Happen to Humanity if Men Follow the Dictates of their Conscience, and how can Life go on with the Conditions of Civilized Life to which we are Accustomed? --All Uneasiness on these Points may be Removed by the Reflection that Nothing True and Good can be Destroyed by the Realization of Truth, but will only be Freed from the Alloy of Falsehood.
6. Our Life has Reached the Extreme Limit of Misery and Cannot be Improved by any Systems of Organization--All our Life and all our Institutions are Quite Meaningless--Are we Doing what God Wills of us by Preserving our Privileges and Duties to Government?--We are put in this Position not Because the World is so Made and it is Inevitable, but Because we Wish it to be so, Because it is to the Advantage of Some of us--Our Conscience is in Opposition to our Position and all our Conduct, and the Way Out of the Contradiction is to be Found in the Recognition of the Christian Truth: Do Not unto Others what you Would Not they should Do unto You--As our Duties to Self Must be Subordinated to our Duties to Others, so Must our Duties to Others be Subordinated to our Duties to God--The Only Way Out of our Position Lies, if not in Renouncing our Position and our Privileges, at Least in Recognizing our Sin and not Justifying it nor Disguising it--The Only Object of Life is to Learn the Truth and to Act on it--Acceptance of the Position and of State Action Deprives Life of all Object--It is God's Will that we should Serve Him in our Life, that is, that we should Bring About the Greatest Unity of all that has Life, a Unity only Possible in Truth.
Я слыхал про это, читал даже в газетах про страшные истязания, которыми как будто хвастался нижегородский губернатор Баранов, про истязания, происходившие в Чернигове, Тамбове, Саратове, Астрахани, Орле, но ни разу мне не приходилось, как теперь, видеть людей в процессе исполнения этих дел.
I was finishing this book, which I had been working at for two years, when I happened on the 9th of September to be traveling by rail through the governments of Toula and Riazan, where the peasants were starving last year and where the famine is even more severe now. At one of the railway stations my train passed an extra train which was taking a troop of soldiers under the conduct of the governor of the province, together with muskets, cartridges, and rods, to flog and murder these same famishing peasants.
The punishment of flogging by way of carrying the decrees of the authorities into effect has been more and more frequently adopted of late in Russia, in spite of the fact that corporal punishment was abolished by law thirty years ago.
И вот я увидал воочию русских, добрых и проникнутых христианским духом людейс ружьями и розгами, едущими убивать и истязать своих голодных братьев.
I had heard of this, I had even read in the newspapers of the fearful floggings which had been inflicted in Tchernigov, Tambov, Saratov, Astrakhan, and Orel, and of those of which the governor of Nijni-Novgorod, General Baranov, had boasted. But I had never before happened to see men in the process of carrying out these punishments.
And here I saw the spectacle of good Russians full of the Christian spirit traveling with guns and rods to torture and kill their starving brethren. The reason for their expedition was as follows:
Повод, по которому они ехали, был следующий:
On one of the estates of a rich landowner the peasants had common rights on the forest, and having always enjoyed these rights, regarded the forest as their own, or at least as theirs in common with the owner. The landowner wished to keep the forest entirely to himself and began to fell the trees. The peasants lodged a complaint. The judges in the first instance gave an unjust decision (I say unjust on the authority of the lawyer and governor, who ought to understand the matter), and decided the case in favor of the landowner. All the later decisions, even that of the senate, though they could see that the matter had been unjustly decided, confirmed the judgment and adjudged the forest to the landowner. He began to cut down the trees, but the peasants, unable to believe that such obvious injustice could be done them by the higher authorities, did not submit to the decision and drove away the men sent to cut down the trees, declaring that the forest belonged to them and they would go to the Tzar before they would let them cut it down.
В одном из имений богатого землевладельца крестьяне вырастили на общем с помещиком выгоне лес (вырастили, т. е. оберегали во время его роста) и всегда пользовались им, и потому считали этот лес своим или по крайней мере общим; владелец же, присвоив себе этот лес, начал рубить его. Крестьяне подали жалобу. Судья первой инстанции неправильно (я говорю — неправильно со слов прокурора и губернатора, людей, которые должны знать дело) решил дело в пользу помещика. Все дальнейшие инстанции, в том числе и сенат, хотя и могли видеть, что дело решено неправильно, утвердили решение, и лес присужден помещику. Помещик начал рубить лес, но крестьяне, не могущие верить тому, чтобы такая очевидная несправедливость могла быть совершена над ними высшею властью, не покорились решению и прогнали присланных рубить лес работников, объявив, что лес принадлежит им и они дойдут до царя, но не дадут рубить леса.
The matter was referred to Petersburg, and the order was transmitted to the governor to carry the decision of the court into effect. The governor asked for a troop of soldiers. And here were the soldiers with bayonets and cartridges, and moreover, a supply of rods, expressly prepared for the purpose and heaped up in one of the trucks, going to carry the decision of the higher authorities into effect.
