But is it possible that the higher classes support the existing order of things simply because it is to their advantage? Cannot they see that this order of things is essentially irrational, that it is no longer consistent with the stage of moral development attained by people, and with public opinion, and that it is fraught with perils? The governing classes, or at least the good, honest, and intelligent people of them, cannot but suffer from these fundamental inconsistencies, and see the dangers with which they are threatened. And is it possible that all the millions of the lower classes can feel easy in conscience when they commit such obviously evil deeds as torture and murder from fear of punishment? Indeed, it could not be so, neither the former nor the latter could fail to see the irrationality of their conduct, if the complexity of government organization did not obscure the unnatural senselessness of their actions.
Но неужели люди высших сословий могут поддерживать этот порядок вещей только потому, что он им выгоден? Не могут эти люди не видеть того, что этот порядок вещей сам по себе неразумен, не соответствует уже степени сознания людей и даже общественному мнению и исполнен опасностей. Не могут люди правящих классов, — честные, добрые, умные люди из них, не страдать от этих внутренних противоречий и не видеть опасностей, которыми им угрожает этот порядок. И неужели люди низших сословий, все миллионы этих людей могут совершать с спокойным духом все очевидно злые дела, истязания и убийства, к которым их принуждают, только потому, что боятся наказаний? И действительно, этого не могло бы быть, и ни те, ни другие не могли бы не видеть неразумности своей деятельности, если бы особенность государственного устройства не скрывала от тех и других людей всей неестественности и неразумности совершаемых ими дел.
So many instigate, assist, or sanction the commission of every one of these actions that no one who has a hand in them feels himself morally responsible for it.
Неразумность эта скрывается тем, что при совершении каждого из таких дел в нем бывает столько подстрекателей, пособников, попустителей, что ни один из участвующих в деле не чувствует себя в нем нравственно ответственным.
It is the custom among assassins to oblige all the witnesses of a murder to strike the murdered victim, that the responsibility may be divided among as large a number of people as possible. The same principle in different forms is applied under the government organization in the perpetration of the crimes, without which no government organization could exist. Rulers always try to implicate as many citizens as possible in all the crimes committed in their support.
Убийцы заставляют всех присутствующих при убийстве ударить уже убитую жертву, с тем чтобы ответственность распределилась между наибольшим количеством людей. Это самое, сложившись в определенные формы, установилось и в государственном устройстве при совершении всех тех преступлений, без постоянного совершения которых немыслимо никакое государственное устройство. Государственные правители всегда стремятся привлечь наибольшее количество граждан к наибольшему участию во всех совершаемых ими и необходимых для них преступлениях.
Of late this tendency has been expressed in a very obvious manner by the obligation of all citizens to take part in legal processes as jurors, in the army as soldiers, in the local government, or legislative assembly, as electors or members.
В последнее время это особенно ярко выразилось через привлечение граждан в суды в качестве присяжных, в войска в качестве солдат и в местное управление, в законодательное собрание в качестве избирателей и представителей.
Just as in a wicker basket all the ends are so hidden away that it is hard to find them, in the state organization the responsibility for the crimes committed is so hidden away that men will commit the most atrocious acts without seeing their responsibility for them.
Через государственное устройство, в котором, как в сплетенной из прутьев корзине, все концы так спрятаны, что нельзя найти их, ответственность в совершаемых преступлениях так скрывается от людей, что люди, совершая самые ужасные дела, не видят своей ответственности в них.
In ancient times tyrants got credit for the crimes they committed, but in our day the most atrocious infamies, inconceivable under the Neros, are perpetrated and no one gets blamed for them.
В старину за совершение злодейств обвиняли тиранов, но в наше время совершаются самые ужасные, немыслимые при Неронах преступления, и винить некого.
One set of people have suggested, another set have proposed, a third have reported, a fourth have decided, a fifth have confirmed, a sixth have given the order, and a seventh set of men have carried it out. They hang, they flog to death women, old men, and innocent people, as was done recently among us in Russia at the Yuzovsky factory, and is always being done everywhere in Europe and America in the struggle with the anarchists and all other rebels against the existing order; they shoot and hang men by hundreds and thousands, or massacre millions in war, or break men's hearts in solitary confinement, and ruin their souls in the corruption of a soldier's life, and no one is responsible.
