It is here said that the man who is a soldier can and ought to carry out all the orders of his superior without exception. And as these orders for the most part involve murder, it follows that he ought to break all the laws of God and man. The one law he may not break is that of fidelity and allegiance to the man who happens at a given moment to be in power.
Ничуть не бывало: если он ясно видит, что нарушает присягу, и верность, и службу государю. Сказано, что человек, будучи солдатом, может и должен без исключения совершать все приказания начальника, состоящие для солдата преимущественно в убийстве, и, следовательно, нарушать все законы божеские и человеческие, но только не свою верность и службу тому, кто в данный момент случайно находится в обладании властью.
Precisely the same thing is said in other words in all codes of military instruction. And it could not be otherwise, since the whole power of the army and the state is based in reality on this delusive emancipation of men from their duty to God and their conscience, and the substitution of duty to their superior officer for all other duties.
Так это сказано в русском военном уставе и точно то же, хотя и другими словами, сказано во всех военных уставах, как оно и не может быть иначе, потому что в сущности на этом обмане освобождения людей от повиновения богу или своей совести и замене этого повиновения повиновением случайному начальнику основано всё могущество войска и государства.
This, then, is the foundation of the belief of the lower classes that the existing RÉGIME so fatal for them is the RÉGIME which ought to exist, and which they ought therefore to support even by torture and murder.
Так вот на чем основывается та странная уверенность низших сословий в том, что существующий губительный для них порядок есть тот самый, который и должен быть, и что потому они должны истязаниями и убийствами поддерживать его.
This belief is founded on a conscious deception practiced on them by the higher classes.
Уверенность эта основывается на сознательном обмане, совершаемом над ними высшими сословиями.
And it cannot be otherwise. To compel the lower classes, which are more numerous, to oppress and ill treat themselves, even at the cost of actions opposed to their conscience, it was necessary to deceive them. And it has been done accordingly.
Оно и не может быть иначе. Для того, чтобы заставить низшие, самые многочисленные классы людей угнетать и мучить самих себя, совершая при этом поступки, противные своей совести, необходимо было обмануть эти низшие, самые многочисленные классы. Так оно и сделано.
Not many days ago I saw once more this shameless deception being openly practiced, and once more I marveled that it could be practiced so easily and impudently.
На днях я опять видел открытое совершение этого бесстыдного обмана и опять удивлялся на то, как беспрепятственно и нагло совершается он.
At the beginning of November, as I was passing through Toula, I saw once again at the gates of the Zemsky Courthouse the crowd of peasants I had so often seen before, and heard the drunken shouts of the men mingled with the pitiful lamentations of their wives and mothers. It was the recruiting session.
В начале ноября, проезжая по Туле, я увидал опять у ворот дома земской управы знакомую мне густую толпу народа, из которой слышались вместе пьяные голоса и жалостный вой матерей и жен. Это был рекрутский набор.
I can never pass by the spectacle. It attracts me by a kind of fascination of repulsion. I again went into the crowd, took my stand among the peasants, looked about and asked questions. And once again I was amazed that this hideous crime can be perpetrated so easily in broad daylight and in the midst of a large town.
Как и всегда, я не мог проехать мимо этого зрелища; оно притягивает меня к себе какими-то злыми чарами. Я опять вошел в толпу, стоял, смотрел, расспрашивал и удивлялся на ту беспрепятственность, с которою совершается это ужаснейшее преступление среди бела дня и большого города.
As the custom is every year, in all the villages and hamlets of the one hundred millions of Russians, on the 1st of November, the village elders had assembled the young men inscribed on the lists, often their own sons among them, and had brought them to the town.
Как и все прежние года, во всех селах и деревнях 100-миллионной России к 1-му ноября старосты отобрали по спискам назначенных ребят, часто своих сыновей, и повезли их в город.
On the road the recruits have been drinking without intermission, unchecked by the elders, who feel that going on such an insane errand, abandoning their wives and mothers and renouncing all they hold sacred in order to become a senseless instrument of destruction, would be too agonizing if they were not stupefied with spirits.
Дорогой шло безудержное пьянство, в котором старшие не мешали рекрутам, чувствуя, что идти на такое безумное дело, на которое они шли, бросая жен, матерей, отрекаясь от всего святого только для того, чтобы сделаться чьими-то бессмысленными орудиями убийства, слишком мучительно, если не одурманить себя вином.
And so they have come, drinking, swearing, singing, fighting and scuffling with one another. They have spent the night in taverns. In the morning they have slept off their drunkenness and have gathered together at the Zemsky Court-house.
