I saw that she was on the point of fainting with fright and indignation. I went up to the drunken gentleman, caught him none too gently by the arm, and, looking him fixedly in the face, requested him to retire. “Because,” I added, “the Princess promised long ago to dance the mazurka with me.” “Well, then, there’s nothing to be done! Another time!” he said, bursting out laughing, and he retired to his abashed companions, who immediately conducted him into another room.
Я видел, что она готова упасть в обморок от страху и негодования. Я подошел к пьяному господину, взял его довольно крепко за руку и, посмотрев ему пристально в глаза, попросил удалиться, — потому, прибавил я, что княжна давно уж обещалась танцевать мазурку со мною. — Ну, нечего делать!.. в другой раз! — сказал он, засмеявшись, и удалился к своим пристыженным товарищам, которые тотчас увели его в другую комнату.
I was rewarded by a deep, wondrous glance. The Princess went up to her mother and told her the whole story. The latter sought me out among the crowd and thanked me. She informed me that she knew my mother and was on terms of friendship with half a dozen of my aunts. “I do not know how it has happened that we have not made your acquaintance up to now,” she added; “but confess, you alone are to blame for that. You fight shy of everyone in a positively unseemly way. I hope the air of my drawingroom will dispel your spleen... Do you not think so?”
Я был вознагражден глубоким, чудесным взглядом. Княжна подошла к своей матери и рассказала ей все, та отыскала меня в толпе и благодарила. Она объявила мне, что знала мою мать и была дружна с полдюжиной моих тетушек. — Я не знаю, как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы, — прибавила она, — но признайтесь, вы этому одни виною: вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин… не правда ли?
I uttered one of the phrases which everybody must have ready for such an occasion. The quadrilles dragged on a dreadfully long time. At last the music struck up from the gallery, Princess Mary and I took up our places.
Я сказал ей одну из тех фраз, которые у всякого должны быть заготовлены на подобный случай. Кадрили тянулись ужасно долго. Наконец с хор загремела мазурка; мы с княжной уселись.
I did not once allude to the drunken gentleman, or to my previous behaviour, or to Grushnitski. The impression produced upon her by the unpleasant scene was gradually dispelled; her face brightened up; she jested very charmingly; her conversation was witty, without pretensions to wit, vivacious and spontaneous; her observations were sometimes profound... In a very involved sentence I gave her to understand that I had liked her for a long time. She bent her head and blushed slightly. “You are a strange man!” she said, with a forced laugh, lifting her velvet eyes upon me. “I did not wish to make your acquaintance,” I continued, “because you are surrounded by too dense a throng of adorers, in which I was afraid of being lost to sight altogether.” “You need not have been afraid; they are all very tiresome”... “All? Not all, surely?”
Я не намекал ни разу ни о пьяном господине, ни о прежнем моем поведении, ни о Грушницком. Впечатление, произведенное на нее неприятною сценою, мало-помалу рассеялось; личико ее расцвело; она шутила очень мило; ее разговор был остер, без притязания на остроту, жив и свободен; ее замечания иногда глубоки… Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она мне давно нравится. Она наклонила головку и слегка покраснела. — Вы странный человек! — сказала она потом, подняв на меня свои бархатные глаза и принужденно засмеявшись. — Я не хотел с вами знакомиться, — продолжал я, — потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и я боялся в ней исчезнуть совершенно. — Вы напрасно боялись! Они все прескучные… — Все! Неужели все?
She looked fixedly at me as if endeavouring to recollect something, then blushed slightly again and finally pronounced with decision: “All!” “Even my friend, Grushnitski?” “But is he your friend?” she said, manifesting some doubt. “Yes.” “He, of course, does not come into the category of the tiresome”... “But into that of the unfortunate!” I said, laughing. “Of course! But do you consider that funny? I should like you to be in his place”... “Well? I was once a cadet myself, and, in truth, it was the best time of my life!” “Is he a cadet, then?”... she said rapidly, and then added: “But I thought”... “What did you think?”... “Nothing! Who is that lady?”
Она посмотрела на меня пристально, стараясь будто припомнить что-то, потом опять слегка покраснела и, наконец, произнесла решительно: все! — Даже мой друг Грушницкий? — А он ваш друг? — сказала она, показывая некоторое сомнение. — Да. — Он, конечно, не входит в разряд скучных… — Но в разряд несчастных, — сказал я смеясь. — Конечно! А вам смешно? Я б желала, чтоб вы были на его месте… — Что ж? я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни! — А разве он юнкер?.. — сказала она быстро и потом прибавила: — А я думала… — Что вы думали?.. — Ничего!.. Кто эта дама?
