To say, as is usually said, and as they would themselves repeat, that they are acting from conviction of the necessity for supporting the state organization, would be a mistake. For in the first place, these men have probably never even thought about state organization and the necessity of it; in the second place, they cannot possibly be convinced that the act in which they are taking part will tend to support rather than to ruin the state; and thirdly, in reality the majority, if not all, of these men, far from ever sacrificing their own pleasure or tranquillity to support the state, never let slip an opportunity of profiting at the expense of the state in every way they can increase their own pleasure and ease. So that they are not acting thus for the sake of the abstract principle of the state.
Сказать, что они это делают из убеждения, как это обыкновенно говорят и они сами повторяют, — из убеждения в необходимости поддержания государственного устройства, было бы несправедливо, во-первых, потому, что все эти люди едва ли когда-нибудь даже думали о государственном устройстве и необходимости его; во-вторых, никак не могут они быть убеждены, чтобы то дело, в котором они участвуют, служило бы поддержанию, а не разрушению государства, а в-третьих, в действительности большинство этих людей, если не все, не только не пожертвуют никогда своим спокойствием и радостью для поддержания государства, но никогда не пропустят случая воспользоваться для своего спокойствия и радости всем, чем только можно, в ущерб государству. Стало быть, не из-за отвлеченного принципа государства они делают это.
What is the meaning of it?
Что же это такое?
Yet I know all these men. If I don't know all of them personally, I know their characters pretty nearly, their past, and their way of thinking. They certainly all have mothers, some of them wives and children. They are certainly for the most part good, kind, even tender-hearted fellows, who hate every sort of cruelty, not to speak of murder; many of them would not kill or hurt an animal. Moreover, they are all professed Christians and regard all violence directed against the defenseless as base and disgraceful.
Ведь всех этих людей я знаю. Если не знаю лично всех, то знаю приблизительно их характеры, их прошедшее, образ мыслей. Ведь у всех их есть матери, у некоторых есть жены, дети. Ведь всё это большею частью по сердцу добрые, кроткие, часто нежные люди, ненавидящие всякую жестокость, не говоря уже об убийстве людей, не могущие многие из них совершать убийства и истязания животных; кроме того, всё это люди, исповедующие христианство и считающие насилие над беззащитными людьми гнусным и постыдным делом.
Certainly not one of them would be capable in everyday life, for his own personal profit, of doing a hundredth part of what the Governor of Orel did. Every one of them would be insulted at the supposition that he was capable of doing anything of the kind in private life.
Ведь ни один из этих людей в обыкновенной жизни не только не в состоянии сделать ради своей маленькой выгоды одну сотую того, что сделал орловский губернатор над людьми, но каждый из них обидится, если предположат о нем, что он может в частной жизни совершить что-нибудь подобное.
And yet they are within half an hour of reaching the place where they may be reduced to the inevitable necessity of committing this crime.
А между тем вот они в получасе езды от того места, где они могут быть неизбежно приведены к необходимости делать это.
What is the meaning of it?
Что же это такое?
But it is not only these men who are going by train prepared for murder and torture. How could the men who began the whole business, the landowner, the commissioner, the judges, and those who gave the order and are responsible for it, the ministers, the Tzar, who are also good men, professed Christians, how could they elaborate such a plan and assent to it, knowing its consequences? The spectators even, who took no part in the affair, how could they, who are indignant at the sight of any cruelty in private life, even the overtaxing of a horse, allow such a horrible deed to be perpetrated? How was it they did not rise in indignation and bar the roads, shouting, "No; flog and kill starving men because they won't let their last possession be stolen from them without resistance, that we won't allow!" But far from anyone doing this, the majority, even of those who were the cause of the affair, such as the commissioner, the landowner, the judge, and those who took part in it and arranged it, as the governor, the ministers, and the Tzar, are perfectly tranquil and do not even feel a prick of conscience. And apparently all the men who are going to carry out this crime are equally undisturbed.
Но не только эти люди, едущие в этом поезде и готовые на убийства и истязания, но как могли те люди, от которых началось всё дело: помещик, управляющий, судья и те, которые из Петербурга предписали это дело и участвуют в нем своими распоряжениями, как могли эти люди: министр, государь, тоже добрые, исповедующие христианство люди, как могли они затеять и предписать такое дело, зная его последствия? Как могут даже не участвующие в этом деле зрители, возмущающиеся всяким частным случаем насилия, даже истязанием лошади, — допускать совершение такого ужасного дела? Как могут они не возмутиться против него, не стать поперек дороги и не закричать: «Нет, этого, убивать и сечь голодных людей за то, что они не отдают мошеннически отнимаемое у них последнее достояние,— этого мы не позволим!» Но не только никто этого не делает, но, напротив, большинство людей, даже те люди, которые были заводчиками дела, как управляющий, помещик, судья и те, которые были участниками и распорядителями его, как губернатор, министр, государь, совершенно спокойны и даже не чувствуют укоров совести. Так же, повидимому, спокойны и все эти люди, едущие совершать это злодеяние.