И вот они ехали, пьянствовали, ругались, пели, дрались, уродовали себя. Ночь они провели на постоялых дворах. Утром опять опохмелились и собрались у земской управы.
Some of them, in new sheepskin pelisses, with knitted scarves round their necks, their eyes swollen from drinking, are shouting wildly to one another to show their courage; others, crowded near the door, are quietly and mournfully waiting their turn, between their weeping wives and mothers (I had chanced upon the day of the actual enrolling, that is, the examination of those whose names are on the list); others meantime were crowding into the hall of the recruiting office.
Одна часть их в новых полушубках, в вязаных шарфах на шеях, с влажными пьяными глазами или с дикими подбадривающими себя криками, или тихие и унылые толкутся около ворот между заплаканными матерями и женами, дожидаясь очереди (я застал тот день, в который шел самый прием, т. е. осмотр назначенных в ставку) ; другая часть в это время толпится в прихожей присутствия.
Inside the office the work was going on rapidly. The door is opened and the guard calls Piotr Sidorov. Piotr Sidorov starts, crosses himself, and goes into a little room with a glass door, where the conscripts undress. A comrade of Piotr Sidorov's, who has just been passed for service, and come naked out of the revision office, is dressing hurriedly, his teeth chattering. Sidorov has already heard the news, and can see from his face too that he has been taken. He wants to ask him questions, but they hurry him and tell him to make haste and undress. He throws off his pelisse, slips his boots off his feet, takes off his waistcoat and draws his shirt over his head, and naked, trembling all over, and exhaling an odor of tobacco, spirits, and sweat, goes into the revision office, not knowing what to do with his brawny bare arms.
В присутствии же идет спешная работа. Отворяется дверь, и сторож вызывает Петра Сидорова. Петр Сидоров вздрагивает, крестится и входит в маленькую комнатку с стеклянною дверью. В этой комнатке раздеваются призываемые. Только что принятый и вышедший голым из присутствия рекрут, товарищ Петра Сидорова, с дрожащей челюстью торопливо одевается. Петр Сидоров уже слышал и по лицу видит, что тот принят. Петр Сидоров хочет спросить, но его торопят и велят скорее раздеваться. Он скидывает полушубок, нога об ногу сапоги, снимает жилет, перетягивает через голову рубаху и с выступающими ребрами, голый, дрожа телом и издавая запах вина, табаку и пота, босыми ногами входит в присутствие, не зная, куда деть обнаженные жилистые руки.
Directly facing him in the revision office hangs in a great gold frame a portrait of the Tzar in full uniform with decorations, and in the corner a little portrait of Christ in a shirt and a crown of thorns. In the middle of the room is a table covered with green cloth, on which there are papers lying and a three-cornered ornament surmounted by an eagle--the zertzal. Round the table are sitting the revising officers, looking collected and indifferent. One is smoking a cigarette; another is looking through some papers. Directly Sidorov comes in, a guard goes up to him, places him under the measuring frame, raising him under his chin, and straightening his legs.
В присутствии висит прямо на виду в большой золотой раме портрет государя в мундире с лентой и в углу маленький портрет Христа в рубахе и терновом венке. По середине комнаты стоит покрытый зеленым сукном стол, на котором разложены бумаги и стоит треугольная штучка с орлом, называемая зерцало. Вокруг стола сидят с уверенным, спокойным видом начальники. Один курит, другой перелистывает бумаги. Как только Сидоров вошел, к нему подходит сторож, и его ставят под мерку, толкают под подбородок, поправляют его ноги.
The man with the cigarette--he is the doctor--comes up, and without looking at the recruit's face, but somewhere beyond it, feels his body over with an air of disgust, measures him, tests him, tells the guard to open his mouth, tells him to breathe, to speak. Someone notes something down. At last without having once looked him in the face the doctor says, "Right. Next one!" and with a weary air sits down again at the table. The soldiers again hustle and hurry the lad. He somehow gets into his trousers, wraps his feet in rags, puts on his boots, looks for his scarf and cap, and bundles his pelisse under his arm. Then they lead him into the main hall, shutting him off apart from the rest by a bench, behind which all the conscripts who have been passed for service are waiting. Another village lad like himself, but from a distant province, now a soldier armed with a gun with a sharp-pointed bayonet at the end, keeps watch over him, ready to run him through the body if he should think of trying to escape.