Thereupon the conversation took a different direction, and it did not return to the former subject. And now the mazurka came to an end and we separated--until we should meet again. The ladies drove off in different directions. I went to get some supper, and met Werner. “Aha!” he said: “so it is you! And yet you did not wish to make the acquaintance of Princess Mary otherwise than by saving her from certain death.” “I have done better,” I replied. “I have saved her from fainting at the ball”... “How was that? Tell me.” “No, guess!--O, you who guess everything in the world!”
Тут разговор переменил направление и к этому уж более не возвращался. Вот мазурка кончилась, и мы распростились — до свидания. Дамы разъехались… Я пошел ужинать и встретил Вернера. — А-га! — сказал он, — так-то вы! А еще хотели не иначе знакомиться с княжной, как спасши ее от верной смерти. — Я сделал лучше, — отвечал я ему, — спас ее от обморока на бале!.. — Как это? Расскажите!.. — Нет, отгадайте, — о вы, отгадывающий все на свете!
ABOUT seven o’clock in the evening, I was walking on the boulevard. Grushnitski perceived me a long way off, and came up to me. A sort of ridiculous rapture was shining in his eyes. He pressed my hand warmly, and said in a tragic voice: “I thank you, Pechorin... You understand me?” “No; but in any case it is not worth gratitude,” I answered, not having, in fact, any good deed upon my conscience. “What? But yesterday! Have you forgotten?... Mary has told me everything”... “Why! Have you everything in common so soon as this? Even gratitude?”... “Listen,” said Grushnitski very earnestly; “pray do not make fun of my love, if you wish to remain my friend... You see, I love her to the point of madness... and I think--I hope--she loves me too... I have a request to make of you. You will be at their house this evening; promise me to observe everything. I know you are experienced in these matters, you know women better than I... Women! Women! Who can understand them? Their smiles contradict their glances, their words promise and allure, but the tone of their voice repels... At one time they grasp and divine in a moment our most secret thoughts, at another they cannot understand the clearest hints... Take Princess Mary, now: yesterday her eyes, as they rested upon me, were blazing with passion; to-day they are dull and cold”... “That is possibly the result of the waters,” I replied. “You see the bad side of everything... materialist,” he added contemptuously. “However, let us talk of other matters.” And, satisfied with his bad pun, he cheered up.
Около семи часов вечера я гулял на бульваре. Грушницкий, увидав меня издали, подошел ко мне: какой-то смешной восторг блистал в его глазах. Он крепко пожал мне руку и сказал трагическим голосом: — Благодарю тебя, Печорин… Ты понимаешь меня?.. — Нет; но, во всяком случае, не стоит благодарности, — отвечал я, не имея точно на совести никакого благодеяния. — Как? а вчера? ты разве забыл?.. Мери мне все рассказала… — А что? разве у вас уж нынче все общее? и благодарность?.. — Послушай, — сказал Грушницкий очень важно, — пожалуйста, не подшучивай над моей любовью, если хочешь остаться моим приятелем… Видишь: я ее люблю до безумия… и я думаю, я надеюсь, она также меня любит… У меня есть до тебя просьба: ты будешь нынче у них вечером… обещай мне замечать все; я знаю, ты опытен в этих вещах, ты лучше меня знаешь женщин… Женщины! женщины! кто их поймет? Их улыбки противоречат их взорам, их слова обещают и манят, а звук их голоса отталкивает… То они в минуту постигают и угадывают самую потаенную нашу мысль, то не понимают самых ясных намеков… Вот хоть княжна: вчера ее глаза пылали страстью, останавливаясь на мне, нынче они тусклы и холодны… — Это, может быть, следствие действия вод, — отвечал я. — Ты во всем видишь худую сторону… матерьялист! прибавил он презрительно. — Впрочем, переменим материю, — и, довольный плохим каламбуром, он развеселился.
At nine o’clock we went to Princess Ligovski’s together. Passing by Vera’s windows, I saw her looking out. We threw a fleeting glance at each other. She entered the Ligovskis’ drawing-room soon after us. Princess Ligovski presented me to her, as a relation of her own. Tea was served. The guests were numerous, and the conversation was general. I endeavoured to please the Princess, jested, and made her laugh heartily a few times. Princess Mary, also, was more than once on the point of bursting out laughing, but she restrained herself in order not to depart from the role she had assumed. She finds languor becoming to her, and perhaps she is not mistaken. Grushnitski appears to be very glad that she is not infected by my gaiety.
В девятом часу мы вместе пошли к княгине . Проходя мимо окон Веры, я видел ее у окна. Мы кинули друг другу беглый взгляд. Она вскоре после нас вошла в гостиную Лиговских. Княгиня меня ей представила как своей родственнице. Пили чай; гостей было много; разговор был общий. Я старался понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько раз смеяться от души; княжне также не раз хотелось похохотать, но она удерживалась, чтоб не выйти из принятой роли; она находит, что томность к ней идет, — и, может быть, не ошибается. Грушницкий, кажется, очень рад, что моя веселость ее не заражает.