Одни потребовали, другие решили, третьи подтвердили, четвертые предложили, пятые доложили, шестые предписали, седьмые исполнили. Убьют, повесят, засекут женщин, стариков, невинных, как у нас в России недавно на Юзовском заводе и как это делается везде в Европе и Америке — в борьбе с анархистами и всякими нарушителями существующего порядка: расстреляют, убьют, повесят сотни, тысячи людей, или, как это делают на войнах, — побьют, погубят миллионы людей, или как это делается постоянно, — губят души людей в одиночных заключениях, в развращенном состоянии солдатства, и никто не виноват.
At the bottom of the social scale soldiers, armed with guns, pistols, and sabers, injure and murder people, and compel men through these means to enter the army, and are absolutely convinced that the responsibility for the actions rests solely on the officers who command them.
На низшей ступени общественной лестницы — солдаты с ружьями, пистолетами, саблями истязают и убивают людей и этими же истязаниями и убийствами заставляют людей поступать в солдаты и вполне уверены, что ответственность за эти поступки снята с них тем начальством, которое предписывает им их поступки.
At the top of the scale--the Tzars, presidents, ministers, and parliaments decree these tortures and murders and military conscription, and are fully convinced that since they are either placed in authority by the grace of God or by the society they govern, which demands such decrees from them, they cannot be held responsible. Between these two extremes are the intermediary personages who superintend the murders and other acts of violence, and are fully convinced that the responsibility is taken off their shoulders partly by their superiors who have given the order, partly by the fact that such orders are expected from them by all who are at the bottom of the scale.
На высшей ступени — цари, президенты, министры, палаты предписывают эти истязания, и убийства, и вербовку в солдаты и вполне уверены в том, что так как они или от бога поставлены на свое место, или то общество, которым они управляют, требует от них того самого, что они предписывают, то они и не могут быть виноваты. В середине между теми и другими находятся промежуточные лица, которые распоряжаются истязаниями и убийствами и вербовкой в солдаты и вполне уверены, что ответственность отчасти снята с них предписаниями свыше, отчасти тем, что этих самых распоряжений требуют от них все, стоящие на низших ступенях.
The authority who gives the orders and the authority who executes them at the two extreme ends of the state organization, meet together like the two ends of a ring; they support and rest on one another and inclose all that lies within the ring.
Власть предписывающая и власть исполняющая, лежащая на двух пределах государственного устройства, сходятся, как два конца, соединенные в кольцо, и одна обусловливает и поддерживает другую и все промежуточные звенья.
Without the conviction that there is a person or persons who will take the whole responsibility of his acts, not one soldier would ever lift a hand to commit a murder or other deed of violence.
Без убеждения в том, что есть то лицо или те лица, которые берут на себя всю ответственность совершаемых дел, не мог бы ни один солдат поднять руки на истязание или убийство.
Without the conviction that it is expected by the whole people not a single king, emperor, president, or parliament would order murders or acts of violence.
Без убеждения в том, что этого требует весь народ, не мог бы никогда ни один император, король, президент, ни одно собрание предписать эти самые истязания и убийства.
Without the conviction that there are persons of a higher grade who will take the responsibility, and people of a lower grade who require such acts for their welfare, not one of the intermediate class would superintend such deeds.
Без убеждения в том, что есть лица, выше его стоящие и берущие на себя ответственность в его поступке, и люди, стоящие ниже его, которые требуют для своего блага исполнения таких дел, не мог бы ни один из людей, находящихся на промежуточных между правителем и солдатом ступенях, совершать те дела, которые он совершает.
The state is so organized that wherever a man is placed in the social scale, his irresponsibility is the same. The higher his grade the more he is under the influence of demands from below, and the less he is controlled by orders from above, and VICE VERSA.
Устройство государственное таково, что, на какой бы ступени общественной лестницы ни находился человек, степень невменяемости его всегда одна и та же: чем выше он стоит на общественной лестнице, тем больше он подлежит воздействию требования распоряжений снизу и тем меньше подлежит воздействию предписаний сверху, и наоборот. Так, в том случае, который был передо мною, каждый из людей, участвовавших в этом деле, находился тем более под воздействием снизу требования распоряжений и тем менее под воздействием приказаний свыше, чем выше было его положение, и наоборот.