The spectators, who one would suppose could have no personal interest in the affair, looked rather with sympathy than with disapproval at all these people preparing to carry out this infamous action. In the same compartment with me was a wood merchant, who had risen from a peasant. He openly expressed aloud his sympathy with such punishments. "They can't disobey the authorities," he said; "that's what the authorities are for. Let them have a lesson; send their fleas flying! They'll give over making commotions, I warrant you. That's what they want."
Зрители, казалось бы, ничем не заинтересованные в деле, и те большею частью скорее с сочувствием, чем с неодобрением, смотрели на всех тех людей, готовящихся к совершению этого гадкого дела. В одном со мной вагоне ехал купец, торговец лесом, из крестьян, он прямо и громко выразил сочувствие тем истязаниям, которые предполагались над крестьянами: «Нельзя не повиноваться начальству, — говорил он, — на то — начальство. Вот, дай срок, повыгонят блох. Небось бросят бунтовать. Так им и надо».
What is the meaning of it?
Что же это такое?
It is not possible to say that all these people who have provoked or aided or allowed this deed are such worthless creatures that, knowing all the infamy of what they are doing, they do it against their principles, some for pay and for profit, others through fear of punishment. All of them in certain circumstances know how to stand up for their principles. Not one of these officials would steal a purse, read another man's letter, or put up with an affront without demanding satisfaction. Not one of these officers would consent to cheat at cards, would refuse to pay a debt of honor, would betray a comrade, run away on the field of battle, or desert the flag. Not one of these soldiers would spit out the holy sacrament or eat meat on Good Friday. All these men are ready to face any kind of privation, suffering, or danger rather than consent to do what they regard as wrong. They have therefore the strength to resist doing what is against their principles.
Сказать, что все эти люди: подстрекатели, участники, попустители этого дела такие негодяи, что, зная всю мерзость того, что они делают, они — одни за жалованье, за выгоды, а другие из-за страха наказания делают дело, противное своим убеждениям, — тоже никак нельзя. Все эти люди умеют в известных положениях постоять за свои убеждения. Ни один из этих чиновников не украдет кошелька, не прочтет чужого письма, не снесет оскорбления, не потребовав от оскорбителя удовлетворения. Ни один из этих офицеров не согласится передернуть в картах, не заплатить карточный долг, выдать товарища, убежать с поля сражения или бросить знамя. Ни один из этих солдат не решится выплюнуть причастия или даже съесть говядины в страстную пятницу. Все люди эти готовы перенести всякого рода лишения, страдания, опасности скорее, чем согласиться сделать дело, которое они считают дурным. Стало быть, есть в этих людях сила противодействия, когда им приходится сделать дело, противное их убеждению.
It is even less possible to assert that all these men are such brutes that it is natural and not distasteful to them to do such deeds. One need only talk to these people a little to see that all of them, the landowner even, and the judge, and the minister and the Tzar and the government, the officers and the soldiers, not only disapprove of such things in the depth of their soul, but suffer from the consciousness of their participation in them when they recollect what they imply. But they try not to think about it.
Сказать, что все эти люди такие звери, что им свойственно и не больно делать такие дела, еще менее возможно. Стоит только поговорить с этими людьми, чтобы увидать, что все они, и помещик, и судья, и министр, и царь, и губернатор, и офицеры, и солдаты не только в глубине души не одобряют такие дела, но страдают от сознания своего участия в них, когда им напомнят о значении этого дела. Они только стараются не думать об этом.
One need only talk to any of these who are taking part in the affair from the landowner to the lowest policeman or soldier to see that in the depth of their soul they all know it is a wicked thing, that it would be better to have nothing to do with it, and are suffering from the knowledge.
Стоит только поговорить с ними, со всеми участниками этого дела, от помещика до последнего городового и солдата, чтобы увидать, что все они в глубине души знают, что это дело дурное и что лучше бы было не участвовать в нем, и страдают от этого.
A lady of liberal views, who was traveling in the same train with us, seeing the governor and the officers in the first-class saloon and learning the object of the expedition, began, intentionally raising her voice so that they should hear, to abuse the existing order of things and to cry shame on men who would take part in such proceedings. Everyone felt awkward, none knew where to look, but no one contradicted her. They tried to look as though such remarks were not worth answering. But one could see by their faces and their averted eyes that they were ashamed. I noticed the same thing in the soldiers. They too knew that what they were sent to do was a shameful thing, but they did not want to think about what was before them.