О деле донесено в Петербург министру. Министр доложил государю, государь велел министру привести решение суда в исполнение. Министр предписал губернатору. Губернатор потребовал войско. И вот солдаты, вооруженные ружьями со штыками, боевыми патронами, кроме того с запасом розог, нарочно приготовленных для этого случая и везомых в одном из вагонов, едут приводить в исполнение это решение высшей власти.
The decisions of the higher authorities are carried into effect by means of murder or torture, or threats of one or the other, according to whether they offer resistance or not.
Приведение же в исполнение решения высшей власти совершается убийством, истязанием людей или угрозой того или другого, смотря по тому, окажут или не окажут они сопротивление.
In the first case if the peasants offer resistance the practice is in Russia, and it is the same everywhere where a state organization and private property exist, as follows. The governor delivers an address in which he demands submission. The excited crowd, generally deluded by their leaders, don't understand a word of what the representative of authority is saying in the pompous official language, and their excitement continues. Then the governor announces that if they do not submit and disperse, he will be obliged to have recourse to force. If the crowd does not disperse even on this, the governor gives the order to fire over the heads of the crowd. If the crowd does not even then disperse, the governor gives the order to fire straight into the crowd; the soldiers fire and the killed and wounded fall about the street. Then the crowd usually runs away in all directions, and the troops at the governor's command take those who are supposed to be the ringleaders and lead them off under escort. Then they pick up the dying, the wounded, and the dead, covered with blood, sometimes women and children among them. The dead they bury and the wounded they carry to the hospital. Those whom they regard as the ringleaders they take to the town hall and have them tried by a special court-martial. And if they have had recourse to violence on their side, they are condemned to be hanged. And then the gallows is erected. And they solemnly strangle a few defenseless creatures.
В первом случае, если крестьяне оказывают сопротивление, совершается в России (то же самое совершается везде, где только есть государственное устройство и право собственности) — совершается следующее: начальник говорит речь и требует покорности. Возбужденная толпа, большею частью обманутая своими вожаками, ничего не понимает из того, что говорит чиновничьим, книжным языком представитель власти, и продолжает волноваться. Тогда начальник объявляет, что если они не покорятся и не разойдутся, то он принужден будет прибегнуть к оружию. Если толпа и при этом не покоряется и не расходится, начальник приказывает заряжать ружья и стрелять через головы толпы. Если толпа и при этом не расходится, начальник приказывает стрелять прямо в толпу, в кого попало, и солдаты стреляют и по улице падают раненые и убитые люди, и тогда толпа обыкновенно разбегается, и войска по приказанию начальников захватывают тех, которые представляются им главными зачинщиками, и отводят их под стражу. После этого подбирают окровавленных, умирающих, изуродованных, убитых и раненых мужчин, иногда женщин, детей; мертвых хоронят, а изуродованных отсылают в больницу. Тех же, которых считают зачинщиками, везут в город и судят особенным военным судом. И если с их стороны было насилие, приговаривают к повешению. И тогда ставят виселицу и душат веревками несколько беззащитных людей, как это делалось много раз в России, как это делается и не может не делаться везде, где общественный строй стоит на насилии. Так это делается в случае сопротивления.
This is what has often been done in Russia, and is and must always be done where the social order is based on force.
But in the second case, when the peasants do submit, something quite special, peculiar to Russia, takes place. The governor arrives on the scene of action and delivers an harangue to the people, reproaching them for their insubordination, and either stations troops in the houses of the villages, where sometimes for a whole month the soldiers drain the resources of the peasants, or contenting himself with threats, he mercifully takes leave of the people, or what is the most frequent course, he announces that the ringleaders must be punished, and quite arbitrarily without any trial selects a certain number of men, regarded as ringleaders, and commands them to be flogged in his presence.
Во втором же случае, в случае покорности крестьян, совершается нечто особенное и специально русское. Совершается следующее: губернатор, приехав на место действия, произносит речь народу, упрекая его за его непослушание, и или становит войско по дворам деревни, где солдаты в продолжение месяца иногда разоряют своим постоем крестьян, или, удовлетворившись угрозой, милостиво прощает народ и уезжает, или, что бывает чаще всего, объявляет ему, что зачинщики за это должны быть наказаны, и произвольно, без суда, отбирает известное количество людей, признанных зачинщиками, и в своем присутствии производит над ними истязания.
In order to give an idea of how such things are done I will describe a proceeding of the kind which took place in Orel, and received the full approval of the highest authorities.
Для того, чтобы дать понятие о том, как совершаются эти дела, опишу такое дело, совершенное в Орле и получившее одобрение высшей власти.