Подходит один с папироской — это доктор, и, не глядя в лицо рекрута, а куда-то мимо, гадливо дотрагивается до его тела и меряет, щупает и велит сторожу разевать ему рот, велит дышать, что-то говорить. Кто-то что-то записывает. Наконец, ни разу не взглянув ему в глаза, доктор, говорит: «Годен! Следующего!» и с усталым видом садится опять к столу. Опять солдаты толкают малого, торопят его. Он кое-как, поспешая, натягивает рубаху, не попадая в рукава, кое-как завертывает штаны, портянки, надевает сапоги, ищет шарф, шапку, подхватывает в охапку полушубок, и его выводят в залу, отгораживая его скамьей. За этой скамьей ждут принятые. Такой же, как он, молодой малый из деревни, но из дальней губернии, уже готовый солдат с ружьем, с примкнутым острым штыком караулит его, готовый заколоть его, если бы он вздумал бежать.
Meantime the crowd of fathers, mothers, and wives, hustled by the police, are pressing round the doors to hear whose lad has been taken, whose is let off. One of the rejected comes out and announces that Piotr is taken, and at once a shrill cry is heard from Piotr's young wife, for whom this word "taken" means separation for four or five years, the life of a soldier's wife as a servant, often a prostitute.
Между тем толпа отцов, матерей, жен, толкаемая городовыми, жмется у ворот, узнавая, чей принят, чей нет. Выходит один забракованный и объявляет, что Петруху приняли, и раздается взвизг Петрухиной молодайки, для которой это слово: «принят», значит разлука на 4—5 лет, жизнь солдатки в кухарках, в распутстве.
But here comes a man along the street with flowing hair and in a peculiar dress, who gets out of his droskhy and goes into the Zemsky Court-house. The police clear a way for him through the crowd. It is the "reverend father" come to administer the oath. And this "father," who has been persuaded that he is specially and exclusively devoted to the service of Christ, and who, for the most part, does not himself see the deception in which he lives, goes into the hall where the conscripts are waiting. He throws round him a kind of curtain of brocade, pulls his long hair out over it, opens the very Gospel in which swearing is forbidden, takes the cross, the very cross on which Christ was crucified because he would not do what this false servant of his is telling men to do, and puts them on the lectern. And all these unhappy, defenseless, and deluded lads repeat after him the lie, which he utters with the assurance of familiarity.
Но вот по улице проехал человек с длинными волосами и в особенном, отличающемся от всех наряде и, сойдя с дрожек, подходит к дому земской управы. Городовые расчищают ему дорогу между толпою. «Приехал «батюшка» приводить к присяге». И вот этот батюшка, которого уверили, что он особенный, исключительный служитель Христа, большей частью не видящий сам того обмана, под которым он находится, входит в комнату, где ждут принятые, надевает занавеску парчовую, выпростывая из-за нее длинные волосы, открывает то самое Евангелие, в котором запрещена клятва, берет крест, тот самый крест, на котором был распят Христос за то, что он не делал того, что велит делать этот мнимый его служитель, кладет их на аналой, и все эти несчастные, беззащитные и обманутые ребята повторяют за ним ту ложь, которую он смело и привычно произносит.
He reads and they repeat after him:
Он читает, а они повторяют: обещаюсь и клянусь всемогущим богом пред святым его Евангелием... и т. д. защищать, т. е. убивать всех тех, кого мне велят, и делать всё то, что мне велят те люди, которых я не знаю и которым я нужен только на то, чтобы совершать те злодеяния, которыми они держатся в своем положении и которыми угнетают моих братьев.
"I promise and swear by Almighty God upon his holy Gospel," etc., "to defend," etc., and that is, to murder anyone I am told to, and to do everything I am told by men I know nothing of, and who care nothing for me except as an instrument for perpetrating the crimes by which they are kept in their position of power, and my brothers in their condition of misery. All the conscripts repeat these ferocious words without thinking. And then the so-called "father" goes away with a sense of having correctly and conscientiously done his duty. And all these poor deluded lads believe that these nonsensical and incomprehensible words which they have just uttered set them free for the whole time of their service from their duties as men, and lay upon them fresh and more binding duties as soldiers.
Все принятые ребята бессмысленно повторяют эти дикие слова, и так называемый «батюшка» уезжает с сознанием того, что он правильно и добросовестно исполнил свой долг, а все эти обманутые ребята считают, что те нелепые, не понятные им слова, которые они только что произнесли, теперь, на всё время их солдатства, освободили их от их человеческих обязанностей и связали их новыми, более обязательными солдатскими обязанностями.
And this crime is perpetrated publicly and no one cries out to the deceiving and the deceived: "Think what you are doing; this is the basest, falsest lie, by which not bodies only, but souls too, are destroyed."
