The luxurious expenditure of a single respectable and so-called honorable family, even within the conventional limits, consuming as it does the produce of as many days of labor as would suffice to provide for thousands living in privation near, does more to pervert men's minds than thousands of the violent orgies of coarse tradespeople, officers, and workmen of drunken and debauched habits, who smash up glasses and crockery for amusement.
Одна, степенно ведомая в пределах приличия роскошная жизнь благопристойной, так называемой добродетельной семьи, проедающей, однако, на себя столько рабочих дней, сколько достало бы на прокормление тысяч людей, в нищете живущих рядом с этой семьей, — более развращает людей, чем тысячи неистовых оргий грубых купцов, офицеров, рабочих, предающихся пьянству и разврату, разбивающих для потехи зеркала, посуду и т. п.
One solemn religious procession, one service, one sermon from the altar-steps or the pulpit, in which the preacher does not believe, produces incomparably more evil than thousands of swindling tricks, adulteration of food, and so on.
Одна торжественная процессия, молебствие или проповедь с амвона или кафедры лжи, в которую не верят проповедующие, производит без сравнения более зла, чем тысячи подлогов и фальсификаций пищи и т. п.
We talk of the hypocrisy of the Pharisees. But the hypocrisy of our society far surpasses the comparatively innocent hypocrisy of the Pharisees. They had at least an external religious law, the fulfillment of which hindered them from seeing their obligations to their neighbors. Moreover, these obligations were not nearly so clearly defined in their day. Nowadays we have no such religious law to exonerate us from our duties to our neighbors (I am not speaking now of the coarse and ignorant persons who still fancy their sins can be absolved by confession to a priest or by the absolution of the Pope). On the contrary, the law of the Gospel which we all profess in one form or another directly defines these duties. Besides, the duties which had then been only vaguely and mystically expressed by a few prophets have now been so clearly formulated, have become such truisms, that they are repeated even by schoolboys and journalists. And so it would seem that men of to-day cannot pretend that they do not know these duties.
Говорят о лицемерии фарисеев. Но лицемерие людей нашего времени далеко превосходит невинное сравнительно лицемерие фарисеев. У тех был хоть внешний религиозный закон, из-за исполнения которого они могли не видеть своих обязанностей по отношению своих близких, да и обязанности-то эти были тогда еще неясно указаны; в наше же время, во-первых, нет такого религиозного закона, который освобождал бы людей от их обязанностей к близким, всем без различия (я не считаю тех грубых и глупых людей, которые думают еще и теперь, что таинства или разрешение папы могут разрешать их грехи); напротив, тот евангельский закон, который в том или другом виде мы все исповедуем, прямо указывает на эти обязанности, и кроме того эти самые обязанности, которые тогда в туманных выражениях были высказаны только некоторыми пророками, теперь уже так ясно высказаны, что стали такими труизмами, что их повторяют гимназисты и фельетонисты. И потому людям нашего времени, казалось бы, уж никак нельзя притворяться, что они не знают этих своих обязанностей.
A man of the modern world who profits by the order of things based on violence, and at the same time protests that he loves his neighbor and does not observe what he is doing in his daily life to his neighbor, is like a brigand who has spent his life in robbing men, and who, caught at last, knife in hand, in the very act of striking his shrieking victim, should declare that he had no idea that what he was doing was disagreeable to the man he had robbed and was prepared to murder. Just as this robber and murderer could not deny what was evident to everyone, so it would seem that a man living upon the privations of the oppressed classes cannot persuade himself and others that he desires the welfare of those he plunders, and that he does not know how the advantages he enjoys are obtained.
Люди нашего времени, пользующиеся держащимся насилием порядком вещей и вместе с тем уверяющие, что они очень любят своих ближних и совсем не замечают того, что они всей своей жизнью делают зло этим ближним, подобны человеку, непрестанно грабившему людей, который бы, будучи, наконец, захвачен с поднятым ножом над отчаянным криком зовущей себе на помощь жертвой, уверял бы, что он не знал, что то, что он делал, было неприятно тому, кого он грабил и собирался резать. Ведь как нельзя этому грабителю и убийце отрицать того, что у всех на виду, так точно нельзя, казалось бы, теперь уже и людям нашего времени, живущим насчет страданий угнетенных людей, уверять себя и других, что они желают добра тем людям, которых они, не переставая, грабят, и что они не знали того, каким образом приобретается ими то, чем они пользуются.