This is what took place in Orel. Just as here in the Toula province, a landlord wanted to appropriate the property of the peasants and just in the same way the peasants opposed it. The matter in dispute was a fall of water, which irrigated the peasants' fields, and which the landowner wanted to cut off and divert to turn his mill. The peasants rebelled against this being done. The land owner laid a complaint before the district commander, who illegally (as was recognized later even by a legal decision) decided the matter in favor of the landowner, and allowed him to divert the water course. The landowner sent workmen to dig the conduit by which the water was to be let off to turn the mill. The peasants were indignant at this unjust decision, and sent their women to prevent the landowner's men from digging this conduit. The women went to the dykes, overturned the carts, and drove away the men. The landowner made a complaint against the women for thus taking the law into their own hands. The district commander made out an order that from every house throughout the village one woman was to be taken and put in prison. The order was not easily executed. For in every household there were several women, and it was impossible to know which one was to be arrested. Consequently the police did not carry out the order. The landowner complained to the governor of the neglect on the part of the police, and the latter, without examining into the affair, gave the chief official of the police strict orders to carry out the instructions of the district commander without delay. The police official, in obedience to his superior, went to the village and with the insolence peculiar to Russian officials ordered his policemen to take one woman out of each house. But since there were more than one woman in each house, and there was no knowing which one was sentenced to imprisonment, disputes and opposition arose. In spite of these disputes and opposition, however, the officer of police gave orders that some woman, whichever came first, should be taken from each household and led away to prison. The peasants began to defend their wives and mothers, would not let them go, and beat the police and their officer. This was a fresh and terrible crime: resistance was offered to the authorities. A report of this new offense was sent to the town. And so this governor--precisely as the governor of Toula was doing on that day--with a battalion of soldiers with guns and rods, hastily brought together by means of telegraphs and telephones and railways, proceeded by a special train to the scene of action, with a learned doctor whose duty it was to insure the flogging being of an hygienic character. Herzen's prophecy of the modern Ghenghis Khan with his telegrams is completely realized by this governor.
Совершилось в Орле следующее: точно так же, как здесь, в Тульской губернии, помещик пожелал отнять собственность крестьян, и точно так же крестьяне воспротивились этому. Дело было в том, что владелец без согласия крестьян пожелал держать на своей мельнице воду на том высоком уровне, при котором заливались их луга. Крестьяне воспротивились этому. Помещик принес жалобу земскому начальнику. Земский начальник незаконно (как это впоследствии признано и судом) решил дело в пользу помещика, разрешив ему поднять воду. Помещик послал рабочих прудить канаву, через которую спускалась вода. Крестьяне возмутились этим неправильным решением и выслали своих женщин для того, чтобы помешать рабочим помещика прудить канаву. Женщины вышли на плотину, перевернули телеги и прогнали рабочих. Помещик подал жалобу на женщин за самоуправство. Земский начальник сделал распоряжение о том, чтобы посадить во всей деревне из каждого двора по одной женщине в тюрьму («холодную»). Решение было неудобоисполнимое, так как в каждом дворе было несколько женщин: нельзя было знать, какая подлежит аресту, и потому полиция не приводила решения в исполнение. Помещик пожаловался губернатору на неисполнительность полиции. И губернатор, не разобрав, в чем дело, строго приказал исправнику немедленно привести в исполнение решение земского начальника. Повинуясь высшему начальству, исправник приехал в деревню и с свойственным русской власти неуважением к людям приказал полицейским забирать из каждого дома по одной женщине. Но так как в каждом доме было более одной женщины и нельзя было знать, которая подлежит заключению, начались споры и сопротивление. Несмотря на эти споры и сопротивление, исправник приказал хватать женщин по одной из двора, какая попадется, и вести в место заключения. Мужики стали защищать своих жен и матерей, не дали их и при этом побили полицейских и исправника. Явилось новое страшное преступление: сопротивление власти, и об этом новом преступлении донесено в город. И вот губернатор, точно так же, как теперь ехал тульский губернатор, с батальоном солдат с ружьями и розгами, пользуясь и телеграфами, и телефонами, и железными дорогами, на экстренном поезде, с ученым доктором, который должен был следить за гигиеничностью сечения, олицетворяя вполне предсказанного Герценом Чингис-хана с телеграфами, приехал на место действия.
Before the town hall of the district were the soldiery, a battalion of police with their revolvers slung round them with red cords, the persons of most importance among the peasants, and the culprits. A crowd of one thousand or more people were standing round. The governor, on arriving, stepped out of his carriage, delivered a prepared harangue, and asked for the culprits and a bench. The latter demand was at first not understood. But a police constable whom the governor always took about with him, and who undertook to organize such executions--by no means exceptional in that province--explained that what was meant was a bench for flogging. A bench was brought as well as the rods, and then the executioners were summoned (the latter had been selected beforehand from some horsestealers of the same village, as the soldiers refused the office). When everything was ready, the governor ordered the first of the twelve culprits pointed out by the landowner as the most guilty to come forward. The first to come forward was the head of a family, a man of forty who had always stood up manfully for the rights of his class, and therefore was held in the greatest esteem by all the villagers. He was led to the bench and stripped, and then ordered to lie down.