Ехавшая с нами в одном поезде либеральная дама, увидав в зале 1-го класса губернатора и офицеров и узнав про цель их поездки, начала нарочно, громко, так, чтобы они слышали, ругать порядки нашего времени и срамить людей, участвующих в этом деле. Всем стало неловко. Все не знали, куда смотреть, но никто не возражал ей. Едущие в поезде делали вид, что не стоит возражать на такие пустые речи. Но было видно по лицам и бегающим глазам, что всем было стыдно. Это же я заметил и на солдатах. И они знали, что то дело, на которое они ехали, — дурное дело, но не хотели думать о том, что предстоит им.
When the wood merchant, as I suspect insincerely only to show that he was a man of education, began to speak of the necessity of such measures, the soldiers who heard him all turned away from him, scowling and pretending not to hear.
Когда лесоторговец, и то, как я думаю, не искренно, а только для того, чтобы показать свою цивилизованность, начал говорить о том, как необходимы такие меры, то солдаты, слышавшие его, все отворачивались от него, делая вид, что не слышат, и хмурились.
All the men who, like the landowner, the commissioner, the minister, and the Tzar, were responsible for the perpetration of this act, as well as those who were now going to execute it, and even those who were mere spectators of it, knew that it was a wickedness, and were ashamed of taking any share in it, and even of being present at it.
Все эти люди, как те, которые, как помещик, управляющий, министр, царь, содействовали совершению этого дела, так же как и те, которые едут теперь в этом поезде, даже и те, которые, не участвуя в этом деле, видят со стороны совершение его, все знают, что дело это дурное, и стыдятся своего участия в нем и даже присутствия при нем.
Then why did they do it, or allow it to be done?
Так зачем же они делали, делают и терпят его?
Ask them the question. And the landowner who started the affair, and the judge who pronounced a clearly unjust even though formally legal decision, and those who commanded the execution of the decision, and those who, like the policemen, soldiers, and peasants, will execute the deed with their own hands, flogging and killing their brothers, all who have devised, abetted, decreed, executed, or allowed such crimes, will make substantially the same reply.
Спросите об этом и тех, которые, как помещик, затеяли дело, и тех, которые, как судьи, постановили, хотя и формально законное, но явно несправедливое решение, и тех, которые предписали исполнение решения, и тех, которые, как солдаты, городовые и крестьяне, своими руками будут исполнять эти дела: бить и убивать своих братьев, — все они, и подстрекатели, и пособники, и исполнители, и попустители этих преступлений, все скажут в сущности одно и то же.
The authorities, those who have started, devised, and decreed the matter, will say that such acts are necessary for the maintenance of the existing order; the maintenance of the existing order is necessary for the welfare of the country and of humanity, for the possibility of social existence and human progress.
Начальствующие, возбуждавшие, содействовавшие делу и распоряжавшиеся им, скажут, что делают то, что делают, потому, что такие дела необходимы для поддержания существующего порядка; поддержание же существующего порядка необходимо для блага отечества, человечества, для возможности общественной жизни и движения прогресса.
Men of the poorer class, peasants and soldiers, who will have to execute the deed of violence with their own hands, say that they do so because it is the command of their superior authority, and the superior authority knows what he is about. That those are in authority who ought to be in authority, and that they know what they are doing appears to them a truth of which there can be no doubt. If they could admit the possibility of mistake or error, it would only be in functionaries of a lower grade; the highest authority on which all the rest depends seems to them immaculate beyond suspicion.
Люди низших сословий, крестьяне, солдаты, те, которые своими руками должны будут исполнять насилие, скажут, что они делают то, что делают, потому, что это предписано высшим начальством, а высшее начальство знает, что оно делает. То же, что начальство состоит из тех самых людей, которые и должны быть начальством, и знает, что делает, представляется им несомненной истиной. Если эти низшие исполнители и допускают возможность ошибки или заблуждения, то только в низших начальственных лицах; высшая же власть, от которой исходит всё, кажется им несомненно непогрешимой.
Though expressing the motives of their conduct differently, both those in command and their subordinates are agreed in saying that they act thus because the existing order is the order which must and ought to exist at the present time, and that therefore to support it is the sacred duty of every man.
Хотя и различно объясняя мотивы своей деятельности, и те и другие, как начальствующие, так и подчиняющиеся, сходятся в том, что делают они то, что делают, потому, что существующий порядок есть тот самый порядок, который необходим и должен существовать в настоящее время и поддерживать который поэтому составляет священную обязанность каждого.
On this acceptance of the necessity and therefore immutability of the existing order, all who take part in acts of violence on the part of government base the argument always advanced in their justification. "Since the existing order is immutable," they say, "the refusal of a single individual to perform the duties laid upon him will effect no change in things, and will only mean that some other man will be put in his place who may do the work worse, that is to say, more cruelly, to the still greater injury of the victims of the act of violence."