It is impossible to convince ourselves that we do not know that there are a hundred thousand men in prison in Russia alone to guarantee the security of our property and tranquillity, and that we do not know of the law tribunals in which we take part, and which, at our initiative, condemn those who have attacked our property or our security to prison, exile, or forced labor, whereby men no worse than those who condemn them are ruined and corrupted; or that we do not know that we only possess all that we do possess because it has been acquired and is defended for us by murder and violence.
Нельзя уж нам уверять, что мы не знали про те 100 тысяч человек в одной России, которые сидят всегда по тюрьмам и каторгам для обеспечения нашей собственности и спокойствия, и что мы не знаем про те суды, в которых мы сами участвуем и которые по нашим прошениям приговаривают покушающихся на нашу собственность и безопасность людей к тюрьмам, ссылкам и каторгам, в которых люди, нисколько не худшие, чем те, которые их судят, гибнут и развращаются; что мы не знали того, что всё, что мы имеем, мы имеем только потому, что это добывается и ограждается для нас убийством и истязаниями.
We cannot pretend that we do not see the armed policeman who marches up and down beneath our windows to guarantee our security while we eat our luxurious dinner, or look at the new piece at the theater, or that we are unaware of the existence of the soldiers who will make their appearance with guns and cartridges directly our property is attacked.
Нельзя нам притворяться, что мы не видим того городового, который с заряженным револьвером ходит перед окнами, защищая нас в то время, как мы едим свой вкусный обед или смотрим новую пьесу, и про тех солдат, которые сейчас же выедут с ружьями и боевыми патронами туда, где будет нарушена наша собственность.
We know very well that we are only allowed to go on eating our dinner, to finish seeing the new play, or to enjoy to the end the ball, the Christmas fete, the promenade, the races or, the hunt, thanks to the policeman's revolver or the soldier's rifle, which will shoot down the famished outcast who has been robbed of his share, and who looks round the corner with covetous eyes at our pleasures, ready to interrupt them instantly, were not the policeman and the soldier there prepared to run up at our first call for help.
Ведь мы знаем, что если мы доедим свой обед, и досмотрим новую пьесу, и довеселимся на бале, на елке, на катанье, скачке или охоте, то только благодаря пуле в револьвере городового и в ружье солдата, которая пробьет голодное брюхо того обделенного, который из-за угла, облизываясь, глядит на наши удовольствия и тотчас же нарушит их, как только уйдет городовой с револьвером или не будет солдата в казармах, готового явиться по нашему первому зову.
And therefore just as a brigand caught in broad daylight in the act cannot persuade us that he did not lift his knife in order to rob his victim of his purse, and had no thought of killing him, we too, it would seem, cannot persuade ourselves or others that the soldiers and policemen around us are not to guard us, but only for defense against foreign foes, and to regulate traffic and fêtes and reviews; we cannot persuade ourselves and others that we do not know that men do not like dying of hunger, bereft of the right to gain their subsistence from the earth on which they live; that they do not like working underground, in the water, or in stifling heat, for ten to fourteen hours a day, at night in factories to manufacture objects for our pleasure. One would imagine it impossible to deny what is so obvious. Yet it is denied.
И потому как человеку, пойманному среди бела дня в грабеже, никак нельзя уверять всех, что он замахнулся на грабимого им человека не затем, чтобы отнять у него его кошелек, и не угрожал зарезать его, так и нам, казалось бы, нельзя уже уверять себя и других, что солдаты и городовые с револьверами находятся около нас совсем не для того, чтобы оберегать нас, а для защиты от внешних врагов, для порядка, для украшения, развлечения и парадов, и что мы и не знали того, что люди не любят умирать от голода, не имея права вырабатывать себе пропитание из земли, на которой они живут, не любят работать под землей, в воде, в пекле, по 10—14 часов в сутки и по ночам на разных фабриках и заводах для изготовления предметов наших удовольствий. Казалось бы, невозможно отрицать того, что так очевидно. А между тем это-то самое и делается.