У волостного правления стояло войско, отряд городовых с красными шнурками, на которых висят револьверы, и собранные должностные лица из крестьян и обвиняемые. Кругом стояла толпа народа в 1000 или более человек. Подъехав к волостному правлению, губернатор вышел из коляски, произнес приготовительную речь и потребовал виноватых и скамейку. Требование это было не понято сначала. Но городовой, которого губернатор всегда возил с собой и: который занимался организацией истязаний, уже неоднократно совершавшихся в губернии, объяснил, что это значило скамейку для сечения. Принесли скамейку, принесли привезенные с собой розги и вызвали палачей. Палачи уже вперед были заготовлены из конокрадов той же деревни, так как военные отказались исполнять эту должность. Когда всё было готово, начальник велел выйти первому из тех 12 человек, на которых указал помещик, как на самых виноватых. Первый вышедший был отец семейства, уважаемый в обществе сорокалетний человек, мужественно отстаивавший права общества и потому пользовавшийся уважением жителей. Его подвели к скамье, обнажили его и велели ему ложиться.
The peasant attempted to supplicate for mercy, but seeing it was useless, he crossed himself and lay down. Two police constables hastened to hold him down. The learned doctor stood by, in readiness to give his aid and his medical science when they should be needed. The convicts spit into their hands, brandished the rods, and began to flog. It seemed, however, that the bench was too narrow, and it was difficult to keep the victim writhing in torture upon it. Then the governor ordered them to bring another bench and to put a plank across them. Soldiers, with their hands raised to their caps, and respectful murmurs of "Yes, your Excellency," hasten obediently to carry out this order. Meanwhile the tortured man, half naked, pale and scowling, stood waiting, his eyes fixed on the ground and his teeth chattering. When another bench had been brought they again made him lie down, and the convicted thieves again began to flog him.
Крестьянин попробовал молить о пощаде, но, увидав, что это бесполезно, перекрестился и лег. Двое городовых бросились держать его. Ученый доктор стоял тут же, в готовности оказать нужную медицинскую научную помощь. Острожники, поплевав в руки, взмахнули розгами и начали бить. Оказалось, однако, что скамейка была слишком узка и трудно было удержать на ней корчившегося истязуемого. Тогда губернатор велел принести другую скамейку и подмостить доску. Люди, прикладывая руки к козырьку и приговаривая: «слушаю, ваше превосходительство», поспешно и покорно исполнили приказания; между тем полуобнаженный, бледный истязуемый человек, нахмурив брови и глядя в землю, дрожа челюстью и оголенными ногами, дожидался. Когда приставлена была другая скамья, его опять положили, и конокрады начали опять бить его.
The victim's back and thighs and legs, and even his sides, became more and more covered with scars and wheals, and at every blow there came the sound of the deep groans which he could no longer restrain. In the crowd standing round were heard the sobs of wives, mothers, children, the families of the tortured man and of all the others picked out for punishment.
Всё больше и больше покрывалась рубцами и кровоподтеками спина, ягодицы, ляжки и даже бока истязуемого, и за каждым ударом раздавались глухие звуки, которых не мог сдержать истязуемый. Из толпы, стоявшей вокруг, слышались вопли жен, матерей, детей, родных истязуемого и всех тех, которые были отобраны для наказания.
The miserable governor, intoxicated with power, was counting the strokes on his fingers, and never left off smoking cigarettes, while several officious persons hastened on every opportunity to offer him a burning match to light them. When more than fifty strokes had been given, the peasant ceased to shriek and writhe, and the doctor, who had been educated in a government institution to serve his sovereign and his country with his scientific attainments, went up to the victim, felt his pulse, listened to his heart, and announced to the representative of authority that the man undergoing punishment had lost consciousness, and that, in accordance with the conclusions of science, to continue the punishment would endanger the victim's life. But the miserable governor, now completely intoxicated by the sight of blood, gave orders that the punishment should go on, and the flogging was continued up to seventy strokes, the number which the governor had for some reason fixed upon as necessary. When the seventieth stroke had been reached, the governor said "Enough! Next one!" And the mutilated victim, his back covered with blood, was lifted up and carried away unconscious, and another was led up. The sobs and groans of the crowd grew louder. But the representative of the state continued the torture.
Несчастный, опьяненный властью губернатор, которому казалось, что он не мог поступать иначе, загибая пальцы, считал удары и, не переставая, курил папироски, для закуривания которых несколько услужливых людей всякий раз торопились поднести ему зажженную спичку. Когда дано было более 50 ударов, крестьянин перестал кричать и шевелиться, и доктор, воспитанный в казенном заведении для служения своими научными знаниями своему государю и отечеству, подошел к истязуемому, пощупал пульс, послушал сердце и доложил представителю власти, что наказываемый потерял сознание и что, по данным науки, продолжать наказание может быть опасным для его жизни. Но несчастный губернатор, уже совершенно опьяненный видом крови, велел продолжать, и истязание продолжалось до 70 ударов, того количества, до которого ему почему-то казалось нужным довести количество ударов. Когда дан был 70-й удар, губернатор сказал: «Довольно! Следующего!» И изуродованного человека, с вспухшей спиной и потерявшего сознание, подняли и снесли и привели другого. Рыдания и стоны толпы усиливались. Но представитель государственной власти продолжал истязание.
Thus they flogged each of them up to the twelfth, and each of them received seventy strokes. They all implored mercy, shrieked and groaned. The sobs and cries of the crowd of women grew louder and more heart-rending, and the men's faces grew darker and darker. But they were surrounded by troops, and the torture did not cease till it had reached the limit which had been fixed by the caprice of the miserable half-drunken and insane creature they called the governor.