На этом признании необходимости и потому неизменности существующего порядка зиждется и то всегда всеми участниками государственных насилий приводимое в свое оправдание рассуждение о том, что так как существующий порядок неизменен, то отказ отдельного лица от исполнения возлагаемых на него обязанностей не изменит сущности дела, а может сделать только то, что на месте отказавшегося будет другой человек, который может исполнить дело хуже, т. е. еще жесточе, еще вреднее для тех людей, над которыми производится насилие.
This conviction that the existing order is the necessary and therefore immutable order, which it is a sacred duty for every man to support, enables good men, of high principles in private life, to take part with conscience more or less untroubled in crimes such as that perpetrated in Orel, and that which the men in the Toula train were going to perpetrate.
Эта-то уверенность в том, что существующий порядок есть необходимый и потому неизменный порядок, поддерживать который составляет священную обязанность всякого человека, и дает добрым и в частной жизни нравственным людям возможность участвовать с более или менее спокойной совестью в таких делах, как то, которое совершалось в Орле и к совершению которого готовились люди, ехавшие в тульском поезде.
But what is this conviction based on? It is easy to understand that the landowner prefers to believe that the existing order is inevitable and immutable, because this existing order secures him an income from his hundreds and thousands of acres, by means of which he can lead his habitual indolent and luxurious life.
Но на чем же основана эта уверенность? Понятно, что помещику приятно и желательно верить в то, что существующий порядок необходим и неизменен, потому что этот-то существующий порядок и обеспечивает ему доход с его сотен и тысяч десятин, благодаря которому он ведет свою привычную, праздную и роскошную жизнь.
It is easy to understand that the judge readily believes in the necessity of an order of things through which he receives a wage fifty times as great as the most industrious laborer can earn, and the same applies to all the higher officials. It is only under the existing RÉGIME that as governor, prosecutor, senator, members of the various councils, they can receive their several thousands of rubles a year, without which they and their families would at once sink into ruin, since if it were not for the position they occupy they would never by their own abilities, industry, or acquirements get a thousandth part of their salaries. The minister, the Tzar, and all the higher authorities are in the same position. The only distinction is that the higher and the more exceptional their position, the more necessary it is for them to believe that the existing order is the only possible order of things. For without it they would not only be unable to gain an equal position, but would be found to fall lower than all other people. A man who has of his own free will entered the police force at a wage of ten rubles, which he could easily earn in any other position, is hardly dependent on the preservation of the existing RÉGIME, and so he may not believe in its immutability. But a king or an emperor, who receives millions for his post, and knows that there are thousands of people round him who would like to dethrone him and take his place, who knows that he will never receive such a revenue or so much honor in any other position, who knows, in most cases through his more or less despotic rule, that if he were dethroned he would have to answer for all his abuse of power--he cannot but believe in the necessity and even sacredness of the existing order. The higher and the more profitable a man's position, the more unstable it becomes, and the more terrible and dangerous a fall from it for him, the more firmly the man believes in the existing order, and therefore with the more ease of conscience can such a man perpetrate cruel and wicked acts, as though they were not in his own interest, but for the maintenance of that order.
Понятно тоже, что судья охотно верит в необходимость того порядка, вследствие которого он получает в 50 раз больше самого трудолюбивого чернорабочего. Также понятно это для высшего судьи, получающего 6 и более тысяч жалованья, и для всех высших чиновников. Только при этом порядке он, как губернатор, прокурор, сенатор, член разных советов, может получать свои несколько тысяч жалованья, без которых он тотчас же погиб бы с своей семьей, так как, кроме как на том месте, которое он занимает, он, по своим способностям, трудолюбию и знаниям, не мог бы получать и 0,001 того, что он получает. В том же положении и министр, и государь, и всякая высшая власть, с тою только разницей, что чем они выше и чем исключительнее их положение, тем им необходимее верить в то, что существующий порядок есть единственно возможный порядок, так как вне его они не только не могут получить равного положения, но должны будут пасть ниже всех других людей. Человек, поступивший вольным наймом в городовые за 10 рублей жалованья, которые он получит легко и во всяком другом месте, мало нуждается в сохранении существующего порядка и потому может и не верить в его неизменность. Но король или император, получающий на этом месте миллионы, знающий, что вокруг него есть тысячи людей, желающих столкнуть его и стать на его месте, знающий, что он нигде на другом месте не получит такого дохода и почета, знающий в большей части случаев, при более или менее деспотическом правлении, даже то, что, если его свергнут, его будут еще. судить за всё то, что он делал, пользуясь своей властью, — всякий король или император не может не верить в неизменность и священность существующего порядка. Чем выше то положение, на котором стоит человек, чем оно выгоднее и поэтому шатче и чем страшнее и опаснее падение с него, тем более верит человек, занимающий это положение, в неизменность существующего порядка, и поэтому с тем большим спокойствием совести может такой человек совершать как будто не для себя, а для поддержания этого порядка, дела дурные и жестокие.