И дело это совершается публично, и никто не крикнет обманывающим и обманутым: опомнитесь и разойдитесь, ведь это всё самая гнусная и коварная ложь, которая губит не только ваши тела, но и души.
No one does this. On the contrary, when all have been enrolled, and they are to be let out again, the military officer goes with a confident and majestic air into the hall where the drunken, cheated lads are shut up, and cries in a bold, military voice: "Your health, my lads! I congratulate you on 'serving the Tzar!'" And they, poor fellows (someone has given them a hint beforehand), mutter awkwardly, their voices thick with drink, something to the effect that they are glad.
Никто не делает этого; напротив, когда всех приняли и надо выпускать их, как бы в насмешку им, воинский начальник с самоуверенными, величественными приемами входит в залу, где заперты обманутые, пьяные ребята, и смело по-военному кричит им: Здорово ребята! Поздравляю с «царской службой». И они бедные (уже кто-то научил их) лопочат что-то непривычным, полупьяным языком, вроде того, что они этому рады.
Meantime the crowd of fathers, mothers, and wives is standing at the doors waiting. The women keep their tearful eyes fixed on the doors. They open at last, and out come the conscripts, unsteady, but trying to put a good face on it. Here are Piotr and Vania and Makar trying not to look their dear ones in the face. Nothing is heard but the wailing of the wives and mothers. Some of the lads embrace them and weep with them, others make a show of courage, and others try to comfort them.
Между тем толпа отцов, матерей, жен стоит у дверей и ждет. Женщины заплаканными, остановившимися глазами смотрят на дверь. И вот она отворяется, и выходят, шатаясь и кружась, принятые рекрута: и Петруха, и Ванюха, и Макар, стараясь не смотреть на своих и не видеть их. Раздается вой матерей и жен. Одни обнимаются и плачут, другие храбрятся, третьи утешают.
The wives and mothers, knowing that they will be left for three, four, or five years without their breadwinners, weep and rehearse their woes aloud. The fathers say little. They only utter a clucking sound with their tongues and sigh mournfully, knowing that they will see no more of the steady lads they have reared and trained to help them, that they will come back not the same quiet hard-working laborers, but for the most part conceited and demoralized, unfitted for their simple life.
Матери, жены, зная, что они теперь на три, четыре, пять лет остались сиротами без кормильца, воют и наголос причитают. Отцы мало говорят, а только с сожалением чмокают языками и вздыхают, зная, что теперь уж не видать им выхоженных ими и выученных помощников, а вернутся к ним уж не те смирные, работающие земледельцы, какими они были, а большей частью уже развращенные, отвыкшие от простой жизни щеголи-солдаты.
And then all the crowd get into their sledges again and move away down the street to the taverns and pot-houses, and louder than ever sounds the medley of singing and sobbing, drunken shouts, and the wailing of the wives and mothers, the sounds of the accordeon and oaths. They all turn into the taverns, whose revenues go to the government, and the drinking bout begins, which stifles their sense of the wrong which is being done them.
И вот вся толпа рассаживается по саням и трогается вниз по улице к постоялым дворам и трактирам, и еще громче раздаются вместе, перебивая друг друга, песни, рыдания, пьяные крики, причитания матерей и жен, звуки гармонии и ругательства. Все отправляются в кабаки, трактиры, доход с которых поступает правительству, и идет пьянство, заглушающее в них чувствуемое сознание беззаконности того, что делается над ними.
For two or three weeks they go on living at home, and most of that time they are "jaunting," that is, drinking.
Две-три недели они живут дома и большею частью гуляют, т. е. пьянствуют.
On a fixed day they collect them, drive them together like a flock of sheep, and begin to train them in the military exercises and drill. Their teachers are fellows like themselves, only deceived and brutalized two or three years sooner. The means of instruction are: deception, stupefaction, blows, and vodka. And before a year has passed these good, intelligent, healthy-minded lads will be as brutal beings as their instructors.
В назначенный срок их собирают, сгоняют, как скотину, в одно место и начинают обучать солдатским приемам и учениям. Обучают их этому такие же, как они, но только раньше, года два-три назад, обманутые и одичалые люди. Средства обучения: обманы, одурение, пинки, водка. И не проходит года, как душевноздоровые, умные, добрые ребята, становятся такими же дикими существами, как и их учителя.
"Come, now, suppose your father were arrested and tried to make his escape?" I asked a young soldier.
— Ну, а если арестант — твой отец и бежит? — спросил я у одного молодого солдата. — Могу заколоть штыком, — отвечал он особенным, бессмысленным солдатским голосом.