Так же били 2-го, 3-го, 4-го, 5-го, 6-го, 7-го, 8-го, 9-го, 10-го, 11-го, 12-го, — каждого по 70 ударов. Все они молили о пощаде, стонали, кричали. Рыдания и стоны толпы женщин всё становились громче и раздирательнее, и всё мрачнее и мрачнее становились лица мужчин. Но кругом стояли войска и истязание не остановилось до тех пор, пока не совершено было дело в той самой мере, в которой оно представлялось почему-то необходимым капризу несчастного, полупьяного, заблудшего человека, называемого губернатором.
The officials, and officers, and soldiers not only assisted in it, but were even partly responsible for the affair, since by their presence they prevented any interference on the part of the crowd.
Чиновники, офицеры, солдаты не только присутствовали при этом, но своим присутствием участвовали в этом деле и охраняли от нарушения со стороны толпы порядок совершения этого государственного акта.
When I inquired of one of the governors why they made use of this kind of torture when people had already submitted and soldiers were stationed in the village, he replied with the important air of a man who thoroughly understands all the subtleties of statecraft, that if the peasants were not thoroughly subdued by flogging, they would begin offering opposition to the decisions of authorities again. When some of them had been thoroughly tortured, the authority of the state would be secured forever among them.
Когда я спрашивал у одного из губернаторов, для чего производят эти истязания над людьми, когда они уже покорились и войска стоят в деревне, он с значительным видом человека, познавшего все тонкости государственной мудрости, отвечал мне, что это делается потому, что опытом дознано, что если крестьяне не подвергнуты истязанию, то они опять начнут противодействовать распоряжению власти. Совершенное же истязание над некоторыми закрепляет уже навсегда решение власти.
And so that was why the Governor of Toula was going in his turn with his subordinate officials, officers, and soldiers to carry out a similar measure. By precisely the same means, i. e., by murder and torture, obedience to the decision of the higher authorities was to be secured. And this decision was to enable a young landowner, who had an income of one hundred thousand, to gain three thousand rubles more by stealing a forest from a whole community of cold and famished peasants, to spend it, in two or three weeks in the saloons of Moscow, Petersburg, or Paris. That was what those people whom I met were going to do.
И вот теперь тульский губернатор с чиновниками, офицерами и солдатами ехал совершать такое же дело. Точно так же, т. е. убийством или истязанием, должно было привести в исполнение решение высшей власти, состоящее в том, чтобы молодой малый, помещик, имеющий 100 тысяч годового дохода, мог получить еще 3000 рублей за лес, мошеннически отнятый им у целого общества голодных и холодных крестьян, и мог промотать эти деньги в две-три недели в трактирах Москвы, Петербурга или Парижа. На такое именно дело ехали теперь те люди, которых я встретил.
After my thoughts had for two years been turned in the same direction, fate seemed expressly to have brought me face to face for the first time in my life with a fact which showed me absolutely unmistakably in practice what had long been clear to me in theory, that the organization of our society rests, not as people interested in maintaining the present order of things like to imagine, on certain principles of jurisprudence, but on simple brute force, on the murder and torture of men.
Судьба, как нарочно, после двухлетнего моего напряжения мысли всё в одном и том же направлении, натолкнула меня в первый раз в жизни на это явление, показавшее мне с полной очевидностью на практике то, что для меня давно выяснилось в теории, а именно то, что всё устройство нашей жизни зиждется не на каких-либо, как это любят себе представлять люди, пользующиеся выгодным положением в существующем порядке вещей, юридических началах, а на самом простом, грубом насилии, на убийствах и истязаниях людей.
People who own great estates or fortunes, or who receive great revenues drawn from the class who are in want even of necessities, the working class, as well as all those who like merchants, doctors, artists, clerks, learned professors, coachmen, cooks, writers, valets, and barristers, make their living about these rich people, like to believe that the privileges they enjoy are not the result of force, but of absolutely free and just interchange of services, and that their advantages, far from being gained by such punishments and murders as took place in Orel and several parts of Russia this year, and are always taking place all over Europe and America, have no kind of connection with these acts of violence. They like to believe that their privileges exist apart and are the result of free contract among people; and that the violent cruelties perpetrated on the people also exist apart and are the result of some general judicial, political, or economical laws. They try not to see that they all enjoy their privileges as a result of the same fact which forces the peasants who have tended the forest, and who are in the direct need of it for fuel, to give it up to a rich landowner who has taken no part in caring for its growth and has no need of it whatever--the fact, that is, that if they don't give it up they will be flogged or killed.