After tea we all went into the drawingroom. “Are you satisfied with my obedience, Vera?” I said as I was passing her. She threw me a glance full of love and gratitude. I have grown accustomed to such glances; but at one time they constituted my felicity. The Princess seated her daughter at the pianoforte, and all the company begged her to sing. I kept silence, and, taking advantage of the hubbub, I went aside to the window with Vera, who wished to say something of great importance to both of us... It turned out to be--nonsense...
После чая все пошли в залу. — Довольна ль ты моим послушанием, Вера? — сказал я, проходя мимо ее. Она мне кинула взгляд, исполненный любви и благодарности. Я привык к этим взглядам; но некогда они составляли мое блаженство. Княгиня усадила дочь за фортепьяно; все просили ее спеть что-нибудь, — я молчал и, пользуясь суматохой, отошел к окну с Верой, которая мне хотела сказать что-то очень важное для нас обоих… Вышло — вздор…
Meanwhile my indifference was vexing Princess Mary, as I was able to make out from a single angry, gleaming glance which she cast at me... Oh! I understand the method of conversation wonderfully well: mute but expressive, brief but forceful!...
Между тем княжне мое равнодушие было досадно, как я мог догадаться по одному сердитому, блестящему взгляду… О, я удивительно понимаю этот разговор немой, но выразительный, краткий, но сильный!..
She began to sing. She has a good voice, but she sings badly... However, I was not listening. Grushnitski, on the contrary, leaning his elbows on the grand piano, facing her, was devouring her with his eyes and saying in an undertone every minute: “Charmant! Delicieux!” “Listen,” said Vera to me, “I do not wish you to make my husband’s acquaintance, but you must, without fail, make yourself agreeable to the Princess; that will be an easy task for you: you can do anything you wish. It is only here that we shall see each other”... “Only here?”... She blushed and continued: “You know that I am your slave: I have never been able to resist you... and I shall be punished for it, you will cease to love me! At least, I want to preserve my reputation... not for myself--that you know very well!... Oh! I beseech you: do not torture me, as before, with idle doubts and feigned coldness! It may be that I shall die soon; I feel that I am growing weaker from day to day... And, yet, I cannot think of the future life, I think only of you... You men do not understand the delights of a glance, of a pressure of the hand... but as for me, I swear to you that, when I listen to your voice, I feel such a deep, strange bliss that the most passionate kisses could not take its place.”
Она запела: ее голос недурен, но поет она плохо… впрочем, я не слушал. Зато Грушницкий, облокотясь на рояль против нее, пожирал ее глазами и поминутно говорил вполголоса: "Charmant! delicieux!"13 — Послушай, — говорила мне Вера, — я не хочу, чтоб ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине; тебе это легко: ты можешь все, что захочешь. Мы здесь только будем видеться… — Только?.. Она покраснела и продолжала: — Ты знаешь, что я твоя раба; я никогда не умела тебе противиться… и я буду за это наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мере я хочу сберечь свою репутацию… не для себя: ты это знаешь очень хорошо!.. О, я прошу тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день… и, несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о тебе. Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки, а я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его.
Meanwhile, Princess Mary had finished her song. Murmurs of praise were to be heard all around. I went up to her after all the other guests, and said something rather carelessly to her on the subject of her voice. She made a little grimace, pouting her lower lip, and dropped a very sarcastic curtsey. “That is all the more flattering,” she said, “because you have not been listening to me at all; but perhaps you do not like music?”... “On the contrary, I do... After dinner, especially.” “Grushnitski is right in saying that you have very prosaic tastes... and I see that you like music in a gastronomic respect.” “You are mistaken again: I am by no means an epicure. I have a most wretched digestion. But music after dinner puts one to sleep, and to sleep after dinner is healthful; consequently I like music in a medicinal respect. In the evening, on the contrary, it excites my nerves too much: I become either too melancholy or too gay. Both are fatiguing, where there is no positive reason for being either sorrowful or glad. And, moreover, melancholy in society is ridiculous, and too great gaiety is unbecoming”...
Между тем княжна Мери перестала петь. Ропот похвал раздался вокруг нее; я подошел к ней после всех и сказал ей что-то насчет ее голоса довольно небрежно. — Мне это тем более лестно, — сказала она, — что вы меня вовсе не слушали; но вы, может быть, не любите музыки?.. — Напротив… после обеда особенно. — Грушницкий прав, говоря, что у вас самые прозаические вкусы… и я вижу, что вы любите музыку в гастрономическом отношении… — Вы ошибаетесь опять: я вовсе не гастроном: у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово: следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело. То и другое утомительно, когда нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна, а слишком большая веселость неприлична…
She did not hear me to the end, but went away and sat beside Grushnitski, and they entered into a sort of sentimental conversation. Apparently the Princess answered his sage phrases rather absent-mindedly and inconsequently, although endeavouring to show that she was listening to him with attention, because sometimes he looked at her in astonishment, trying to divine the cause of the inward agitation which was expressed at times in her restless glance...