"I should run him through with my bayonet," he answered with the foolish intonation peculiar to soldiers; "and if he made off, I ought to shoot him," he added, obviously proud of knowing what he must do if his father were escaping.
— А если «удаляется», должòн стрелять, — прибавил он, очевидно гордясь тем, что он знает, что нужно делать, когда отец его станет удаляться.
And when a good-hearted lad has been brought to a state lower than that of a brute, he is just what is wanted by those who use him as an instrument of violence. He is ready; the man has been destroyed and a new instrument of violence has been created. And all this is done every year, every autumn, everywhere, through all Russia in broad daylight in the midst of large towns, where all may see it, and the deception is so clever, so skillful, that though all men know the infamy of it in their hearts, and see all its horrible results, they cannot throw it off and be free.
И вот когда он, добрый молодой человек, доведен до этого состояния, ниже зверя, он таков, какой нужен тем, которые употребляют его как орудие насилия. Он готов: погублен человек, и сделано новое орудие насилия. И всё это совершается каждый год, каждую осень везде, по всей России, среди бела дня и большого города, на виду у всех, и обман так искусен, так хитер, что все видят его, знают в глубине души всю гнусность его, все страшные последствия его и не могут освободиться от него. 3
When one's eyes are opened to this awful deception practiced upon us, one marvels that the teachers of the Christian religion and of morals, the instructors of youth, or even the good-hearted and intelligent parents who are to be found in every society, can teach any kind of morality in a society in which it is openly admitted (it is so admitted, under all governments and all churches) that murder and torture form an indispensable element in the life of all, and that there must always be special men trained to kill their fellows, and that any one of us may have to become such a trained assassin.
Когда откроются глаза на этот ужасный, совершаемый над людьми, обман, то удивляешься на то, как могут проповедники религии христианства, нравственности, воспитатели юношества, просто добрые, разумные родители, которые всегда есть в каждом обществе, проповедовать какое бы то ни было учение нравственности среди общества, в котором открыто признается всеми церквами и правительствами, что истязания и убийства составляют необходимое условие жизни всех людей, и что среди всех людей всегда должны находиться особенные люди, готовые убить братьев, и что каждый из нас может быть таким же?
How can children, youths, and people generally be taught any kind of morality--not to speak of teaching in the spirit of Christianity--side by side with the doctrine that murder is necessary for the public weal, and therefore legitimate, and that there are men, of whom each of us may have to be one, whose duty is to murder and torture and commit all sorts of crimes at the will of those who are in possession of authority. If this is so, and one can and ought to murder and torture, there is not, and cannot be, any kind of moral law, but only the law that might is right. And this is just how it is. In reality that is the doctrine--justified to some by the theory of the struggle for existence--which reigns in our society.
Как же учить детей, юношей, вообще просвещать людей, не говоря уже о просвещении в духе христианском, но как учить детей, юношей, вообще людей какой бы то ни было нравственности рядом с учением о том, что убийство необходимо для поддержания общего, следовательно, нашего благосостояния и потому законно, и что есть люди, которыми может быть и каждый из нас, обязанные истязать и убивать своих ближних и совершать всякого рода преступления по воле тех, в руках кого находится власть. Если можно и должно истязать и убивать и совершать всякого рода преступления по воле тех, в руках кого находится власть, то нет и не может быть никакого нравственного учения, а есть только право сильного. Оно так и есть. В сущности такое учение, для некоторых теоретически оправдываемое теорией борьбы за существование, царствует в нашем обществе.
And, indeed, what sort of ethical doctrine could admit the legitimacy of murder for any object whatever? It is as impossible as a theory of mathematics admitting that two is equal to three.
И действительно, какое же может быть нравственное учение, при котором можно допустить убийство для каких бы то ни было целей? Это так же невозможно, как какое бы то ни было математическое учение, при котором можно допустить, что 2 равно 3.
There may be a semblance of mathematics admitting that two is equal to three, but there can be no real science of mathematics. And there can only be a semblance of ethics in which murder in the shape of war and the execution of criminals is allowed, but no true ethics. The recognition of the life of every man as sacred is the first and only basis of all ethics.
Может быть при допущении того, что 2 равно 3, подобие математики, но не может быть никакого действительного математического знания. И при допущении убийства в виде казни, войны, самозащиты, может быть только подобие нравственности, но никакой действительной нравственности. Признание жизни каждого человека священной есть первое и единственное основание всякой нравственности.