Люди, владеющие большим количеством земель и капиталов или получающие большие жалованья, собранные с нуждающегося в самом необходимом рабочего народа, равно и те, которые, как купцы, доктора, художники, приказчики, ученые, кучера, повара, писатели, лакеи, адвокаты, кормятся около этих богатых людей, любят верить в то, что те преимущества, которыми они пользуются, происходят не вследствие насилия, а вследствие совершенно свободного и правильного обмена услуг, и что преимущества эти не только не происходят от совершаемых над людьми побоев и убийств, как те, которые происходили в Орле и во многих местах в России нынешним летом и происходят постоянно по всей Европе и Америке, но не имеют даже с этими насилиями никакой связи. Они любят верить в то, что преимущества, которыми они пользуются, существуют сами по себе и происходят по добровольному согласию людей, а насилия, совершаемые над людьми, существуют тоже сами по себе и происходят по каким-то общим и высшим юридическим, государственным и экономическим законам. Люди эти стараются не видеть того, что они пользуются теми преимуществами, которыми они пользуются, всегда только вследствие того же самого, вследствие чего теперь будут принуждены крестьяне, вырастившие лес и крайне нуждающиеся в нем, отдать его не оказавшему никакого участия в его оберегании во время роста и не нуждающемуся в нем богатому помещику, т. е. вследствие того, что если они не отдадут этот лес, их будут бить или убивать.
And yet if it is clear that it was only by means of menaces, blows, or murder, that the mill in Orel was enabled to yield a larger income, or that the forest which the peasants had planted became the property of a landowner, it should be equally clear that all the other exclusive rights enjoyed by the rich, by robbing the poor of their necessities, rest on the same basis of violence. If the peasants, who need land to maintain their families, may not cultivate the land about their houses, but one man, a Russian, English, Austrian, or any other great landowner, possesses land enough to maintain a thousand families, though he does not cultivate it himself, and if a merchant profiting by the misery of the cultivators, taking corn from them at a third of its value, can keep this corn in his granaries with perfect security while men are starving all around him, and sell it again for three times its value to the very cultivators he bought it from, it is evident that all this too comes from the same cause. And if one man may not buy of another a commodity from the other side of a certain fixed line, called the frontier, without paying certain duties on it to men who have taken no part whatever in its production--and if men are driven to sell their last cow to pay taxes which the government distributes among its functionaries, and spends on maintaining soldiers to murder these very taxpayers--it would appear self-evident that all this does not come about as the result of any abstract laws, but is based on just what was done in Orel, and which may be done in Toula, and is done periodically in one form or another throughout the whole world wherever there is a government, and where there are rich and poor.
А между тем, если совершенно ясно, что орловская мельница стала приносить больший доход помещику и лес, выращенный крестьянами, передается помещику только вследствие побоев и убийств или угроз их, то точно так же должно бы быть ясно, что и все другие исключительные права богатых, лишающих бедных необходимого, должны быть основаны на том же. Если нуждающиеся в земле для пропитания своих семей крестьяне не пашут ту землю, которая у них под дворами, а землей этой в количестве, могущем накормить 1000 семей, пользуется один человек — русский, английский, австрийский или какой бы то ни было крупный землевладелец, не работающий на этой земле, и если закупивший в нужде у земледельцев хлеб купец может безопасно держать этот хлеб в своих амбарах среди голодающих людей и продавать его в тридорога тем же земледельцам, у которых он купил его втрое дешевле, то очевидно, что это происходит по тем же причинам. И если не может один человек купить у другого продаваемого ему из-за известной условной черты, названной границей, дешевого товара, не заплатив за это таможенной пошлины людям, не имевшим никакого участия в производстве товара, и если не могут люди не отдавать последней коровы на подати, раздаваемые правительством своим чиновникам и употребляемые на содержание солдат, которые будут убивать этих самых плательщиков, то, казалось бы, очевидно, что и это сделалось никак не вследствие каких-либо отвлеченных прав, а вследствие того самого, что совершилось в Орле и что может совершиться теперь в Тульской губернии и периодически в том или другом виде совершается во всем мире, где есть государственное устройство и есть богатые и бедные.
Simply because torture and murder are not employed in every instance of oppression by force, those who enjoy the exclusive privileges of the ruling classes persuade themselves and others that their privileges are not based on torture and murder, but on some mysterious general causes, abstract laws, and so on. Yet one would think it was perfectly clear that if men, who consider it unjust (and all the working classes do consider it so nowadays), still pay the principal part of the produce of their labor away to the capitalist and the landowner, and pay taxes, though they know to what a bad use these taxes are put, they do so not from recognition of abstract laws of which they have never heard, but only because they know they will be beaten and killed if they don't do so.
Вследствие того, что не при всех насильственных отношениях людей совершаются истязания и убийства, люди, пользующиеся исключительными выгодами правящих классов, уверяют себя и других, что выгоды, которыми они пользуются, происходят не от истязаний и убийств, а от каких-то других таинственных общих причин, отвлеченных прав и т. п. А между тем, казалось бы, ясно, что если люди, считая это несправедливым (как это считают теперь все рабочие), отдают главную долю своего труда капиталисту, землевладельцу и платят подати, зная, что подати эти употребляются дурно, то делают они это прежде всего не по сознанию каких-то отвлеченных прав, о которых они никогда и не слыхали, а только потому, что знают, что их будут бить и убивать, если они не сделают этого.