This is the case with all men in authority, who occupy positions more profitable than they could occupy except for the present RÉGIME, from the lowest police officer to the Tzar. All of them are more or less convinced that the existing order is immutable, because--the chief consideration--it is to their advantage. But the peasants, the soldiers, who are at the bottom of the social scale, who have no kind of advantage from the existing order, who are in the very lowest position of subjection and humiliation, what forces them to believe that the existing order in which they are in their humble and disadvantageous position is the order which ought to exist, and which they ought to support even at the cost of evil actions contrary to their conscience?
Так это для всех начальствующих людей, занимающих положения выгоднее тех, которые они могли бы занять без существующего порядка, начиная от низших полицейских чиновников до высшей власти. Все эти люди более или менее верят в неизменность существующего порядка потому, главное, что он выгоден им. Но что заставляет крестьян, солдат, стоящих на низшей ступени лестницы, не имеющих никакой выгоды от существующего порядка, находящихся в положении самого последнего подчинения и унижения, верить в то, что существующий порядок, вследствие которого они находятся в своем невыгодном и униженном положении, и есть тот самый порядок, который должен быть и который поэтому надо поддерживать, совершая для этого даже дурные, противные совести дела?
What forces these men to the false reasoning that the existing order is unchanging, and that therefore they ought to support it, when it is so obvious, on the contrary, that it is only unchanging because they themselves support it?
Что заставляет этих людей делать то ложное рассуждение, что существующий порядок неизменен и потому должно поддерживать его, тогда как очевидно, что, напротив, он только оттого неизменен, что они-то и поддерживают его?
What forces these peasants, taken only yesterday from the plow and dressed in ugly and unseemly costumes with blue collars and gilt buttons, to go with guns and sabers and murder their famishing fathers and brothers? They gain no kind of advantage and can be in no fear of losing the position they occupy, because it is worse than that from which they have been taken.
Что заставляет вчера взятых от сохи и наряженных в эти безобразные, неприличные с голубыми воротниками и золотыми пуговицами одежды ехать с ружьями и саблями на убийство своих голодных отцов и братьев? У этих уже нет никаких выгод и никакой опасности потерять занимаемое положение, потому что положение их хуже того, из которого они взяты.
The persons in authority of the higher orders--landowners, merchants, judges, senators, governors, ministers, tzars, and officers--take part in such doings because the existing order is to their advantage. In other respects they are often good and kind-hearted men, and they are more able to take part in such doings because their share in them is limited to suggestions, decisions, and orders. These persons in authority never do themselves what they suggest, decide, or command to be done. For the most part they do not even see how all the atrocious deeds they have suggested and authorized are carried out. But the unfortunate men of the lower orders, who gain no kind of advantage from the existing RÉGIME, but, on the contrary, are treated with the utmost contempt, support it even by dragging people with their own hands from their families, handcuffing them, throwing them in prison, guarding them, shooting them.
Начальствующие лица высших сословий: помещики, купцы, судьи, сенаторы, губернаторы, министры, цари, офицеры участвуют в таких делах, поддерживая существующий порядок, потому что этот порядок выгоден им. Кроме того, они, часто добрые, кроткие люди, чувствуют себя в состоянии участвовать в таких делах еще и потому, что участие их ограничивается подстрекательствами, решениями, распоряжениями. Все эти начальствующие люди не сами делают то, что они вызывают, решают и приказывают делать. Большею частью они даже не видят того, как делаются все те страшные дела, которые ими вызваны и предписаны. Но несчастные люди низших сословий, не получающие от существующего порядка никакой выгоды, находящиеся, напротив, вследствие этого порядка в величайшем презрении, они-то, для поддержания этого невыгодного для них порядка сами своими руками вырывающие людей из семей, вяжущие их, запирающие их в тюрьмы, каторги, стерегущие, стреляющие их, — зачем они это делают?
Why do they do it? What forces them to believe that the existing order is unchanging and they must support it?
Что заставляет этих людей верить в то, что существующий порядок неизменен и что должно поддерживать его?
All violence rests, we know, on those who do the beating, the handcuffing, the imprisoning, and the killing with their own hands. If there were no soldiers or armed policemen, ready to kill or outrage anyone as they are ordered, not one of those people who sign sentences of death, imprisonment, or galley-slavery for life would make up his mind to hang, imprison, or torture a thousandth part of those whom, quietly sitting in his study, he now orders to be tortured in all kinds of ways, simply because he does not see it nor do it himself, but only gets it done at a distance by these servile tools.