Still, there are, among the rich, especially among the young, and among women, persons whom I am glad to meet more and more frequently, who, when they are shown in what way and at what cost their pleasures are purchased, do not try to conceal the truth, but hiding their heads in their hands, cry: "Ah! don't speak of that. If it is so, life is impossible." But though there are such sincere people who even though they cannot renounce their fault, at least see it, the vast majority of the men of the modern world have so entered into the parts they play in their hypocrisy that they boldly deny what is staring everyone in the face.
И хотя и есть среди богатых живые люди, каких я, к счастью, встречаю всё чаще и чаще, особенно из молодых и женщин, которые при напоминании о том, как и чем покупаются их удовольствия, не стараясь скрыть истину, схватываются за голову и говорят: «Ах, не говорите об этом. Ведь если так, то жить нельзя»; хотя и есть такие искренние люди, которые, хотя и не могут избавиться от него, видят свой грех, огромное большинство людей нашего времени так вошло в свою роль лицемерия, что уж смело отрицает то, что режет глаза всякому зрячему.
"All that is unjust," they say; "no one forces the people to work for the landowners and manufacturers. That is an affair of free contract. Great properties and fortunes are necessary, because they provide and organize work for the working classes. And labor in the factories and workshops is not at all the terrible thing you make it out to be. Even if there are some abuses in factories, the government and the public are taking steps to obviate them and to make the labor of the factory workers much easier, and even agreeable. The working classes are accustomed to physical labor, and are, so far, fit for nothing else. The poverty of the people is not the result of private property in land, nor of capitalistic oppression, but of other causes: it is the result of the ignorance, brutality, and intemperance of the people. And we men in authority who are striving against this impoverishment of the people by wise legislation, we capitalists who are combating it by the extension of useful inventions, we clergymen by religious instruction, and we liberals by the formation of trades unions, and the diffusion of education, are in this way increasing the prosperity of the people without changing our own positions. We do not want all to be as poor as the poor; we want all to be as rich as the rich. As for the assertion that men are ill treated and murdered to force them to work for the profit of the rich, that is a sophism. The army is only called out against the mob, when the people, in ignorance of their own interests, make disturbances and destroy the tranquillity necessary for the public welfare. In the same way, too, it is necessary to keep in restraint the malefactors for whom the prisons and gallows are established. We ourselves wish to suppress these forms of punishment and are working in that direction."
«Всё это несправедливо, — говорят они: — никто не принуждает народ работать у землевладельцев и на фабриках. Это дело свободного договора. Крупная собственность и капиталы необходимы, потому что организуют работу и дают ее рабочему классу. Работы же на фабриках и заводах совсем не так ужасны, как вы их представляете. И если есть некоторые злоупотребления на фабриках, то правительство и общество принимают меры к тому, чтобы устранить их и сделать труд рабочих еще более легким и даже приятным. Рабочий народ привык к физическим работам и пока ни на что другое не способен. Бедность же народа происходит совсем не от землевладения, не от угнетения капиталистов, а от других причин: она происходит от необразования, грубости, пьянства народа. И мы, правительственные люди, противодействующие этому обеднению мудрым управлением, и мы, капиталисты, противодействующие этому распространением полезных изобретений, мы, духовенство, — религиозным обучением, а мы, либералы, — устройством союзов рабочих, увеличением и распространением образования, этим путем, не изменяя своего положения, увеличиваем благосостояние народа. Мы не хотим, чтобы все были бедны, как бедные, а хотим, чтобы все были богаты, как богатые. То же, что людей будто бы истязают и убивают для того, чтобы заставить их работать на богатых, есть софизм; войска посылаются против народа только тогда, когда народ, не понимая своей выгоды, бунтует и нарушает спокойствие, нужное для всеобщего блага. Так же необходимо и обуздание злодеев, для которых устроены тюрьмы, виселицы, каторги. Мы сами бы желали упразднить их и работаем в этом направлении».
Hypocrisy in our day is supported on two sides: by false religion and by false science. And it has reached such proportions that if we were not living in its midst, we could not believe that men could attain such a pitch of self-deception. Men of the present day have come into such an extraordinary condition, their hearts are so hardened, that seeing they see not, hearing they do not hear, and understand not.