And if there is no need to imprison, beat, and kill men every time the landlord collects his rents, every time those who are in want of bread have to pay a swindling merchant three times its value, every time the factory hand has to be content with a wage less than half of the profit made by the employer, and every time a poor man pays his last ruble in taxes, it is because so many men have been beaten and killed for trying to resist these demands, that the lesson has now been learnt very thoroughly.
Если же не всякий раз приходится сажать в тюрьму, бить и убивать людей, когда собирается землевладельцем аренда за землю и нуждающийся в хлебе платит обманувшему его купцу тройную цену, и фабричный довольствуется платой пропорционально вдвое меньшей дохода хозяина, и когда бедный человек отдает последний рубль на пошлину и подати, то происходит это оттого, что людей уже так много били и убивали за их попытки не делать того, чего от них требуется, что они твердо помнят это.
Just as a trained tiger, who does not eat meat put under his nose, and jumps over a stick at the word of command, does not act thus because he likes it, but because he remembers the red-hot irons or the fast with which he was punished every time he did not obey; so men submitting to what is disadvantageous or even ruinous to them, and considered by them as unjust, act thus because they remember what they suffered for resisting it.
Как усмиренный тигр в клетке не берет мяса, которое ему положено под морду, и не лежит спокойно, а прыгает через палку, когда ему велят делать это, не потому, что ему хочется делать это, а потому что он помнит раскаленный железный прут или голод, которому он подвергался каждый раз, когда не повиновался, точно так же и люди, подчиняющиеся тому, что им невыгодно, даже губительно для них, и что они считают несправедливым, делают это потому, что они помнят то, что бывало им за противодействие этому.
As for those who profit by the privileges gained by previous acts of violence, they often forget and like to forget how these privileges were obtained. But one need only recall the facts of history, not the history of the exploits of different dynasties of rulers, but real history, the history of the oppression of the majority by a small number of men, to see that all the advantages the rich have over the poor are based on nothing but flogging, imprisonment, and murder.
Люди же, пользующиеся преимуществами, произведенными давнишними насилиями, часто забывают и любят забывать то, как приобретены эти преимущества. А между тем стоит только вспомнить историю, не историю успехов разных династий властителей, а настоящую историю, историю угнетения малым числом людей большинства, для того чтобы увидать, что основы всех преимуществ богатых над бедными все произошли ни от чего другого, как от розог, тюрем, каторг, убийств.
One need but reflect on the unceasing, persistent struggle of all to better their material position, which is the guiding motive of men of the present day, to be convinced that the advantages of the rich over the poor could never and can never be maintained by anything but force.
Стоит только подумать о том неперестающем, упорном стремлении всех людей к увеличению своего благосостояния, которым руководятся люди нашего времени, для того чтобы убедиться, что преимущества богатых над бедными ничем иным не могли и не могут быть поддерживаемы.
There may be cases of oppression, of violence, and of punishments, though they are rare, the aim of which is not to secure the privileges of the propertied classes. But one may confidently assert that in any society where, for every man living in ease, there are ten exhausted by labor, envious, covetous, and often suffering with their families from direct privation, all the privileges of the rich, all their luxuries and superfluities, are obtained and maintained only by tortures, imprisonment, and murder.
Могут быть угнетения, побои, тюрьмы, казни, не имеющие целью преимущества богатых классов (хотя это очень редко), но смело можно сказать, что в нашем обществе, где на каждого достаточного, по-господски живущего человека приходится 10 измученных работой, завистливых, жадных и часто прямо с своими семьями страдающих рабочих, все преимущества богатых, вся роскошь их, всё то, чем лишним пользуются богатые против среднего рабочего, всё это приобретено и поддерживаемо только истязаниями, заключениями, казнями. 2
The train I met on the 9th of September going with soldiers, guns, cartridges, and rods, to confirm the rich landowner in the possession of a small forest which he had taken from the starving peasants, which they were in the direst need of, and he was in no need of at all, was a striking proof of how men are capable of doing deeds directly opposed to their principles and their conscience without perceiving it.
Встреченный мною 9-го сентября поезд, едущий с солдатами, ружьями, боевыми патронами и розгами к голодным крестьянам для того, чтобы утвердить за богачом помещиком отнятый им у крестьян небольшой лес, ненужный ему и страшно нужный крестьянам, с поразительной очевидностью доказывал, до какой степени выработалась в людях способность совершать самые противные их убеждениям и совести дела, не видя этого.
The special train consisted of one first-class carriage for the governor, the officials, and officers, and several luggage vans crammed full of soldiers. The latter, smart young fellows in their clean new uniforms, were standing about in groups or sitting swinging their legs in the wide open doorways of the luggage vans. Some were smoking, nudging each other, joking, grinning, and laughing, others were munching sunflower seeds and spitting out the husks with an air of dignity. Some of them ran along the platform to drink some water from a tub there, and when they met the officers they slackened their pace, made their stupid gesture of salutation, raising their hands to their heads with serious faces as though they were doing something of the greatest importance. They kept their eyes on them till they had passed by them, and then set off running still more merrily, stamping their heels on the platform, laughing and chattering after the manner of healthy, good-natured young fellows, traveling in lively company.