Ведь всякое насилие зиждется только на них, на этих людях, которые своими руками бьют, вяжут, запирают, убивают. Ведь если бы не было этих людей — солдат или полицейских, вообще вооруженных, готовых по приказанию насиловать, убивать всех тех, кого им велят, ни один из тех людей, которые подписывают приговоры казней, вечных заключений, каторг, никогда не решился бы сам повесить, запереть, замучить одну тысячную часть тех, которых он теперь спокойно, сидя в кабинете, распоряжается вешать и всячески мучить только потому, что он этого не видит, а делает это не он, а где-то вдалеке покорные исполнители.
All the acts of injustice and cruelty which are committed in the ordinary course of daily life have only become habitual because there are these men always ready to carry out such acts of injustice and cruelty. If it were not for them, far from anyone using violence against the immense masses who are now ill-treated, those who now command their punishment would not venture to sentence them, would not even dare to dream of the sentences they decree with such easy confidence at present. And if it were not for these men, ready to kill or torture anyone at their commander's will, no one would dare to claim, as all the idle landowners claim with such assurance, that a piece of land, surrounded by peasants, who are in wretchedness from want of land, is the property of a man who does not cultivate it, or that stores of corn taken by swindling from the peasants ought to remain untouched in the midst of a population dying of hunger because the merchants must make their profit. If it were not for these servile instruments at the disposal of the authorities, it could never have entered the head of the landowner to rob the peasants of the forest they had tended, nor of the officials to think they are entitled to their salaries, taken from the famishing people, the price of their oppression; least of all could anyone dream of killing or exiling men for exposing falsehood and telling the truth. All this can only be done because the authorities are confidently assured that they have always these servile tools at hand, ready to carry all their demands into effect by means of torture and murder.
Ведь все те несправедливости и жестокости, вошедшие в обычай существующей жизни, вошли в обычай только потому, что есть эти люди, всегда готовые поддерживать эти несправедливости и жестокости. Ведь если бы не было этих людей, то не только некому было бы насиловать все эти огромные массы насилуемых людей, но распоряжающиеся никогда и не решились бы не только предписывать, но не смели бы и мечтать о том, что они теперь с уверенностью предписывают. Ведь если бы не было этих людей, готовых по воле тех, кому они подчиняются, истязать, убивать того, кого велят, никто никогда не решился бы утверждать то, что с уверенностью утверждают все неработающие землевладельцы, а именно, что земля, окружающая мрущих от безземелья крестьян, есть собственность человека, не работающего на ней, и что мошеннически собранные хлебные запасы должны храниться в целости среди умирающего с голода населения, потому что купцу нужны барыши и т. п. Не будь этих людей, готовых по воле начальства истязать и убивать всякого, кого велят, не могло бы никогда прийти в голову помещику отнять у мужиков лес, ими выращенный, и чиновникам считать законным получение своих жалований, собираемых с голодного народа за то, что они угнетают его, не говоря уже о том, чтобы казнить, или запирать, или изгонять людей за то, что они опровергают ложь и проповедуют истину. Ведь всё это требуется и делается только потому, что все эти начальствующие люди несомненно уверены, что у них всегда под руками покорные люди, готовые привести всякие их требования в исполнение посредством истязаний и убийств.
All the deeds of violence of tyrants from Napoleon to the lowest commander of a company who fires upon a crowd, can only be explained by the intoxicating effect of their absolute power over these slaves. All force, therefore, rests on these men, who carry out the deeds of violence with their own hands, the men who serve in the police or the army, especially the army, for the police only venture to do their work because the army is at their back.
Ведь только оттого совершаются такие дела, как те, которые делали все тираны от Наполеона до последнего ротного командира, стреляющего в толпу, что их одуряет стоящая за ними власть из покорных людей, готовых исполнять всё, что им прикажут. Вся сила, стало быть, в людях, исполняющих своими руками дела насилия, в людях, служащих в полиции, в солдатах, преимущественно в солдатах, потому что полиция только тогда совершает свои дела, когда за нею стоят войска.
What, then, has brought these masses of honest men, on whom the whole thing depends, who gain nothing by it, and who have to do these atrocious deeds with their own hands, what has brought them to accept the amazing delusion that the existing order, unprofitable, ruinous, and fatal as it is for them, is the order which ought to exist?
Так что же привело этих-то, не имеющих от этого никакой выгоды, принужденных своими руками делать все эти страшные дела, добрых людей, от которых зависит всё дело, что привело этих добрых людей в то удивительное заблуждение, при котором они уверились, что существующий невыгодный, губительный и мучительный для них порядок и есть тот самый порядок, который и должен существовать?
Who has led them into this amazing delusion?
Кто ввел их в это удивительное заблуждение?
They can never have persuaded themselves that they ought to do what is against their conscience, and also the source of misery and ruin for themselves, and all their class, who make up nine-tenths of the population.
Не сами же они уверили себя в том, что им нужно делать то, что не только мучительно, невыгодно и губительно для них и для всего их сословия, составляющего 0,9 всего населения, но и противно их совести.