Она не дослушала, отошла прочь, села возле Грушницкого, и между ними начался какой-то сентиментальный разговор: кажется, княжна отвечала на его мудрые фразы довольно рассеянно и неудачно, хотя старалась показать, что слушает его со вниманием, потому что он иногда смотрел на нее с удивлением, стараясь угадать причину внутреннего волнения, изображавшегося иногда в ее беспокойном взгляде…
But I have found you out, my dear Princess! Have a care! You want to pay me back in the same coin, to wound my vanity--you will not succeed! And if you declare war on me, I will be merciless!
Но я вас отгадал, милая княжна, берегитесь! Вы хотите мне отплатить тою же монетою, кольнуть мое самолюбие, — вам не удастся! и если вы мне объявите войну, то я буду беспощаден.
In the course of the evening, I purposely tried a few times to join in their conversation, but she met my remarks rather coldly, and, at last, I retired in pretended vexation. Princess Mary was triumphant, Grushnitski likewise. Triumph, my friends, and be quick about it!... You will not have long to triumph!... It cannot be otherwise. I have a presentiment... On making a woman’s acquaintance I have always unerringly guessed whether she would fall in love with me or not.
В продолжение вечера я несколько раз нарочно старался вмешаться в их разговор, но она довольно сухо встречала мои замечания, и я с притворной досадою наконец удалился. Княжна торжествовала, Грушницкий тоже. Торжествуйте, друзья мои, торопитесь… вам недолго торжествовать!.. Как быть? у меня есть предчувствие… Знакомясь с женщиной, я всегда безошибочно отгадывал, будет ли она меня любить или нет…
The remaining part of the evening I spent at Vera’s side, and talked to the full about the old days... Why does she love me so much? In truth, I am unable to say, all the more so because she is the only woman who has understood me perfectly, with all my petty weaknesses and evil passions... Can it be that wickedness is so attractive?...
Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине… За что она меня так любит, право, не знаю! Тем более, что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями… Неужели зло так привлекательно?..
Grushnitski and I left the house together. In the street he took my arm, and, after a long silence, said: “Well?” “You are a fool,” I should have liked to answer. But I restrained myself and only shrugged my shoulders.
Мы вышли вместе с Грушницким; на улице он взял меня под руку и после долгого молчания сказал: — Ну, что? «Ты глуп", — хотел я ему ответить, но удержался и только пожал плечами.
ALL these days I have not once departed from my system. Princess Mary has come to like talking to me; I have told her a few of the strange events of my life, and she is beginning to look on me as an extraordinary man. I mock at everything in the world, especially feelings; and she is taking alarm. When I am present, she does not dare to embark upon sentimental discussions with Grushnitski, and already, on a few occasions, she has answered his sallies with a mocking smile. But every time that Grushnitski comes up to her I assume an air of meekness and leave the two of them together. On the first occasion, she was glad, or tried to make it appear so; on the second, she was angry with me; on the third--with Grushnitski. “You have very little vanity!” she said to me yesterday. “What makes you think that I find Grushnitski the more entertaining?”
Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы. Княжне начинает нравиться мой разговор; я рассказал ей некоторые из странных случаев моей жизни, и она начинает видеть во мне человека необыкновенного. Я смеюсь над всем на свете, особенно над чувствами: это начинает ее пугать. Она при мне не смеет пускаться с Грушницким в сентиментальные прения и уже несколько раз отвечала на его выходки насмешливой улыбкой; но я всякий раз, как Грушницкий подходит к ней, принимаю смиренный вид и оставляю их вдвоем; в первый раз была она этому рада или старалась показать; во второй — рассердилась на меня, в третий — на Грушницкого. — У вас очень мало самолюбия! — сказала она мне вчера. — Отчего вы думаете, что мне веселее с Грушницким?
I answered that I was sacrificing my own pleasure for the sake of the happiness of a friend. “And my pleasure, too,” she added. I looked at her intently and assumed a serious air. After that for the whole day I did not speak a single word to her... In the evening, she was pensive; this morning, at the well, more pensive still. When I went up to her, she was listening absent-mindedly to Grushnitski, who was apparently falling into raptures about Nature, but, so soon as she perceived me, she began to laugh--at a most inopportune moment--pretending not to notice me. I went on a little further and began stealthily to observe her. She turned away from her companion and yawned twice. Decidedly she had grown tired of Grushnitski--I will not talk to her for another two days.