All men, then, bound together by state organization, throw the responsibility of their acts on one another, the peasant soldier on the nobleman or merchant who is his officer, and the officer on the nobleman who has been appointed governor, the governor on the nobleman or son of an official who is minister, the minister on the member of the royal family who occupies the post of Tzar, and the Tzar again on all these officials, noblemen, merchants, and peasants. But that is not all. Besides the fact that men get rid of the sense of responsibility for their actions in this way, they lose their moral sense of responsibility also, by the fact that in forming themselves into a state organization they persuade themselves and each other so continually, and so indefatigably, that they are not all equal, but "as the stars apart," that they come to believe it genuinely themselves. Thus some are persuaded that they are not simple people like everyone else, but special people who are to be specially honored. It is instilled into another set of men by every possible means that they are inferior to others, and therefore must submit without a murmur to every order given them by their superiors.
Но мало того, что все люди, связанные государственным устройством, переносят друг на друга ответственность за совершаемые ими дела: крестьянин, взятый в солдаты,— на дворянина или купца, поступившего в офицеры, а офицер — на дворянина, занимающего место губернатора, а губернатор — на сына чиновника или дворянина, занимающею место министра, а министр — на члена царского дома, занимающего место царя, а царь опять на всех этих чиновников, дворян, купцов и крестьян; мало того, что люди этим путем избавляются от сознания ответственности за совершаемые ими дела, они теряют нравственное сознание своей ответственности еще и оттого, что, складываясь в государственное устройство, они так продолжительно, постоянно и напряженно уверяют себя и других в том, что все они не одинаковые люди, а люди, различающиеся между собою, «как звезда от звезды», что начинают искренно верить в это. Так, одних людей они уверяют в том, что они не простые, одинаковые с другими люди, а люди особенные, которые должны быть особенно возвеличиваемы, другим же внушают всеми средствами, что они ниже всех других людей и потому должны безропотно подчиняться тому, что им предписывают высшие.
On this inequality, above all, on the elevation of some and the degradation of others, rests the capacity men have of being blind to the insanity of the existing order of life, and all the cruelty and criminality of the deception practiced by one set of men on another.
На этом-то неравенстве и возвеличении одних людей и уничтожении других и основывается преимущественно та способность людей не видеть неразумия существующего порядка жизни и жестокости и преступности его, и того обмана, который совершают одни и которому подвергаются другие.
Those in whom the idea has been instilled that they are invested with a special supernatural grandeur and consequence, are so intoxicated with a sense of their own imaginary dignity that they cease to feel their responsibility for what they do.
Одни, те, которым внушено, что они облечены особенным, сверхъестественным значением и величием, так опьяняются этим своим воображаемым величием, что перестают уже видеть свою ответственность в совершаемых ими делах; другие люди, те, которым, напротив, внушается то, что они ничтожные существа, долженствующие во всем покоряться высшим, вследствие этого постоянного состояния унижения впадают в странное состояние опьянения подобострастия и под влиянием этого опьянения тоже не видят значения своих поступков и теряют сознание ответственности в них.
While those, on the other hand, in whom the idea is fostered that they are inferior animals, bound to obey their superiors in everything, fall, through this perpetual humiliation, into a strange condition of stupefied servility, and in this stupefied state do not see the significance of their actions and lose all consciousness of responsibility for what they do.
The intermediate class, who obey the orders of their superiors on the one hand and regard themselves as superior beings on the other, are intoxicated by power and stupefied by servility at the same time and so lose the sense of their responsibility.
Серединные же люди, отчасти подчиняясь высшим, отчасти считая себя высшими, подпадают одновременно опьянению и власти и подобострастия и от этого теряют сознание своей ответственности.
One need only glance during a review at the commander-in-chief, intoxicated with self-importance, followed by his retinue, all on magnificent and gayly appareled horses, in splendid uniforms and wearing decorations, and see how they ride to the harmonious and solemn strains of music before the ranks of soldiers, all presenting arms and petrified with servility. One need only glance at this spectacle to understand that at such moments, when they are in a state of the most complete intoxication, commander-in-chief, soldiers, and intermediate officers alike, would be capable of committing crimes of which they would never dream under other conditions.
Стоит только взглянуть при каком-нибудь народе на опьяненного величием высшего начальника, сопутствуемого своим штатом: всё это на великолепных, разубранных лошадях, в особенных мундирах и знаках отличия, когда он под звуки стройной и торжественной трубной музыки проезжает перед фронтом замерших от подобострастия солдат, держащих на караул, — стоит взглянуть на это, чтобы понять, что в эти минуты, находясь в этом высшем состоянии опьянения, одинаково и высший начальник, и солдат, и все средние между ними могут совершить такие поступки, которые они никогда бы не подумали совершить при других условиях.