Лицемерие в наше время, поддерживаемое с двух сторон: quasi-религией и quasi-нayкой, дошло до таких размеров, что если бы мы не жили среди него, то нельзя бы было поверить, что люди могут дойти до такой степени самообмана. Люди дошли в наше время до того удивительного положения, что так огрубело сердце их, что они глядят и не видят, слушают и не слышат и не разумеют.
Men have long been living in antagonism to their conscience. If it were not for hypocrisy they could not go on living such a life. This social organization in opposition to their conscience only continues to exist because it is disguised by hypocrisy.
Люди уже давно живут жизнью, противной их сознанию. Если бы не было лицемерия, они не могли бы жить этой жизнью. Этот противный их сознанию строй жизни продолжается только потому, что он прикрыт лицемерием.
And the greater the divergence between actual life and men's conscience, the greater the extension of hypocrisy. But even hypocrisy has its limits. And it seems to me that we have reached those limits in the present day.
И чем больше увеличивается расстояние между действительностью и сознанием людей, тем больше растягивается и лицемерие. Но и лицемерию есть пределы. И мне кажется, что мы в наше время дошли до этого предела.
Every man of the present day with the Christian principles assimilated involuntarily in his conscience, finds himself in precisely the position of a man asleep who dreams that he is obliged to do something which even in his dream he knows he ought not to do. He knows this in the depths of his conscience, and all the same he seems unable to change his position; he cannot stop and cease doing what he ought not to do. And just as in a dream, his position becoming more and more painful, at last reaches such a pitch of intensity that he begins sometimes to doubt the reality of what is passing and makes a moral effort to shake off the nightmare which is oppressing him.
Каждый человек нашего времени с невольно усвоенным им христианским сознанием находится в положении, совершенно подобном положению спящего человека, который видит во сне, что он должен делать то, чего, как он знает это и во сне, он не должен делать. Он знает это в самой глубине своего сознания, и все-таки как будто не может изменить своего положения, не может остановиться и перестать делать то, чего, он знает, ему не должно делать. И, как это бывает во сне, положение его, становясь всё мучительнее и мучительнее, доходит, наконец, до последней степени напряжения, и тогда он начинает сомневаться в действительности того, что представляется ему, и делает усилие сознания, чтобы разорвать то наваждение, которое сковывает его.
This is just the condition of the average man of our Christian society. He feels that all that he does himself and that is done around him is something absurd, hideous, impossible, and opposed to his conscience; he feels that his position is becoming more and more unendurable and reaching a crisis of intensity.
В таком же положении находится средний человек нашего христианского мира. Он чувствует, что всё то, что делается им самим и вокруг него, есть что-то нелепое, безобразное, невозможное и противное его сознанию, чувствует, что положение это становится всё мучительнее и мучительнее и дошло уже до последней степени напряжения.
It is not possible that we modern men, with the Christian sense of human dignity and equality permeating us soul and body, with our need for peaceful association and unity between nations, should really go on living in such a way that every joy, every gratification we have is bought by the sufferings, by the lives of our brother men, and moreover, that we should be every instant within a hair's-breadth of falling on one another, nation against nation, like wild beasts, mercilessly destroying men's lives and labor, only because some benighted diplomatist or ruler says or writes some stupidity to another equally benighted diplomatist or ruler.
Не может этого быть: не может быть того, чтобы мы, люди нашего времени, с нашим вошедшим уже в нашу плоть и кровь христианским сознанием достоинства человека, равенства людей, с нашей потребностью мирного общения и единения народов, действительно жили бы так, чтобы всякая наша радость, всякое удобство оплачивалось бы страданиями, жизнями наших братий и чтобы мы при этом еще всякую минуту были бы на волоске от того, чтобы, как дикие звери, броситься друг на друга, народ на народ, безжалостно истребляя труды и жизни людей только потому, что какой-нибудь заблудший дипломат или правитель скажет или напишет какую-нибудь глупость другому такому же, как он, заблудшему дипломату или правителю.
It is impossible. Yet every man of our day sees that this is so and awaits the calamity. And the situation becomes more and more insupportable.
Не может этого быть. А между тем всякий человек нашего времени видит, что это самое делается и это самое ожидает его. И положение становится всё мучительнее и мучительнее.