Я отвечал, что жертвую счастию приятеля своим удовольствием… — И моим, — прибавила она. Я пристально посмотрел на нее и принял серьезный вид. Потом целый день не говорил с ней ни слова… Вечером она была задумчива, нынче поутру у колодца еще задумчивей; когда я подошел к ней, она рассеянно слушала Грушницкого, который, кажется, восхищался природой, но только что завидела меня, она стала хохотать (очень некстати), показывая, будто меня не примечает. Я отошел подальше и украдкой стал наблюдать за ней: она отвернулась от своего собеседника и зевнула два раза. Решительно, Грушницкий ей надоел. Еще два дня не буду с ней говорить.
I OFTEN ask myself why I am so obstinately endeavouring to win the love of a young girl whom I do not wish to deceive, and whom I will never marry. Why this woman-like coquetry? Vera loves me more than Princess Mary ever will. Had I regarded the latter as an invincible beauty, I should perhaps have been allured by the difficulty of the undertaking... However, there is no such difficulty in this case! Consequently, my present feeling is not that restless craving for love which torments us in the early days of our youth, flinging us from one woman to another until we find one who cannot endure us. And then begins our constancy--that sincere, unending passion which may be expressed mathematically by a line falling from a point into space--the secret of that endlessness lying only in the impossibility of attaining the aim, that is to say, the end.
Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь; если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия… Но ничуть не бывало! Следовательно, это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство; секрет этой бесконечности — только в невозможности достигнуть цели, то есть конца.
From what motive, then, am I taking all this trouble?--Envy of Grushnitski? Poor fellow! He is quite undeserving of it. Or, is it the result of that ugly, but invincible, feeling which causes us to destroy the sweet illusions of our neighbour in order to have the petty satisfaction of saying to him, when, in despair, he asks what he is to believe: “My friend, the same thing happened to me, and you see, nevertheless, that I dine, sup, and sleep very peacefully, and I shall, I hope, know how to die without tears and lamentations.”
Из чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка, он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет спрашивать, чему он должен верить: "Мой друг, со мною было то же самое, и ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!"
There is, in sooth, a boundless enjoyment in the possession of a young, scarce-budded soul! It is like a floweret which exhales its best perfume at the kiss of the first ray of the sun. You should pluck the flower at that moment, and, breathing its fragrance to the full, cast it upon the road: perchance someone will pick it up! I feel within me that insatiate hunger which devours everything it meets upon the way; I look upon the sufferings and joys of others only from the point of view of their relation to myself, regarding them as the nutriment which sustains my spiritual forces. I myself am no longer capable of committing follies under the influence of passion; with me, ambition has been repressed by circumstances, but it has emerged in another form, because ambition is nothing more nor less than a thirst for power, and my chief pleasure is to make everything that surrounds me subject to my will. To arouse the feeling of love, devotion and awe towards oneself--is not that the first sign, and the greatest triumph, of power? To be the cause of suffering and joy to another--without in the least possessing any definite right to be so--is not that the sweetest food for our pride? And what is happiness?--Satisfied pride. Were I to consider myself the best, the most powerful man in the world, I should be happy; were all to love me, I should find within me inexhaustible springs of love. Evil begets evil; the first suffering gives us the conception of the satisfaction of torturing another. The idea of evil cannot enter the mind without arousing a desire to put it actually into practice. “Ideas are organic entities,” someone has said. The very fact of their birth endows them with form, and that form is action. He in whose brain the most ideas are born accomplishes the most. From that cause a genius, chained to an official desk, must die or go mad, just as it often happens that a man of powerful constitution, and at the same time of sedentary life and simple habits, dies of an apoplectic stroke. Passions are naught but ideas in their first development; they are an attribute of the youth of the heart, and foolish is he who thinks that he will be agitated by them all his life. Many quiet rivers begin their course as noisy waterfalls, and there is not a single stream which will leap or foam throughout its way to the sea. That quietness, however, is frequently the sign of great, though latent, strength. The fulness and depth of feelings and thoughts do not admit of frenzied outbursts. In suffering and in enjoyment the soul renders itself a strict account of all it experiences and convinces itself that such things must be. It knows that, but for storms, the constant heat of the sun would dry it up! It imbues itself with its own life--pets and punishes itself like a favourite child. It is only in that highest state of self-knowledge that a man can appreciate the divine justice.
А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, — не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара. Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря. Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов; душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной жизнью, — лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка. Только в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие божие.
On reading over this page, I observe that I have made a wide digression from my subject... But what matter?... You see, it is for myself that I am writing this diary, and, consequently anything that I jot down in it will in time be a valuable reminiscence for me.