The intoxication produced by such stimulants as parades, reviews, religious solemnities, and coronations, is, however, an acute and temporary condition; but there are other forms of chronic, permanent intoxication, to which those are liable who have any kind of authority, from that of the Tzar to that of the lowest police officer at the street corner, and also those who are in subjection to authority and in a state of stupefied servility. The latter, like all slaves, always find a justification for their own servility, in ascribing the greatest possible dignity and importance to those they serve.
Но опьянение, испытываемое людьми при таких явлениях, как парады, выходы, церковные торжества, коронации, суть состояния временные и острые, но есть другие — хронические, постоянные состояния опьянения, которые одинаково испытывают и люди, имеющие какую бы то ни было власть, от власти царя до полицейского, стоящего на улице, и люди, подчиняющиеся власти и находящиеся в состоянии опьянения подобострастием, для оправдания этого своего состояния всегда приписывающие, как это проявлялось и проявляется у всех рабов, наибольшее значение и достоинство тем, кому они повинуются.
It is principally through this false idea of inequality, and the intoxication of power and of servility resulting from it, that men associated in a state organization are enabled to commit acts opposed to their conscience without the least scruple or remorse. Under the influence of this intoxication, men imagine themselves no longer simply men as they are, but some special beings--noblemen, merchants, governors, judges, officers, tzars, ministers, or soldiers--no longer bound by ordinary human duties, but by other duties far more weighty--the peculiar duties of a nobleman, merchant, governor, judge, officer, tzar, minister, or soldier.
На этом обмане неравенства людей и вытекающего из него опьянения власти и подобострастия и зиждется преимущественно способность людей, соединенных в государственное устройство, совершать, не испытывая укоров совести, дела, противные ей. Под влиянием такого опьянения — одинаково власти и подобострастия — люди представляются себе и другим уже не тем, что они есть в действительности, — людьми, а особенными, условными существами: дворянами, купцами, губернаторами, судьями, офицерами, царями, министрами, солдатами, подлежащими уже не обыкновенным человеческим обязанностям, а прежде всего и предпочтительно перед человеческими — дворянским, купеческим, губернаторским, судейским, офицерским, царским, министерским, солдатским обязанностям.
Thus the landowner, who claimed the forest, acted as he did only because he fancied himself not a simple man, having the same rights to life as the peasants living beside him and everyone else, but a great landowner, a member of the nobility, and under the influence of the intoxication of power he felt his dignity offended by the peasants' claims. It was only through this feeling that, without considering the consequences that might follow, he sent in a claim to be reinstated in his pretended rights.
Так, помещик, судившийся за лес, сделал то, что он сделал, только потому, что он представлялся себе не простым человеком, который имеет такие же права на жизнь, как и все те люди — крестьяне, живущие с ним рядом, а представлялся себе крупным собственником и членом дворянского сословия, и вследствие этого под влиянием опьянения власти чувствовал себя оскорбленным притязаниями крестьян. Только от этого он, невзирая на те последствия, которые могли возникнуть из его требования, послал прошение о восстановлении своего мнимого права.
In the same way the judges, who wrongfully adjudged the forest to the proprietor, did so simply because they fancied themselves not simply men like everyone else, and so bound to be guided in everything only by what they consider right, but, under the intoxicating influence of power, imagined themselves the representatives of the justice which cannot err; while under the intoxicating influence of servility they imagined themselves bound to carry out to the letter the instructions inscribed in a certain book, the so-called law. In the same way all who take part in such an affair, from the highest representative of authority who signs his assent to the report, from the superintendent presiding at the recruiting sessions, and the priest who deludes the recruits, to the lowest soldier who is ready now to fire on his own brothers, imagine, in the intoxication of power or of servility, that they are some conventional characters. They do not face the question that is presented to them, whether or not they ought to take part in what their conscience judges an evil act, but fancy themselves various conventional personages--one as the Tzar, God's anointed, an exceptional being, called to watch over the happiness of one hundred millions of men; another as the representative of nobility; another as a priest, who has received special grace by his ordination; another as a soldier, bound by his military oath to carry out all he is commanded without reflection.