And as the man who is dreaming does not believe that what appears to him can be truly the reality and tries to wake up to the actual real world again, so the average man of modern days cannot in the bottom of his heart believe that the awful position in which he is placed and which is growing worse and worse can be the reality, and tries to wake up to a true, real life, as it exists in his conscience.
И как человек во сне не верит тому, чтобы то, что ему представляется действительностью, было бы точно действительностью, и хочет проснуться к другой, настоящей действительности, так точно и средний человек нашего времени не может в глубине души верить тому, чтобы то ужасное положение, в котором он находится и которое становится всё хуже и хуже, было бы действительностью, и хочет проснуться к настоящей действительности, к действительности уже живущего в нем сознания.
And just as the dreamer need only make a moral effort and ask himself, "Isn't it a dream?" and the situation which seemed to him so hopeless will instantly disappear, and he will wake up to peaceful and happy reality, so the man of the modern world need only make a moral effort to doubt the reality presented to him by his own hypocrisy and the general hypocrisy around him, and to ask himself, "Isn't it all a delusion?" and he will at once, like the dreamer awakened, feel himself transported from an imaginary and dreadful world to the true, calm, and happy reality.
И как стоит человеку во сне только сделать усилие сознания и спросить себя: да не сон ли это? для того, чтобы мгновенно разрушилось казавшееся ему таким безнадежным положение и он проснулся бы к спокойной и радостной действительности, точно так же и современному человеку стоит только сделать усилие сознания, усомниться в действительности того, что ему представляет его собственное и окружающее его лицемерие, и спросить себя: да не обман ли это? чтобы он почувствовал себя тотчас же перешедшим так же, как и проснувшийся человек, из воображаемого и страшного мира в настоящую, спокойную и радостную действительность.
And to do this a man need accomplish no great feats or exploits. He need only make a moral effort.
И для этого человеку не нужно делать никаких подвигов и поступков, а нужно сделать только внутреннее усилие сознания. 5
But can a man make this effort?
Но может ли человек сделать это усилие?
According to the existing theory so essential to support hypocrisy, man is not free and cannot change his life.
По существующей и необходимой для лицемерия теории человек не свободен и не может изменить своей жизни.
"Man cannot change his life, because he is not free. He is not free, because all his actions are conditioned by previously existing causes. And whatever the man may do there are always some causes or other through which he does these or those acts, and therefore man cannot be free and change his life," say the champions of the metaphysics of hypocrisy. And they would be perfectly right if man were a creature without conscience and incapable of moving toward the truth; that is to say, if after recognizing a new truth, man always remained at the same stage of moral development. But man is a creature with a conscience and capable of attaining a higher and higher degree of truth. And therefore even if man is not free as regards performing these or those acts because there exists a previous cause for every act, the very causes of his acts, consisting as they do for the man of conscience of the recognition of this or that truth, are within his own control.
«Человек не может изменить своей жизни, потому что он не свободен; не свободен же он потому, что все поступки его обусловлены предшествующими причинами. И что бы ни делал человек, существуют всегда те или другие причины, по которым человек совершил те или другие поступки, и потому человек не может быть свободен и изменять сам свою жизнь», — говорят защитники метафизики лицемерия. И они были бы совершенно правы, если бы человек был существо бессознательное и неподвижное по отношению истины, т. е., раз познав истину, всегда бы оставался на одной и той же степени познания ее. Но человек — существо сознательное и познающее всё большую и большую степень истины, и потому, если человек и не свободен в совершении тех или других поступков, потому что для каждого поступка существует причина, самые причины этих поступков, заключающиеся для сознательного человека в том, что он признает ту или другую истину достаточной причиной поступка, находятся во власти человека.
So that though man may not be free as regards the performance of his actions, he is free as regards the foundation on which they are performed. Just as the mechanician who is not free to modify the movement of his locomotive when it is in motion, is free to regulate the machine beforehand so as to determine what the movement is to be.
Так что человек, не свободный в совершении тех или других поступков, свободен в том, на основании чего совершаются поступки. Вроде того как машинист на паровозе, не свободный в том, чтобы изменить уже совершившееся или совершающееся движение паровоза, свободен в том, чтобы вперед определить его будущие движения..