The doctrine of an eye for an eye and a tooth for a tooth has been abrogated by Christianity, because it is the justification of immorality, and a mere semblance of equity, and has no real meaning. Life is a value which has no weight nor size, and cannot be compared to any other, and so there is no sense in destroying a life for a life. Besides, every social law aims at the amelioration of man's life. What way, then, can the annihilation of the life of some men ameliorate men's life? Annihilation of life cannot be a means of the amelioration of life; it is a suicidal act.
Учение око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь оттого и отменено христианством, что это учение есть только оправдание безнравственности, есть только подобие справедливости и не имеет никакого смысла. Жизнь есть величина, не имеющая ни веса, ни меры и не могущая быть приравнена никакой другой, и потому уничтожение жизни за жизнь не имеет смысла. Кроме того, всякий закон общественный есть закон, имеющий целью улучшение жизни людей. Каким же образом может уничтожение жизни некоторых людей улучшить жизнь людей? Уничтожение жизни не есть акт улучшения жизни, но акт самоубийства.
To destroy another life for the sake of justice is as though a man, to repair the misfortune of losing one arm, should cut off the other arm for the sake of equity.
Уничтожение чужой жизни для соблюдения справедливости подобно тому, что бы сделал человек, когда для того, чтобы поправить беду, состоящую в том, что он лишился одной руки, он для справедливости отрубил бы себе и другую.
But putting aside the sin of deluding men into regarding the most awful crime as a duty, putting aside the revolting sin of using the name and authority of Christ to sanction what he most condemned, not to speak of the curse on those who cause these "little ones" to offend--how can people who cherish their own way of life, their progress, even from the point of view of their personal security, allow the formation in their midst of an overwhelming force as senseless, cruel, and destructive as every government is organized on the basis of an army? Even the most cruel band of brigands is not so much to be dreaded as such a government.
Но не говоря уже о грехе обмана, при котором самое ужасное преступление представляется людям их обязанностью, не говоря об ужасном грехе употребления имени и авторитета Христа для узаконения наиболее отрицаемого этим Христом дела, как это делается в присяге, не говоря уже о том соблазне, посредством которого губят не только тела, но и души «малых сих», не говоря обо всем этом, как могут люди даже в виду своей личной безопасности допускать то, чтобы образовывалась среди них, людей, дорожащих своими формами жизни, своим прогрессом, эта ужасная, бессмысленная и жестокая и губительная сила, которую составляет всякое организованное правительство, опирающееся на войско? Самая жестокая, ужасная шайка разбойников не так страшна, как страшна такая государственная организация.
The power of every brigand chief is at least so far limited that the men of his band preserve at least some human liberty, and can refuse to commit acts opposed to their conscience. But, owing to the perfection to which the discipline of the army has been brought, there is no limit to check men who form part of a regularly organized government. There are no crimes so revolting that they would not readily be committed by men who form part of a government or army, at the will of anyone (such as Boulanger, Napoleon, or Pougachef) who may chance to be at their head.
Всякий атаман разбойников все-таки ограничен тем, что люди, составляющие его шайку, удерживают хотя долю человеческой свободы и могут воспротивиться совершению противных своей совести дел. Но для людей, составляющих часть правильно организованного правительства с войском, при той дисциплине, до которой оно доведено теперь, для таких людей нет никаких преград. Нет тех ужасающих преступлений, которые не совершили бы люди, составляющие часть правительства, и войска по воле того, кто случайно (Буланже, Пугачев, Наполеон) может стать во главе их.
Often when one sees conscription levies, military drills and maneuvers, police officers with loaded revolvers, and sentinels at their posts with bayonets on their rifles; when one hears for whole days at a time (as I hear it in Hamovniky where I live) the whistle of balls and the dull thud as they fall in the sand; when one sees in the midst of a town where any effort at violence in self-defense is forbidden, where the sale of powder and of chemicals, where furious driving and practicing as a doctor without a diploma, and so on, are not allowed; thousands of disciplined troops, trained to murder, and subject to one man's will; one asks oneself how can people who prize their security quietly allow it, and put up with it? Apart from the immorality and evil effects of it, nothing can possibly be more unsafe. What are people thinking about? I don't mean now Christians, ministers of religion, philanthropists, and moralists, but simply people who value their life, their security, and their comfort. This organization, we know, will work just as well in one man's hands as another's. To-day, let us assume, power is in the hands of a ruler who can be endured, but to-morrow it may be seized by a Biron, an Elizabeth, a Catherine, a Pougachef, a Napoleon I., or a Napoleon III.