"How can you kill people, when it is written in God's commandment: 'Thou shalt not kill'?" I have often inquired of different soldiers. And I always drove them to embarrassment and confusion by reminding them of what they did not want to think about. They knew they were bound by the law of God, "Thou shalt not kill," and knew too that they were bound by their duty as soldiers, but had never reflected on the contradiction between these duties. The drift of the timid answers I received to this question was always approximately this: that killing in war and executing criminals by command of the government are not included in the general prohibition of murder. But when I said this distinction was not made in the law of God, and reminded them of the Christian duty of fraternity, forgiveness of injuries, and love, which could not be reconciled with murder, the peasants usually agreed, but in their turn began to ask me questions. "How does it happen," they inquired, "that the government [which according to their ideas cannot do wrong] sends the army to war and orders criminals to be executed." When I answered that the government does wrong in giving such orders, the peasants fell into still greater confusion, and either broke off the conversation or else got angry with me.
Как же ты будешь убивать людей, когда в законе божьем сказано: не убий? — много раз спрашивал я у различных солдат и всегда приводил этим вопрошаемого, напоминая ему то, о чем он хотел бы не думать, в неловкое и смущенное положение. Он знал, что есть обязательный закон бога: не убий, и знал, что есть обязательная военная служба, но никогда не думал, что тут есть противоречие. Смысл робких ответов, которые я получал на этот вопрос, состоял всегда приблизительно в том, что убийство на войне и казнь преступников по распоряжению правительства не включается в общее запрещение убийств. Но когда я говорил, что такого ограничения не сделано в божьем законе, и упоминал об обязательном для всех христианском учении братства, прощения обид, любви, которые никак не могли согласоваться с убийством, люди из народа обыкновенно соглашались, но уже с своей стороны задавали мне вопрос: каким же образом делается то, спрашивали они, что правительство, которое, по их понятиям, не может ошибаться, распоряжается, когда нужно, войсками, посылая их на войну, и казнями преступников? Когда же я отвечал на это, что правительство, распоряжаясь такими делами, поступает неправильно, собеседник приходил в еще большее смущение и либо прекращал разговор, либо раздражался на меня.
"They must have found a law for it. The archbishops know as much about it as we do, I should hope," a Russian soldier once observed to me. And in saying this the soldier obviously set his mind at rest, in the full conviction that his spiritual guides had found a law which authorized his ancestors, and the tzars and their descendants, and millions of men, to serve as he was doing himself, and that the question I had put him was a kind of hoax or conundrum on my part.
«Стало быть, нашли такой закон. Я, чай, архиереи не хуже нашего знают», — сказал мне на это один русский солдат. И, сказав это, солдат, очевидно, почувствовал себя успокоенным, вполне уверенный, что руководители его нашли закон, тот самый, по которому служили его предки, служат цари, наследники царей и миллионы людей и служит он сам, и что то, что я ему говорил, была какая-нибудь хитрость или тонкость вроде загадки.
Everyone in our Christian society knows, either by tradition or by revelation or by the voice of conscience, that murder is one of the most fearful crimes a man can commit, as the Gospel tells us, and that the sin of murder cannot be limited to certain persons, that is, murder cannot be a sin for some and not a sin for others. Everyone knows that if murder is a sin, it is always a sin, whoever are the victims murdered, just like the sin of adultery, theft, or any other. At the same time from their childhood up men see that murder is not only permitted, but even sanctioned by the blessing of those whom they are accustomed to regard as their divinely appointed spiritual guides, and see their secular leaders with calm assurance organizing murder, proud to wear murderous arms, and demanding of others in the name of the laws of the country, and even of God, that they should take part in murder. Men see that there is some inconsistency here, but not being able to analyze it, involuntarily assume that this apparent inconsistency is only the result of their ignorance. The very grossness and obviousness of the inconsistency confirms them in this conviction.
Все люди нашего христианского мира знают, несомненно знают и по преданию, и по откровению, и по непререкаемому голосу совести, что убийство есть одно из самых страшных преступлений, которые только может сделать человек, как это и сказано в Евангелии, и что не может быть этот грех убийства ограничен известными людьми, т. е. что одних людей грех убить, а других не грех. Все знают, что если грех убийства — грех, то он грех всегда, независимо от тех людей, над которыми он совершается, как грех прелюбодеяния, воровства и всякий другой, но вместе с тем люди с детства, смолоду видят, что убийство не только признается, но благословляется всеми теми, которых они привыкли почитать своими духовными, от бога поставленными руководителями, видят, что светские руководители их с спокойной уверенностью учреждают убийства, носят на себе, гордясь ими, орудия убийства и от всех требуют, во имя закона гражданского и даже божеского, участия в убийстве. Люди видят, что тут есть какое-то противоречие, и, не будучи в силах распутать его, невольно предполагают, что противоречие это происходит только от их незнания. Самая грубость и очевидность противоречия поддерживает их в этом убеждении.