Перечитывая эту страницу, я замечаю, что далеко отвлекся от своего предмета… Но что за нужда?.. Ведь этот журнал пишу я для себя, и, следовательно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием.
Grushnitski has called to see me to-day. He flung himself upon my neck; he has been promoted to be an officer. We drank champagne. Doctor Werner came in after him. “I do not congratulate you,” he said to Grushnitski. “Why not?” “Because the soldier’s cloak suits you very well, and you must confess that an infantry uniform, made by one of the local tailors, will not add anything of interest to you... Do you not see? Hitherto, you have been an exception, but now you will come under the general rule.” “Talk away, doctor, talk away! You will not prevent me from rejoicing. He does not know,” added Grushnitski in a whisper to me, “how many hopes these epaulettes have lent me... Oh!... Epaulettes, epaulettes! Your little stars are guiding stars! No! I am perfectly happy now!” “Are you coming with us on our walk to the hollow?” I asked him. “I? Not on any account will I show myself to Princess Mary until my uniform is finished.” “Would you like me to inform her of your happiness?” “No, please, not a word... I want to give her a surprise”... “Tell me, though, how are you getting on with her?”
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Пришел Грушницкий и бросился мне на шею: он произведен в офицеры. Мы выпили шампанского. Доктор Вернер вошел вслед за ним. — Я вас не поздравляю, — сказал он Грушницкому. — Отчего? — Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет, и признайтесь, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах, не придаст вам ничего интересного… Видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете под общее правило. — Толкуйте, толкуйте, доктор! вы мне не помешаете радоваться. Он не знает, — прибавил Грушницкий мне на ухо, — сколько надежд придали мне эти эполеты… О, эполеты, эполеты! ваши звездочки, путеводительные звездочки… Нет! я теперь совершенно счастлив. — Ты идешь с нами гулять к провалу? — спросил я его. — Я? ни за что не покажусь княжне, пока не готов будет мундир. — Прикажешь ей объявить о твоей радости?.. — Нет, пожалуйста, не говори… Я хочу ее удивить… — Скажи мне, однако, как твои дела с нею?
He became embarrassed, and fell into thought; he would gladly have bragged and told lies, but his conscience would not let him; and, at the same time, he was ashamed to confess the truth. “What do you think? Does she love you?”... “Love me? Good gracious, Pechorin, what ideas you do have!... How could she possibly love me so soon?... And a well-bred woman, even if she is in love, will never say so”... “Very well! And, I suppose, in your opinion, a well-bred man should also keep silence in regard to his passion?”... “Ah, my dear fellow! There are ways of doing everything; often things may remain unspoken, but yet may be guessed”... “That is true... But the love which we read in the eyes does not pledge a woman to anything, whilst words... Have a care, Grushnitski, she is befooling you!” “She?” he answered, raising his eyes heavenward and smiling complacently. “I am sorry for you, Pechorin!”...
Он смутился и задумался: ему хотелось похвастаться, солгать — и было совестно, а вместе с этим было стыдно признаться в истине. — Как ты думаешь, любит ли она тебя? — Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. как можно так скоро?.. Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет… — Хорошо! И, вероятно, по-твоему, порядочный человек должен тоже молчать о своей страсти?.. — Эх, братец! на все есть манера; многое не говорится, а отгадывается… — Это правда… Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает, тогда как слова… Берегись, Грушницкий, она тебя надувает… — Она?.. — отвечал он, подняв глаза к небу и самодовольно улыбнувшись, — мне жаль тебя, Печорин!..
He took his departure. In the evening, a numerous company set off to walk to the hollow. In the opinion of the learned of Pyatigorsk, the hollow in question is nothing more nor less than an extinct crater. It is situated on a slope of Mount Mashuk, at the distance of a verst from the town, and is approached by a narrow path between brushwood and rocks. In climbing up the hill, I gave Princess Mary my arm, and she did not leave it during the whole excursion.
Он ушел. Вечером многочисленное общество отправилось пешком к провалу. По мнению здешних ученых, этот провал не что иное, как угасший кратер; он находится на отлогости Машука, в версте от города. К нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору, я подал руку княжне, и она ее не покидала в продолжение целой прогулки.
Our conversation commenced with slander; I proceeded to pass in review our present and absent acquaintances; at first I exposed their ridiculous, and then their bad, sides. My choler rose. I began in jest, and ended in genuine malice. At first she was amused, but afterwards frightened. “You are a dangerous man!” she said. “I would rather perish in the woods under the knife of an assassin than under your tongue... In all earnestness I beg of you: when it comes into your mind to speak evil of me, take a knife instead and cut my throat. I think you would not find that a very difficult matter.” “Am I like an assassin, then?”... “You are worse”...