Точно так же судьи, присудившие неправильно лес помещику, потому только и сделали то, что сделали, что они представляются себе не просто людьми, такими же, как и все другие, и потому обязанными во всех делах руководиться только тем, что они считают правдой, а под опьянением власти представляются себе блюстителями правосудия, которые не могут ошибаться, и под влиянием же опьянения подобострастия представляются себе людьми, обязанными исполнять написанные в известной книге слова, называемые законом. Точно такими же условными лицами, а не тем, что они суть на самом деле, под влиянием опьянения власти или подобострастия, представляются людям и самим себе и все другие участники этого дела от царя, подписавшего согласие на докладе министра и предводителя, набиравшего в рекрутском наборе солдат, и священника, обманывавшего их, до последнего солдата, готовящегося теперь стрелять в своих братьев. Все они сделали то, что сделали, и готовятся делать то, что предстоит им, только потому, что представляются себе и другим не тем, что они суть в действительности, — людьми, перед которыми стоит вопрос: участвовать или не участвовать в дурном, осуждаемом их совестью деле, а представляются себе и другим различными условными лицами: кто — царем-помазанником, особенным существом, призванным к попечению о благе 100 миллионов людей, кто — представителем дворянства, кто — священником, получившим особенную благодать своим посвящением, кто — солдатом, обязанным присягой без рассуждения исполнять всё, что ему прикажут.
Only under the intoxication of the power or the servility of their imagined positions could all these people act as they do.
Только под влиянием опьянения власти и подобострастия, вытекающих из их воображаемых положений, и могли и могут все эти люди делать то, что делают.
Were not they all firmly convinced that their respective vocations of tzar, minister, governor, judge, nobleman, landowner, superintendent, officer, and soldier are something real and important, not one of them would even think without horror and aversion of taking part in what they do now.
Не будь у всех этих людей твердого убеждения в том, что звания царей, министров, губернаторов, судей, дворян, землевладельцев, предводителей, офицеров, солдат суть нечто действительно существующее и очень важное, ни один из этих людей не подумал бы без ужаса и отвращения об участии в таких делах, которые они делают теперь.
The conventional positions, established hundreds of years, recognized for centuries and by everyone, distinguished by special names and dresses, and, moreover, confirmed by every kind of solemnity, have so penetrated into men's minds through their senses, that, forgetting the ordinary conditions of life common to all, they look at themselves and everyone only from this conventional point of view, and are guided in their estimation of their own actions and those of others by this conventional standard.
Условные положения, установленные сотни лет назад, признававшиеся веками и теперь признаваемые всеми окружающими и обозначаемые особенными названиями и особыми нарядами, кроме того подтверждаемые всякого рода торжественностью, воздействием на внешние чувства, до такой степени внушаются людям, что они, забывая обычные и общие всем условия жизни, начинают смотреть на себя и всех людей только с этой условной точки зрения и только этой условной точкой зрения руководствуются в оценке своих и чужих поступков.
Thus we see a man of perfect sanity and ripe age, simply because he is decked out with some fringe, or embroidered keys on his coat tails, or a colored ribbon only fit for some gayly dressed girl, and is told that he is a general, a chamberlain, a knight of the order of St. Andrew, or some similar nonsense, suddenly become self-important, proud, and even happy, or, on the contrary, grow melancholy and unhappy to the point of falling ill, because he has failed to obtain the expected decoration or title. Or what is still more striking, a young man, perfectly sane in every other matter, independent and beyond the fear of want, simply because he has been appointed judicial prosecutor or district commander, separates a poor widow from her little children, and shuts her up in prison, leaving her children uncared for, all because the unhappy woman carried on a secret trade in spirits, and so deprived the revenue of twenty-five rubles, and he does not feel the least pang of remorse. Or what is still more amazing; a man, otherwise sensible and good-hearted, simply because he is given a badge or a uniform to wear, and told that he is a guard or customs officer, is ready to fire on people, and neither he nor those around him regard him as to blame for it, but, on the contrary, would regard him as to blame if he did not fire. To say nothing of judges and juries who condemn men to death, and soldiers who kill men by thousands without the slightest scruple merely because it has been instilled into them that they are not simply men, but jurors, judges, generals, and soldiers.
Так, вполне душевно здоровый и старый уже человек, только оттого, что на него надета какая-нибудь побрякушка или шутовской наряд, ключи на заднице или голубая лента, приличная только для наряжающейся девочки, и ему внушено при этом, что он генерал, камергер, андреевский кавалер или тому подобная глупость, вдруг делается от этого самоуверен, горд и даже счастлив, или, наоборот оттого, что лишается или не получает ожидаемой побрякушки и клички, становится печальным и несчастным, так что даже заболевает. Или, что еще поразительнее, вполне в остальном здоровый душевно, молодой, свободный и даже обеспеченный человек только оттого, что он назвался и его назвали судебным следователем или земским начальником, хватает несчастную вдову от ее малолетних детей и запирает или устраивает ее заключение в тюрьме, оставляя без матери ее детей, и всё это из-за того, что эта несчастная тайно торговала вином и этим лишила казну 25 рублей дохода, и не чувствует при этом ни малейшего раскаяния. Или, что еще удивительнее, в остальном разумный и кроткий человек, только оттого, что на него надета бляха или мундир и ему сказано, что он сторож или таможенный солдат, начинает стрелять пулей в людей, и ни он, ни окружающие не только не считают его в этом виноватым, но считают его виноватым, когда он не стрелял; не говорю уже про судей и присяжных, приговаривающих к казням, и про военных, убивающих тысячи без малейшего раскаяния только потому, что им внушено, что они не просто люди, а присяжные, судьи, генералы, солдаты.