Часто, когда видишь не только рекрутские наборы, учения военных, маневры, но городовых с заряженными револьверами, часовых, стоящих с ружьями и налаженными штыками, когда слышишь (как я слышу в Хамовниках, где я живу) целыми днями свист и шлепанье пуль, влипающих в мишень, и видишь среди города, где всякая попытка самоуправства, насилия запрещается, где не разрешается продажа пороха, лекарств, быстрая езда, бездипломное лечение и т. п., видишь в этом же городе тысячи дисциплинированных людей, обучаемых убийству и подчиненных одному человеку, — спрашиваешь себя: да как же те люди, которые дорожат своею безопасностью, могут спокойно допускать и переносить это? Ведь, не говоря о вреде и безнравственности, ничего не может быть опаснее этого. Что же глядят все, не говорю уже христиане, христианские пастыри, все человеколюбцы, моралисты, что глядят все те люди, которые хоть только дорожат своею жизнью, безопасностью, благосостоянием? Ведь организация эта будет действовать всё так же, в чьих бы руках она ни находилась: нынче власть эта, положим, в руках сносного правителя, но завтра ее может захватить Бирон, Елизавета, Екатерина, Пугачев, Наполеон первый, третий.
And the man in authority, endurable to-day, may become a brute to-morrow, or may be succeeded by a mad or imbecile heir, like the King of Bavaria or our Paul I.
Да и тот человек, в руках которого находится власть, нынче еще сносный, завтра может сделаться зверем, или на его место может стать сумасшедший или полусумасшедший его наследник, как баварский король или Павел.
And not only the highest authorities, but all little satraps scattered over everywhere, like so many General Baranovs, governors, police officers even, and commanders of companies, can perpetrate the most awful crimes before there is time for them to be removed from office. And this is what is constantly happening.
Да не только высшие правители: все эти маленькие сатрапы, которые распространены везде, как разные Барановы, полицеймейстеры, даже становые, ротные командиры, урядники могут совершить страшные злодеяния прежде, чем успеют их сменить, как это и бывает беспрестанно.
One involuntarily asks how can men let it go on, not from higher considerations only, but from regard to their own safety?
Невольно спрашиваешь себя: как же допускают это люди, уже не ради высших правительственных соображений, а ради своей безопасности?
The answer to this question is that it is not all people who do tolerate it (some--the greater proportion--deluded and submissive, have no choice and have to tolerate anything). It is tolerated by those who only under such an organization can occupy a position of profit. They tolerate it, because for them the risks of suffering from a foolish or cruel man being at the head of the government or the army are always less than the disadvantages to which they would be exposed by the destruction of the organization itself.
Ответ на этот вопрос тот, что допускают это не все люди (одни — большая часть людей — обманутые и подчиненные, и не могут не допускать чего бы то ни было), а допускают это люди, занимающие только при такой организации выгодное положение в обществе; допускают потому, что для этих людей риск пострадать оттого, что во главе правительства или войска станет безумный или жестокий человек, всегда меньше тех невыгод, которым они подвергнутся в случае уничтожения самой организации.
A judge, a commander of police, a governor, or an officer will keep his position just the same under Boulanger or the republic, under Pougachef or Catherine. He will lose his profitable position for certain, if the existing order of things which secured it to him is destroyed. And so all these people feel no uneasiness as to who is at the head of the organization, they will adapt themselves to anyone; they only dread the downfall of the organization itself, and that is the reason--though often an unconscious one--that they support it.
Судья, полицейский, губернатор, офицер будет занимать свое положение безразлично при Буланже или республике, при Пугачеве или Екатерине. Потеряет же он свое положение наверное, если распадется существующий порядок, который обеспечивает ему его выгодное положение. И потому все эти люди не боятся того, кто станет во главе организации насилия, они подделаются ко всякому, но боятся только уничтожения самой организации и потому всегда, часто даже бессознательно, поддерживают ее.