Разговор наш начался злословием: я стал перебирать присутствующих и отсутствующих наших знакомых, сначала выказывал смешные, а после дурные их стороны. Желчь моя взволновалась. Я начал шутя — и кончил искренней злостью. Сперва это ее забавляло, а потом испугало. — Вы опасный человек! — сказала она мне, — я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок… Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня, — я думаю, это вам не будет очень трудно. — Разве я похож на убийцу?.. — Вы хуже…
I fell into thought for a moment; then, assuming a deeply moved air, I said: “Yes, such has been my lot from very childhood! All have read upon my countenance the marks of bad qualities, which were not existent; but they were assumed to exist--and they were born. I was modest--I was accused of slyness: I grew secretive. I profoundly felt both good and evil--no one caressed me, all insulted me: I grew vindictive. I was gloomy--other children merry and talkative; I felt myself higher than they--I was rated lower: I grew envious. I was prepared to love the whole world--no one understood me: I learned to hate. My colourless youth flowed by in conflict with myself and the world; fearing ridicule, I buried my best feelings in the depths of my heart, and there they died. I spoke the truth--I was not believed: I began to deceive. Having acquired a thorough knowledge of the world and the springs of society, I grew skilled in the science of life; and I saw how others without skill were happy, enjoying gratuitously the advantages which I so unweariedly sought. Then despair was born within my breast--not that despair which is cured at the muzzle of a pistol, but the cold, powerless despair concealed beneath the mask of amiability and a good-natured smile. I became a moral cripple. One half of my soul ceased to exist; it dried up, evaporated, died, and I cut it off and cast it from me. The other half moved and lived--at the service of all; but it remained unobserved, because no one knew that the half which had perished had ever existed. But, now, the memory of it has been awakened within me by you, and I have read you its epitaph. To many, epitaphs in general seem ridiculous, but to me they do not; especially when I remember what reposes beneath them. I will not, however, ask you to share my opinion. If this outburst seems absurd to you, I pray you, laugh! I forewarn you that your laughter will not cause me the least chagrin.”
Я задумался на минуту и потом сказал, приняв глубоко тронутый вид: — Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.
At that moment I met her eyes: tears were welling in them. Her arm, as it leaned upon mine, was trembling; her cheeks were aflame; she pitied me! Sympathy--a feeling to which all women yield so easily, had dug its talons into her inexperienced heart. During the whole excursion she was preoccupied, and did not flirt with anyone--and that is a great sign!
В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни с кем не кокетничала, — а это великий признак!
We arrived at the hollow; the ladies left their cavaliers, but she did not let go my arm. The witticisms of the local dandies failed to make her laugh; the steepness of the declivity beside which she was standing caused her no alarm, although the other ladies uttered shrill cries and shut their eyes.
Мы пришли к привалу; дамы оставили своих кавалеров, но она не покидала руки моей. Остроты здешних денди ее не смешили; крутизна обрыва, у которого она стояла, ее не пугала, тогда как другие барышни пищали и закрывали глаза.
On the way back, I did not renew our melancholy conversation, but to my idle questions and jests she gave short and absent-minded answers. “Have you ever been in love?” I asked her at length.
На возвратном пути я не возобновлял нашего печального разговора; но на пустые мои вопросы и шутки она отвечала коротко и рассеянно. — Любили ли вы? — спросил я ее наконец.
She looked at me intently, shook her head and again fell into a reverie. It was evident that she was wishing to say something, but did not know how to begin. Her breast heaved... And, indeed, that was but natural! A muslin sleeve is a weak protection, and an electric spark was running from my arm to hers. Almost all passions have their beginning in that way, and frequently we are very much deceived in thinking that a woman loves us for our moral and physical merits; of course, these prepare and predispose the heart for the reception of the holy flame, but for all that it is the first touch that decides the matter. “I have been very amiable to-day, have I not?” Princess Mary said to me, with a forced smile, when we had returned from the walk.
Она посмотрела на меня пристально, покачала головой — и опять впала в задумчивость: явно было, что ей хотелось что-то сказать, но она не знала, с чего начать; ее грудь волновалась… Как быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку; все почти страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют ее сердце к принятию священного огня, а все-таки первое прикосновение решает дело. — Не правда ли, я была очень любезна сегодня? — сказала мне княжна с принужденной улыбкой, когда мы возвратились с гулянья.
We separated. She is dissatisfied with herself. She accuses herself of coldness... Oh, that is the first, the chief triumph! To-morrow, she will be feeling a desire to recompense me. I know the whole proceeding by heart already--that is what is so tiresome!
Мы расстались. Она недовольна собой: она себя обвиняет в холодности… о, это первое, главное торжество! Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это уж знаю наизусть — вот что скучно!