This strange and abnormal condition of men under state organization is usually expressed in the following words: "As a man, I pity him; but as guard, judge, general, governor, tzar, or soldier, it is my duty to kill or torture him." Just as though there were some positions conferred and recognized, which would exonerate us from the obligations laid on each of us by the fact of our common humanity.
Такое постоянное неестественное и странное состояние людей в государственной жизни выражается словами обыкновенно так: «Как человек, я жалею его, но как сторож, судья, генерал, губернатор, царь, солдат я должен убить или истязать его», точно как будто может быть какое-нибудь данное или признанное людьми положение, которое могло бы упразднить обязанности, налагаемые на каждого из нас положением человека.
So, for example, in the case before us, men are going to murder and torture the famishing, and they admit that in the dispute between the peasants and the landowner the peasants are right (all those in command said as much to me). They know that the peasants are wretched, poor, and hungry, and the landowner is rich and inspires no sympathy. Yet they are all going to kill the peasants to secure three thousand rubles for the landowner, only because at that moment they fancy themselves not men but governor, official, general of police, officer, and soldier, respectively, and consider themselves bound to obey, not the eternal demands of the conscience of man, but the casual, temporary demands of their positions as officers or soldiers.
Так, например, в настоящем случае люди едут на убийство и истязание голодных людей и признают, что в споре крестьян с помещиком — крестьяне правы (это говорили мне все начальствующие), знают, что крестьяне несчастны, бедны, голодны; помещик богат и не внушает сочувствия, и все эти люди все-таки едут убивать крестьян для того, чтобы приобрести этим помещику 3000 рублей, только потому, что эти люди воображают себя в эту минуту не людьми, а — кто губернатором, кто чиновником, кто жандармским генералом, кто офицером, кто солдатом, и считают для себя обязательными не вечные требования совести человека, а случайные, временные требования своих офицерских, солдатских положений.
Strange as it may seem, the sole explanation of this astonishing phenomenon is that they are in the condition of the hypnotized, who, they say, feel and act like the creatures they are commanded by the hypnotizer to represent. When, for instance, it is suggested to the hypnotized subject that he is lame, he begins to walk lame, that he is blind, and he cannot see, that he is a wild beast, and he begins to bite. This is the state, not only of those who were going on this expedition, but of all men who fulfill their state and social duties in preference to and in detriment of their human duties.
Как ни странно сказать это, единственное объяснение этого удивительного явления — то, что люди эти находятся в том же состоянии, в котором находятся те загипнотизированные люди, которым, как говорят, приказывают воображать или чувствовать себя в известных условных положениях и действовать так, как бы действовали те существа, которых они изображают; как, например, когда загипнотизированному лицу внушено, что он хромой, и он начинает хромать, слепой, и он не видит, что он зверь, и он начинает кусаться. В таком состоянии находятся не только люди, едущие в этом поезде, но и все люди, исполняющие свои общественные и государственные обязанности предпочтительно и в ущерб человеческим.
The essence of this state is that under the influence of one suggestion they lose the power of criticising their actions, and therefore do, without thinking, everything consistent with the suggestion to which they are led by example, precept, or insinuation.
Сущность этого состояния в том, что люди под влиянием внушенной им одной мысли не в силах обсуживать своих поступков и потому делают, не рассуждая; всё то, что в соответствии с внушенной мыслью предписывается им и на что они наводятся посредством примера, совета или намека.
The difference between those hypnotized by scientific men and those under the influence of the state hypnotism, is that an imaginary position is suggested to the former suddenly by one person in a very brief space of time, and so the hypnotized state appears to us in a striking and surprising form, while the imaginary position suggested by state influence is induced slowly, little by little, imperceptibly from childhood, sometimes during years, or even generations, and not in one person alone but in a whole society.