One often wonders why independent people, who are not forced to do so in any way, the so-called ÉLITE of society, should go into the army in Russia, England, Germany, Austria, and even France, and seek opportunities of becoming murderers. Why do even high-principled parents send their boys to military schools? Why do mothers buy their children toy helmets, guns, and swords as playthings? (The peasant's children never play at soldiers, by the way). Why do good men and even women, who have certainly no interest in war, go into raptures over the various exploits of Skobeloff and others, and vie with one another in glorifying them? Why do men, who are not obliged to do so, and get no fee for it, devote, like the marshals of nobility in Russia, whole months of toil to a business physically disagreeable and morally painful--the enrolling of conscripts? Why do all kings and emperors wear the military uniform? Why do they all hold military reviews, why do they organize maneuvers, distribute rewards to the military, and raise monuments to generals and successful commanders? Why do rich men of independent position consider it an honor to perform a valet's duties in attendance on crowned personages, flattering them and cringing to them and pretending to believe in their peculiar superiority? Why do men who have ceased to believe in the superstitions of the mediaeval Church, and who could not possibly believe in them seriously and consistently, pretend to believe in and give their support to the demoralizing and blasphemous institution of the church? Why is it that not only governments but private persons of the higher classes, try so jealously to maintain the ignorance of the people? Why do they fall with such fury on any effort at breaking down religious superstitions or really enlightening the people? Why do historians, novelists, and poets, who have no hope of gaining anything by their flatteries, make heroes of kings, emperors, and conquerors of past times? Why do men, who call themselves learned, dedicate whole lifetimes to making theories to prove that violence employed by authority against the people is not violence at all, but a special right? One often wonders why a fashionable lady or an artist, who, one would think, would take no interest in political or military questions, should always condemn strikes of working people, and defend war; and should always be found without hesitation opposed to the one, favorable to the other.
Часто удивляешься на то, зачем свободные люди, ничем к этому не принужденные, так называемый цвет общества, поступают в военную службу в России, в Англии, Германии, Австрии, даже Франции и ищут случая стать убийцами! Зачем родители, нравственные люди, отдают детей в заведения, приготовляющие к военному делу? Зачем матери, как любимые игрушки, покупают детям кивера, ружья, шашки? (Дети крестьян никогда не играют в солдаты.) Зачем добрые мужчины и даже женщины, ничем не причастные к военному делу, восторгаются разными подвигами Скобелевых и других и старательно расхваливают их; зачем люди, ничем к этому не принужденные, не получающие за это жалованья, как в России предводители, посвящают целые месяцы усидчивого труда на совершение физически тяжелого и нравственно мучительнейшего дела — приема рекрут? Зачем все императоры, короли ходят в военных нарядах, зачем делают маневры, парады, раздают награды военным, ставят памятники генералам и завоевателям? Зачем люди свободные, богатые считают честью поступить в лакейские должности к коронованным особам, унижаются, льстят им и притворяются в том, что они верят в особенное величие этих лиц? Зачем люди, давно не верующие в средневековые церковные суеверия и не могущие верить в них, серьезно и неуклонно притворяются верующими, поддерживая соблазнительное и кощунственное религиозное учреждение? Зачем с такою ревностью ограждается невежество народа не только правительствами, но людьми свободными из высшего общества? Зачем они с такою яростью нападают на всякую попытку разрушения религиозных суеверий и на истинное просвещение народа? Зачем люди — историки, романисты, поэты, ничего уже не могущие получить за свою лесть, расписывают героями давно умерших императоров, королей или военоначальников? Зачем люди, называющие себя учеными, посвящают целые жизни на составление теорий, по которым выходило бы, что насилие, совершаемое властью над народом, не есть насилие, а какое-то особенное право? Часто удивляешься на то, зачем, с какой стати светской женщине или художнику, казалось бы не интересующимся ни социальными, ни военными вопросами, осуждать стачки рабочих и проповедовать войну, и всегда так определенно нападать на одну сторону и защищать другую?
But one no longer wonders when one realizes that in the higher classes there is an unerring instinct of what tends to maintain and of what tends to destroy the organization by virtue of which they enjoy their privileges. The fashionable lady had certainly not reasoned out that if there were no capitalists and no army to defend them, her husband would have no fortune, and she could not have her entertainments and her ball-dresses. And the artist certainly does not argue that he needs the capitalists and the troops to defend them, so that they may buy his pictures. But instinct, replacing reason in this instance, guides them unerringly. And it is precisely this instinct which leads all men, with few exceptions, to support all the religious, political, and economic institutions which are to their advantage.
Но удивляешься всему этому только до тех пор, пока не поймешь, что делается это только потому, что все люди правящих классов всегда инстинктивно чувствуют, что поддерживает и что разрушает ту организацию, при которой они могут пользоваться теми преимуществами, которыми они пользуются. Светская барыня и не делала рассуждения о том, что если не будет капиталистов и не будет войск, которые защищают их, то у мужа не будет денег, а у нее не будет ее салона и нарядов; и художник не делал такого же рассуждения о том, что капиталисты, защищаемые войсками, нужны ему для того, чтобы было кому покупать его картину; но инстинкт, заменяющий в этом случае рассуждение, безошибочно руководит ими. И точно тот же инстинкт руководит, за малыми исключениями, всеми людьми, поддерживающими все те политические, религиозные, экономические учреждения, которые выгодны для них.