They cannot imagine that the leaders of civilization, the educated classes, could so confidently preach two such opposed principles as the law of Christ and murder. A simple uncorrupted youth cannot imagine that those who stand so high in his opinion, whom he regards as holy or learned men, could for any object whatever mislead him so shamefully. But this is just what has always been and always is done to him. It is done (1) by instilling, by example and direct instruction, from childhood up, into the working people, who have not time to study moral and religious questions for themselves, the idea that torture and murder are compatible with Christianity, and that for certain objects of state, torture and murder are not only admissible, but ought to be employed; and (2) by instilling into certain of the people, who have either voluntarily enlisted or been taken by compulsion into the army, the idea that the perpetration of murder and torture with their own hands is a sacred duty, and even a glorious exploit, worthy of praise and reward.
Не могут они себе представить, чтобы просветители их, ученые люди, могли с такою уверенностью проповедовать два кажущиеся столь противоположными положения: обязанность для людей христианского закона и убийства. Не может себе простой неиспорченный ребенок, а потом юноша представить, чтобы те люди, так высоко стоящие в его мнении, которых он считает или священными, или учеными, для каких бы то ни было целей могли бы так бессовестно обманывать его. А это-то самое и сделано и, не переставая, делается над ним. Делается, во-1-х, тем, что всем рабочим людям, не имеющим времени самим разбирать нравственные и религиозные вопросы, с детства и до старости, примером и прямым поучением внушается, что истязания и убийства совместимы с христианством и что для известных государственных целей не только могут быть допущены, но и должны быть употребляемы истязания и убийства; во-2-х, тем, что некоторым из них, отобранным по набору, по воинской повинности или найму, внушается, что совершение своими руками истязаний и убийств составляет священную обязанность и даже доблестный, достойный похвал и вознаграждений поступок.
The general delusion is diffused among all people by means of the catechisms or books, which nowadays replace them, in use for the compulsory education of children. In them it is stated that violence, that is, imprisonment and execution, as well as murder in civil or foreign war in the defense and maintenance of the existing state organization (whatever that may be, absolute or limited monarchy, convention, consulate, empire of this or that Napoleon or Boulanger, constitutional monarchy, commune or republic) is absolutely lawful and not opposed to morality and Christianity.
Общий обман, распространенный на всех людей, состоит в том, что во всех катехизисах или заменивших их книгах, служащих теперь обязательному обучению детей, сказано, что насилие, т. е. истязание, заключения и казни, равно как и убийства на междоусобной или внешней войне для поддержания и защиты существующего государственного устройства (какое бы оно ни было, самодержавное, монархическое, конвент, консульство, империя того или другого Наполеона или Буланже, конституционная монархия, коммуна или республика), совершенно законны и не противоречат ни нравственности, ни христианству.
This is stated in all catechisms or books used in schools. And men are so thoroughly persuaded of it that they grow up, live and die in that conviction without once entertaining a doubt about it.
Во всех катехизисах или книгах, употребляемых в школах, сказано это. И люди так уверяются в этом, что вырастают, живут и умирают в этом убеждении, ни разу не усомнившись в нем.
This is one form of deception, the general deception instilled into everyone, but there is another special deception practiced upon the soldiers or police who are picked out by one means or another to do the torturing and murdering necessary to defend and maintain the existing RÉGIME.
Это один обман — общий, обман, производимый над всеми людьми; другой есть обман частный, производимый над отобранными тем или другим способом солдатами или полицейскими, исполняющими нужные для поддержания и защиты существующего строя истязания и убийства.
In all military instructions there appears in one form or another what is expressed in the Russian military code in the following words:
Во всех военных уставах сказано теми или другими словами то, что сказано в русском военном уставе следующими словами (§ 87): Точно и беспрекословно исполнять приказания начальства значит: полученное от начальства приказание в точности исполнить, не рассуждая о том, хорошо оно или нет и возможно ли его исполнить.
ARTICLE 87. To carry out exactly and without comment the orders of a superior officer means: to carry out an order received from a superior officer exactly without considering whether it is good or not, and whether it is possible to carry it out. The superior officer is responsible for the consequences of the order he gives.
Сам начальник отвечает за последствия отданного им приказания. (§ 88).
ARTICLE 88. The subordinate ought never to refuse to carry out the orders of a superior officer except when he sees clearly that in carrying out his superior officer's command, he breaks [the law of God, one involuntarily expects; not at all] HIS OATH OF FIDELITY AND ALLEGIANCE TO THE TZAR.
Подчиненный не должен исполнять приказания начальника только в том случае, когда он ясно видит, что, исполняя приказание начальника, он... — невольно думаешь, что будет сказано: когда ясно видит, что, исполняя приказание начальника, он нарушает закон бога.