Whatever the conscious man does, he acts just as he does, and not otherwise, only because he recognizes that to act as he is acting is in accord with the truth, or because he has recognized it at some previous time, and is now only through inertia, through habit, acting in accordance with his previous recognition of truth.
Что бы ни делал сознательный человек, он поступает так, а не иначе, только потому, что он или теперь признает, что истина в том, что должно поступать так, как он поступает, или потому, что он когда-то прежде признал это, теперь же только по инерции, по привычке поступает так, как он это признал должным прежде.
In any case, the cause of his action is not to be found in any given previous fact, but in the consciousness of a given relation to truth, and the consequent recognition of this or that fact as a sufficient basis for action.
В том или другом случае причиной его поступка было не известное явление, а признание известного положения истиной и вследствие того признание того или другого явления достаточной причиной поступка.
Whether a man eats or does not eat, works or rests, runs risks or avoids them, if he has a conscience he acts thus only because he considers it right and rational, because he considers that to act thus is in harmony with truth, or else because he has made this reflection in the past.
Ест ли человек, или воздерживается от пищи, работает или отдыхает, бежит опасности или подвергается ей, если он сознательный человек, он поступает так, как поступает, только потому, что теперь считает это должным, разумным: считает, что истина состоит в том, чтобы поступать так, а не иначе, или уже давно прежде считал это.
The recognition or non-recognition of a certain truth depends not on external causes, but on certain other causes within the man himself. So that at times under external conditions apparently very favorable for the recognition of truth, one man will not recognize it, and another, on the contrary, under the most unfavorable conditions will, without apparent cause, recognize it. As it is said in the Gospel, "No man can come unto me, except the Father which hath sent me draw him." That is to say, the recognition of truth, which is the cause of all the manifestations of human life, does not depend on external phenomena, but on certain inner spiritual characteristics of the man which escape our observation.
Признание же известной истины или непризнание ее зависит не от внешних, а от каких-то других причин, находящихся в самом человеке. Так что иногда при всех внешних, казалось бы, выгодных условиях для признания истины один человек не признает ее, и, напротив, другой при всех самых невыгодных к тому условиях без всяких видимых причин признает ее. Как это и сказано в Евангелии: «и никто не придет ко мне, если отец не привлечет его к себе» (Иоан. VI, 44), т. е. что признание истины, составляющее причину всех явлений жизни человеческой, не зависит от внешних явлений, а от каких-то внутренних свойств человека, не подлежащих его наблюдению.
And therefore man, though not free in his acts, always feels himself free in what is the motive of his acts--the recognition or non-recognition of truth. And he feels himself independent not only of facts external to his own personality, but even of his own actions.
И потому человек, не свободный в своих поступках, всегда чувствует себя свободным в том, что служит причиной его поступков, — в признании или непризнании истины. И чувствует себя свободным не только независимо от внешних, происходящих вне его событий, но даже и от своих поступков.
Thus a man who under the influence of passion has committed an act contrary to the truth he recognizes, remains none the less free to recognize it or not to recognize it; that is, he can by refusing to recognize the truth regard his action as necessary and justifiable, or he may recognize the truth and regard his act as wrong and censure himself for it.
Так, человек, совершив под влиянием страсти поступок, противный сознанной истине, остается все-таки свободным в признании или непризнании ее, т. е. может, не признавая истину, считать свой поступок необходимым и оправдывать себя в совершении его, и может, признавая истину, считать свой поступок дурным и осуждать себя в нем.
Thus a gambler or a drunkard who does not resist temptation and yields to his passion is still free to recognize gambling and drunkenness as wrong or to regard them as a harmless pastime. In the first case even if he does not at once get over his passion, he gets the more free from it the more sincerely he recognizes the truth about it; in the second case he will be strengthened in his vice and will deprive himself of every possibility of shaking it off.
Так, игрок или пьяница, не выдержавший соблазна и подпавший своей страсти, остается все-таки свободным признавать игру и пьянство или злом, или безразличной забавой. В первом случае он, если и не тотчас избавляется от своей страсти, тем больше освобождается от нее, чем искреннее он признает истину; во втором же он усиливает свою страсть и лишает себя всякой возможности освобождения.