Разница между загипнотизированными искусственным способом и теми, которые находятся под влиянием государственного внушения, состоит в том, что искусственно загипнотизированным внушено их воображаемое положение вдруг, одним лицом и в самый короткий промежуток времени, и потому внушение это представляется нам в резкой, удивляющей нас форме, тогда как людям, действующим под государственным внушением, их воображаемое положение внушается им исподволь, понемногу, незаметно, с детства, иногда не только годами, но целыми поколениями, и кроме того внушается не одним лицом, а всеми окружающими их.
"But," it will be said, "at all times, in all societies, the majority of persons--all the children, all the women absorbed in the bearing and rearing of the young, all the great mass of the laboring population, who are under the necessity of incessant and fatiguing physical labor, all those of weak character by nature, all those who are abnormally enfeebled intellectually by the effects of nicotine, alcohol, opium, or other intoxicants--are always in a condition of incapacity for independent thought, and are either in subjection to those who are on a higher intellectual level, or else under the influence of family or social traditions, of what is called public opinion, and there is nothing unnatural or incongruous in their subjection."
«Но, — скажут на это, — всегда во всех обществах большинство людей: все дети, все поглощаемые трудом детоношения, рождения и кормления женщины, все огромные массы рабочего народа, поставленные в необходимость напряженной и неустанной физической работы, все от природы слабые духом, все люди ненормальные, с ослабленной духовной деятельностью вследствие отравления никотином, алкоголем и опиумом или других причин, — все эти люди всегда находятся в том положении, что, не имея возможности мыслить самостоятельно, подчиняются или тем людям, которые стоят на более высокой степени разумного сознания, или преданиям семейным или государственным, тому, что называется общественным мнением, и в этом подчинении нет ничего неестественного и противоречивого».
And truly there is nothing unnatural in it, and the tendency of men of small intellectual power to follow the lead of those on a higher level of intelligence is a constant law, and it is owing to it that men can live in societies and on the same principles at all. The minority consciously adopt certain rational principles through their correspondence with reason, while the majority act on the same principles unconsciously because it is required by public opinion.
И действительно, в этом нет ничего неестественного, и способность людей маломыслящих подчиняться указаниям людей, стоящих на высшей степени сознания, есть всегдашнее свойство людей, то свойство, вследствие которого люди, подчиняясь одним и тем же разумным началам, могут жить обществами: одни — меньшинство — сознательно подчиняясь одним и тем же разумным началам, вследствие согласия их с требованиями своего разума; другие — большинство — подчиняясь тем же началам бессознательно только потому, что эти требования стали общественным мнением.
Such subjection to public opinion on the part of the unintellectual does not assume an unnatural character till the public opinion is split into two.
Такое подчинение маломыслящих людей общественному мнению не представляет ничего неестественного до тех пор, пока общественное мнение не раздвояется.
But there are times when a higher truth, revealed at first to a few persons, gradually gains ground till it has taken hold of such a number of persons that the old public opinion, founded on a lower order of truths, begins to totter and the new is ready to take its place, but has not yet been firmly established. It is like the spring, this time of transition, when the old order of ideas has not quite broken up and the new has not quite gained a footing. Men begin to criticise their actions in the light of the new truth, but in the meantime in practice, through inertia and tradition, they continue to follow the principles which once represented the highest point of rational consciousness, but are now in flagrant contradiction with it.
Но бывают времена, когда открывшаяся сначала некоторым людям высшая против прежней степень сознания истины, равномерно переходя от одних к другим, захватывает такое большое количество людей, что прежнее общественное мнение, основанное на низшей степени сознания, начинает колебаться и новое уже готово установиться, но еще не установилось. Бывают такие времена, подобные весне, когда старое общественное мнение еще не разрушилось и новое еще не установилось, когда люди уже начинают обсуживать поступки свои и других людей на основании нового сознания, а между тем в жизни по инерции, по преданию продолжают подчиняться началам, которые только в прежние времена составляли высшую степень разумного сознания, но которые теперь уже находятся в явном противоречии с ним.
Then men are in an abnormal, wavering condition, feeling the necessity of following the new ideal, and yet not bold enough to break with the old-established traditions.
И тогда люди, с одной стороны, чувствуя необходимость подчиниться новому общественному мнению, и, с другой стороны, не решаясь отступать от прежнего, находятся в неестественном, колеблющемся состоянии.
Such is the attitude in regard to the truth of Christianity not only of the men in the Toula train, but of the majority of men of our times, alike of the higher and the lower orders.