Экстренный поезд, с которым я съехался, состоял из одного вагона 1-го класса для губернатора, чиновников и офицеров и из нескольких товарных вагонов, набитых солдатами. Молодцеватые молодые ребята солдаты в своих новых, чистых мундирах толпились стоя или спустив ноги, сидя в раздвинутых широких дверях товарных вагонов. Одни курили, другие толкались, шутили, смеялись, оскаливая зубы, третьи щелкали семечки, самоуверенно выплевывая их. Некоторые из них бегали по платформе к кадке с водой, чтобы напиться, и, встречая офицеров, умеряя шаг, делали свои глупые жесты прикладывания руки ко лбу и с серьезными лицами, как будто делали что-то не только разумное, но и очень важное, проходили мимо них, провожая их глазами, и потом еще веселее пускались рысью, топая по доскам платформы, смеясь и болтая, как это свойственно здоровым, добрым молодым ребятам, переезжающим в веселой компании из одного места в другое.
They were going to assist at the murder of their fathers or grandfathers just as if they were going on a party of pleasure, or at any rate on some quite ordinary business.
Они ехали на убийство своих голодных отцов и дедов, точно как будто на какое-нибудь веселое или по крайней мере на самое обыкновенное дело.
The same impression was produced by the well-dressed functionaries and officers who were scattered about the platform and in the first-class carriage. At a table covered with bottles was sitting the governor, who was responsible for the whole expedition, dressed in his half-military uniform and eating something while he chatted tranquilly about the weather with some acquaintances he had met, as though the business he was upon was of so simple and ordinary a character that it could not disturb his serenity and his interest in the change of weather.
Такое же впечатление производили и нарядные чиновники и офицеры, рассыпанные по платформе и зале 1-го класса. У стола, уставленного бутылками, в своем полувоенном мундире сидел губернатор, начальник всей экспедиции, и ел что-то и спокойно разговаривал о погоде с встретившимися знакомыми, как будто дело, на которое он ехал, было такое простое и обыкновенное, что оно не могло нарушить его спокойствия и интереса к перемене погоды.
At a little distance from the table sat the general of the police. He was not taking any refreshment, and had an impenetrable bored expression, as though he were weary of the formalities to be gone through. On all sides officers were bustling noisily about in their red uniforms trimmed with gold; one sat at a table finishing his bottle of beer, another stood at the buffet eating a cake, and brushing the crumbs off his uniform, threw down his money with a self-confident air; another was sauntering before the carriages of our train, staring at the faces of the women.
Поодаль от стола, не принимая пищи, сидел жандармский генерал с непроницаемым, но унылым видом, как будто тяготясь надоевшей ему формальностью. Со всех сторон двигались и шумели офицеры в своих красивых, украшенных золотом мундирах: кто, сидя за столом, допивал бутылку пива, кто, стоя у буфета, разжевывал закусочный пирожок, отряхивал крошки, упавшие на грудь мундира, и самоуверенным жестом кидал монету, кто, подрагивая на каждой ноге, прогуливался перед вагонами нашего поезда, заглядывая на женские лица.
All these men who were going to murder or to torture the famishing and defenseless creatures who provide them their sustenance had the air of men who knew very well that they were doing their duty, and some were even proud, were "glorying" in what they were doing.
Все эти люди, ехавшие на убийство или истязание голодных и беззащитных, тех самых людей, которые кормят их, имели вид людей, которые твердо знают, что они делают то, что нужно делать, и даже несколько гордятся, «куражатся», делая это дело.
What is the meaning of it?
Что же это такое?
All these people are within half an hour of reaching the place where, in order to provide a wealthy young man with three thousand rubles stolen from a whole community of famishing peasants, they may be forced to commit the most horrible acts one can conceive, to murder or torture, as was done in Orel, innocent beings, their brothers. And they see the place and time approaching with untroubled serenity.
Все эти люди находятся в получасе езды от того места, где они, для того чтобы доставить богатому малому ненужные ему 3000, отнятые им у целого общества голодных крестьян, могут быть вынуждены начать делать дела самые ужасные, какие только можно себе представить, могут начать убивать или истязать так же, как в Орле, невинных людей, своих братьев, и они спокойно приближаются к тому месту и времени, где и когда это может начаться.
To say that all these government officials, officers, and soldiers do not know what is before them is impossible, for they are prepared for it. The governor must have given directions about the rods, the officials must have sent an order for them, purchased them, and entered the item in their accounts. The military officers have given and received orders about cartridges. They all know that they are going to torture, perhaps to kill, their famishing fellow-creatures, and that they must set to work within an hour.
Сказать, что люди эти, все эти чиновники, офицеры и солдаты не знают того, что им предстоит и на что они едут, — нельзя, потому что они готовились к этому. Губернатор должен был сделать распоряжение о розгах, чиновники должны были покупать березовые прутья, торговаться и вписывать эту статью в расход. Военные отдавали и получали, и исполняли приказания о боевых патронах. Все они знают, что они едут истязать, а может быть, и убивать своих замученных голодом братьев и что начнут делать это, может быть, через час.