I HAVE seen Vera to-day. She has begun to plague me with her jealousy. Princess Mary has taken it into her head, it seems, to confide the secrets of her heart to Vera: a happy choice, it must be confessed! “I can guess what all this is leading to,” said Vera to me. “You had better simply tell me at once that you are in love with her.” “But supposing I am not in love with her?” “Then why run after her, disturb her, agitate her imagination!... Oh, I know you well! Listen--if you wish me to believe you, come to Kislovodsk in a week’s time; we shall be moving thither the day after to-morrow. Princess Mary will remain here longer. Engage lodgings next door to us. We shall be living in the large house near the spring, on the mezzanine floor. Princess Ligovski will be below us, and next door there is a house belonging to the same landlord, which has not yet been taken... Will you come?”...
Нынче я видел Веру. Она замучила меня своею ревностью. Княжна вздумала, кажется, ей поверять свои сердечные тайны: надо признаться, удачный выбор! — Я отгадываю, к чему все это клонится, — говорила мне Вера, — лучше скажи мне просто теперь, что ты ее любишь. — Но если я ее не люблю? — То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом; мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят… Приедешь? . .
I gave my promise, and this very same day I have sent to engage the lodgings. Grushnitski came to me at six o’clock and announced that his uniform would be ready to-morrow, just in time for him to go to the ball in it. “At last I shall dance with her the whole evening through... And then I shall talk to my heart’s content,” he added. “When is the ball?” “Why, to-morrow! Do you not know, then? A great festival--and the local authorities have undertaken to organize it”... “Let us go to the boulevard”... “Not on any account, in this nasty cloak”... “What! Have you ceased to love it?”...
Я обещал — и тот же день послал занять эту квартиру. Грушницкий пришел ко мне в шесть часов вечера и объявил, что завтра будет готов его мундир, как раз к балу. — Наконец я буду с нею танцевать целый вечер… Вот наговорюсь! — прибавил он. — Когда же бал? — Да завтра! Разве не знаешь? Большой праздник, и здешнее начальство взялось его устроить… — Пойдем на бульвар… — Ни за что, в этой гадкой шинели… — Как, ты ее разлюбил?..
I went out alone, and, meeting Princess Mary I asked her to keep the mazurka for me. She seemed surprised and delighted. “I thought that you would only dance from necessity as on the last occasion,” she said, with a very charming smile...
Я ушел один и, встретив княжну Мери, позвал ее на мазурку. Она казалась удивлена и обрадована. — Я думала, что вы танцуете только по необходимости, как прошлый раз, — сказала она, очень мило улыбаясь…
She does not seem to notice Grushnitski’s absence at all. “You will be agreeably surprised to-morrow,” I said to her. “At what?” “That is a secret... You will find it out yourself, at the ball.”
Она, кажется, вовсе не замечает отсутствия Грушницкого. — Вы будете завтра приятно удивлены, — сказал я ей. — Чем? — Это секрет… на бале вы сами догадаетесь.
I finished up the evening at Princess Ligovski’s; there were no other guests present except Vera and a certain very amusing, little old gentleman. I was in good spirits, and improvised various extraordinary stories. Princess Mary sat opposite me and listened to my nonsense with such deep, strained, and even tender attention that I grew ashamed of myself. What had become of her vivacity, her coquetry, her caprices, her haughty mien, her contemptuous smile, her absentminded glance?...
Я окончил вечер у княгини; гостей не было, кроме Веры и одного презабавного старичка. Я был в духе, импровизировал разные необыкновенные истории; княжна сидела против меня и слушала мой вздор с таким глубоким, напряженным, даже нежным вниманием, что мне стало совестно. Куда девалась ее живость, ее кокетство, ее капризы, ее дерзкая мина, презрительная улыбка, рассеянный взгляд?..
Vera noticed everything, and her sickly countenance was a picture of profound grief. She was sitting in the shadow by the window, buried in a wide arm-chair... I pitied her.
Вера все это заметила: на ее болезненном лице изображалась глубокая грусть; она сидела в тени у окна, погружаясь в широкие кресла… Мне стало жаль ее…
Then I related the whole dramatic story of our acquaintanceship, our love--concealing it all, of course, under fictitious names. So vividly did I portray my tenderness, my anxieties, my raptures; in so favourable a light did I exhibit her actions and her character, that involuntarily she had to forgive me for my flirtation with Princess Mary.
Тогда я рассказал всю драматическую историю нашего знакомства с нею, нашей любви, — разумеется, прикрыв все это вымышленными именами. Я так живо изобразил мою нежность, мои беспокойства, восторги; я в таком выгодном свете выставил ее поступки, характер, что она поневоле должна была простить мне мое кокетство с княжной.