И в таком состоянии находятся по отношению к христианским истинам не только люди этого поезда, но и большинство людей нашего времени.
Those of the ruling classes, having no longer any reasonable justification for the profitable positions they occupy, are forced, in order to keep them, to stifle their higher rational faculty of loving, and to persuade themselves that their positions are indispensable. And those of the lower classes, exhausted by toil and brutalized of set purpose, are kept in a permanent deception, practiced deliberately and continuously by the higher classes upon them.
В таком состоянии находятся одинаково и люди высших сословий, пользующиеся исключительно выгодными положениями, и люди низших сословий, беспрекословно повинующиеся тому, что им предписывается. Одни, люди правящих классов, не имея уже разумного объяснения занимаемых ими выгодных положений, поставлены в необходимость для удержания этих положений подавлять в себе высшие, разумные любовные способности и внушать самим себе необходимость своего исключительного положения; другие же, низшие сословия, задавленные трудом и умышленно одуряемые, находятся в постоянном состоянии внушения, неуклонно и постоянно производимом над ними людьми высших классов.
Only in this way can one explain the amazing contradictions with which our life is full, and of which a striking example was presented to me by the expedition I met on the 9th of September; good, peaceful men, known to me personally, going with untroubled tranquillity to perpetrate the most beastly, senseless, and vile of crimes. Had not they some means of stifling their conscience, not one of them would be capable of committing a hundredth part of such a villainy.
Только этим можно объяснить те удивительные явления, которыми наполнена наша жизнь и поразительным образцом которых представились мне те, встреченные мною 9-го сентября, знакомые мне, добрые, смирные люди, которые с спокойным духом ехали на совершение самого зверского, бессмысленного и подлого преступления. Не будь в этих людях каким-либо средством усыплена совесть, ни один человек из них не мог бы сделать одной сотой того, что они собираются сделать, и очень может быть, что и сделают.
It is not that they have not a conscience which forbids them from acting thus, just as, even three or four hundred years ago, when people burnt men at the stake and put them to the rack they had a conscience which prohibited it; the conscience is there, but it has been put to sleep--in those in command by what the psychologists call auto-suggestion; in the soldiers, by the direct conscious hypnotizing exerted by the higher classes.
Не то что в них нет той совести, которая запрещает им делать то, что они собираются делать, как ее, такой совести, не было в людях даже 400, 300, 200, 100 лет тому назад, — сжигавших на кострах, пытавших, засекавших людей; она есть во всех этих людях, но только она усыплена в них; в одних — в начальствующих, в тех, которые находятся в исключительно выгодных положениях, — самовнушением, как называют это психиатры; в других, в исполнителях, в солдатах, — прямым, сознательным внушением, гипнотизацией, производимой высшими классами.
Though asleep, the conscience is there, and in spite of the hypnotism it is already speaking in them, and it may awake.
Совесть усыплена в этих людях, но она есть в них и сквозь то самовнушение и внушение, которое обладает ими, уже говорит в них и вот-вот может пробудиться.
All these men are in a position like that of a man under hypnotism, commanded to do something opposed to everything he regards as good and rational, such as to kill his mother or his child. The hypnotized subject feels himself bound to carry out the suggestion--he thinks he cannot stop--but the nearer he gets to the time and the place of the action, the more the benumbed conscience begins to stir, to resist, and to try to awake. And no one can say beforehand whether he will carry out the suggestion or not; which will gain the upper hand, the rational conscience or the irrational suggestion. It all depends on their relative strength.
Все эти люди находятся в положении подобном тому, в котором находился бы загипнотизированный человек, которому бы было внушено и приказано совершить дело, противное всему тому, что он считает разумным и добрым: убить свою мать или ребенка. Загипнотизированный человек чувствует себя связанным напущенным на него внушением, ему кажется, что он не может остановиться, но вместе с тем, чем ближе он подходит к времени и месту совершения поступка, тем сильнее подымается в нем заглушенный голос совести, и он всё больше и больше начинает упираться, корчиться и хочет пробудиться. И нельзя вперед сказать, сделает ли он, или не сделает внушенный ему поступок, — что возьмет верх: разумное сознание или неразумное внушение. Всё зависит от относительной силы того и другого.
That is just the case with the men in the Toula train and in general with everyone carrying out acts of state violence in our day.
Точно то же совершается теперь и в людях этого поезда и вообще во всех людях, совершающих в наше время государственные насилия и пользующихся ими.