In the same way a man who has made his escape alone from a house on fire, not having had the courage to save his friend, remains free, recognizing the truth that a man ought to save the life of another even at the risk of his own, to regard his action as bad and to censure himself for it, or, not recognizing this truth, to regard his action as natural and necessary and to justify it to himself. In the first case, if he recognizes the truth in spite of his departure from it, he prepares for himself in the future a whole series of acts of self-sacrifice necessarily flowing from this recognition of the truth; in the second case, a whole series of egoistic acts.
Точно так же и человек, не выдержавший жара и, не спасши своего товарища, выбежавший из горящего дома, остается свободным (признавая истину о том, что человек с опасностью своей жизни должен служить чужим жизням) считать свой поступок дурным и потому осуждать себя за него; или (не признавая эту истину) считать свой поступок естественным, необходимым и оправдывать себя в нем. В первом случае — в том, когда он признает истину, несмотря на свое отступление от нее, он готовит себе целый ряд неизбежно имеющих вытечь из такого признания самоотверженных поступков; во втором случае готовит целый ряд противоположных первым эгоистических поступков.
Not that a man is always free to recognize or to refuse to recognize every truth. There are truths which he has recognized long before or which have been handed down to him by education and tradition and accepted by him on faith, and to follow these truths has become a habit, a second nature with him; and there are truths, only vaguely, as it were distantly, apprehended by him. The man is not free to refuse to recognize the first, nor to recognize the second class of truths. But there are truths of a third kind, which have not yet become an unconscious motive of action, but yet have been revealed so clearly to him that he cannot pass them by, and is inevitably obliged to do one thing or the other, to recognize or not to recognize them. And it is in regard to these truths that the man's freedom manifests itself.
Не то чтобы человек был свободен всегда признавать или не признавать всякую истину. Есть истины, давно уже признанные или самим человеком, или переданные ему воспитанием, преданием и принятые им на веру, следование которым стало для него привычкой, — второй природой, и есть истины, только неясно, вдалеке представляющиеся ему. Человек одинаково несвободен в непризнании первых и в признании вторых. Но есть третий род истин, таких, которые не стали еще для человека бессознательным мотивом деятельности, но вместе с тем уже с такою ясностью открылись ему, что он не может обойти их и неизбежно должен так или иначе отнестись к ним, признать или не признать их. По отношению этих-то истин и проявляется свобода человека.
Every man during his life finds himself in regard to truth in the position of a man walking in the darkness with light thrown before him by the lantern he carries. He does not see what is not yet lighted up by the lantern; he does not see what he has passed which is hidden in the darkness; but at every stage of his journey he sees what is lighted up by the lantern, and he can always choose one side or the other of the road.
Всякий человек в своей жизни находится по отношению к истине в положении путника, идущего в темноте при свете впереди двигающегося фонаря: он не видит того, что еще не освещено фонарем, не видит и того, что он прошел и что закрылось уже темнотою, и не властен изменить своего отношения ни к тому, ни к другому; но он видит, на каком бы месте пути он ни стоял, то, что освещено фонарем, и всегда властен выбрать ту или другую сторону дороги, по которой движется.
There are always unseen truths not yet revealed to the man's intellectual vision, and there are other truths outlived, forgotten, and assimilated by him, and there are also certain truths that rise up before the light of his reason and require his recognition. And it is in the recognition or non-recognition of these truths that what we call his freedom is manifested.
Для каждого человека есть всегда истины, не видимые ему, не открывшиеся еще его умственному взору, есть другие истины, уже пережитые, забытые и усвоенные им, и есть известные истины, при свете его разума восставшие перед ним и требующие своего признания. И вот в признании или непризнании этих-то истин и проявляется то, что мы сознаем своей свободой.
All the difficulty and seeming insolubility of the question of the freedom of man results from those who tried to solve the question imagining man as stationary in his relation to the truth.
Вся трудность и кажущаяся неразрешимость вопроса о свободе человека происходит оттого, что люди, решающие этот вопрос, представляют себе человека неподвижным по отношению истины.
Man is certainly not free if we imagine him stationary, and if we forget that the life of a man and of humanity is nothing but a continual movement from darkness into light, from a lower stage of truth to a higher, from a truth more alloyed with errors to a truth more purified from them.
Человек несомненно несвободен, если мы представим себе его неподвижным, если мы забудем, что жизнь человека и человечества есть только постоянное движение от темноты к свету, от низшей степени истины к высшей, от истины, более смешанной с заблуждениями, к истине, более освобожденной от них.
Man would not be free if he knew no truth at all, and in the same way he would not be free and would not even have any idea of freedom if the whole truth which was to guide him in life had been revealed once for all to him in all its purity without any admixture of error.
Человек был бы несвободен, если бы он не знал никакой истины, и точно так же не был бы свободен и даже не имел бы понятия о свободе, если бы вся истина, долженствующая руководить его в жизни, раз навсегда, во всей чистоте своей, без примеси заблуждений была бы открыта ему.
But man is not stationary in regard to truth, but every individual man as he passes through life, and humanity as a whole in the same way, is continually learning to know a greater and greater degree of truth, and growing more and more free from error.
Но человек не неподвижен относительно истины, а постоянно, по мере движения своего в жизни, каждый отдельный человек, так же как и всё человечество, познает всё большую и большую степень истины и всё больше и больше освобождается от заблуждений.
And therefore men are in a threefold relation to truth. Some truths have been so assimilated by them that they have become the unconscious basis of action, others are only just on the point of being revealed to him, and a third class, though not yet assimilated by him, have been revealed to him with sufficient clearness to force him to decide either to recognize them or to refuse to recognize them.
И потому люди всегда находятся в трояком отношении к истине: одни истины так уже усвоены ими, что стали бессознательными причинами поступков, другие только начинают открываться им, и третьи, хотя и не усвоены еще ими, до такой степени ясности открыты им, что они неизбежно так или иначе должны отнестись к ним, должны признать или не признать их.
These, then, are the truths which man is free to recognize or to refuse to recognize.
И вот в признании или непризнании этих-то истин и свободен человек.
The liberty of man does not consist in the power of acting independently of the progress of life and the influences arising from it, but in the capacity for recognizing and acknowledging the truth revealed to him, and becoming the free and joyful participator in the eternal and infinite work of God, the life of the world; or on the other hand for refusing to recognize the truth, and so being a miserable and reluctant slave dragged whither he has no desire to go.
Свобода человека не в том, что он может независимо от хода жизни и уже существующих и влияющих на него причин совершать произвольные поступки, а в том, что он может, признавая открывшуюся ему истину и исповедуя ее, сделаться свободным и радостным делателем вечного и бесконечного дела, совершаемого богом или жизнью мира, и может, не признавая эту истину, сделаться рабом ее и быть насильно и мучительно влекомым туда, куда он не хочет идти.
Truth not only points out the way along which human life ought to move, but reveals also the only way along which it can move. And therefore all men must willingly or unwillingly move along the way of truth, some spontaneously accomplishing the task set them in life, others submitting involuntarily to the law of life. Man's freedom lies in the power of this choice.
Истина не только указывает путь жизни человеческой, но открывает тот единственный путь, по которому может идти жизнь человеческая. И потому все люди неизбежно, свободно или не свободно пойдут по пути истины: одни — сами собою совершая предназначенное им дело жизни, другие — невольно подчиняясь закону жизни. Свобода человека в этом выборе.
This freedom within these narrow limits seems so insignificant to men that they do not notice it. Some--the determinists--consider this amount of freedom so trifling that they do not recognize it at all. Others--the champions of complete free will--keep their eyes fixed on their hypothetical free will and neglect this which seemed to them such a trivial degree of freedom.
Такая свобода, в таких узких пределах, кажется людям столь ничтожною, что они не замечают ее; одни (детерминисты) считают эту долю свободы столь малою, что вовсе не признают ее; другие, защитники полной свободы, имея в виду свою воображаемую свободу, пренебрегают этой кажущейся им ничтожной степенью свободы.
This freedom, confined between the limits of complete ignorance of the truth and a recognition of a part of the truth, seems hardly freedom at all, especially since, whether a man is willing or unwilling to recognize the truth revealed to him, he will be inevitably forced to carry it out in life.
Свобода, заключенная между пределами незнания истины и признания известной степени ее, кажется людям не свободою, тем более, что, хочет или не хочет человек признать открывшуюся ему истину, он неизбежно будет принужден к исполнению ее в жизни.