When he had departed, my heart was compressed with terrible grief. Has destiny brought us together again in the Caucasus, or has she come hither on purpose, knowing that she would meet me?... And how shall we meet?... And then, is it she?... My presentiments have never deceived me. There is not a man in the world over whom the past has acquired such a power as over me. Every recollection of bygone grief or joy strikes my soul with morbid effect, and draws forth ever the same sounds... I am stupidly constituted: I forget nothing--nothing!
Когда он ушел, то ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною: всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
After dinner, about six o’clock, I went on to the boulevard. It was crowded. The two princesses were sitting on a bench, surrounded by young men, who were vying with each other in paying them attention. I took up my position on another bench at a little distance off, stopped two Dragoon officers whom I knew, and proceeded to tell them something. Evidently it was amusing, because they began to laugh loudly like a couple of madmen. Some of those who were surrounding Princess Mary were attracted to my side by curiosity, and gradually all of them left her and joined my circle. I did not stop talking; my anecdotes were clever to the point of absurdity, my jests at the expense of the queer people passing by, malicious to the point of frenzy. I continued to entertain the public till sunset. Princess Mary passed by me a few times, arm-in-arm with her mother, and accompanied by a certain lame old man. A few times her glance as it fell upon me expressed vexation, while endeavouring to express indifference... “What has he been telling you?” she inquired of one of the young men, who had gone back to her out of politeness. “No doubt a most interesting story--his own exploits in battle?”... This was said rather loudly, and probably with the intention of stinging me. “Aha!” I thought to myself. “You are downright angry, my dear Princess. Wait awhile, there is more to follow.”
После обеда часов в шесть я пошел на бульвар: там была толпа; княгиня с княжной сидели на скамье, окруженные молодежью, которая любезничала наперерыв. Я поместился в некотором расстоянии на другой лавке, остановил двух знакомых Д… офицеров и начал им что-то рассказывать; видно, было смешно, потому что они начали хохотать как сумасшедшие. Любопытство привлекло ко мне некоторых из окружавших княжну; мало-помалу и все ее покинули и присоединились к моему кружку. Я не умолкал: мои анекдоты были умны до глупости, мои насмешки над проходящими мимо оригиналами были злы до неистовства… Я продолжал увеселять публику до захождения солнца. Несколько раз княжна под ручку с матерью проходила мимо меня, сопровождаемая каким-то хромым старичком; несколько раз ее взгляд, упадая на меня, выражал досаду, стараясь выразить равнодушие… — Что он вам рассказывал? — спросила она у одного из молодых людей, возвратившихся к ней из вежливости, — верно, очень занимательную историю — свои подвиги в сражениях?.. — Она сказала это довольно громко и, вероятно, с намерением кольнуть меня. "А-га! — подумал я, — вы не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будет!"
Grushnitski kept following her like a beast of prey, and would not let her out of his sight. I wager that to-morrow he will ask somebody to present him to Princess Ligovski. She will be glad, because she is bored.
Грушницкий следил за нею, как хищный зверь, и не спускал ее с глаз: бьюсь об заклад, что завтра он будет просить, чтоб его кто-нибудь представил княгине. Она будет очень рада, потому что ей скучно.
IN the course of two days my affairs have gained ground tremendously. Princess Mary positively hates me. Already I have had repeated to me two or three epigrams on the subject of myself--rather caustic, but at the same time very flattering. She finds it exceedingly strange that I, who am accustomed to good society, and am so intimate with her Petersburg cousins and aunts, do not try to make her acquaintance. Every day we meet at the well and on the boulevard. I exert all my powers to entice away her adorers, glittering aides-de-camp, pale-faced visitors from Moscow, and others--and I almost always succeed. I have always hated entertaining guests: now my house is full every day; they dine, sup, gamble, and alas! my champagne triumphs over the might of Princess Mary’s magnetic eyes!
В продолжение двух дней мои дела ужасно подвинулись. Княжна меня решительно ненавидит; мне уже пересказали две-три эпиграммы на мой счет, довольно колкие, но вместе очень лестные. Ей ужасно странно, что я, который привык к хорошему обществу, который так короток с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараюсь познакомиться с нею. Мы встречаемся каждый день у колодца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то, чтоб отвлекать ее обожателей, блестящих адъютантов, бледных москвичей и других, — и мне почти всегда удается. Я всегда ненавидел гостей у себя: теперь у меня каждый день полон дом, обедают, ужинают, играют, — и, увы, мое шампанское торжествует над силою магнетических ее глазок!
I met her yesterday in Chelakhov’s shop. She was bargaining for a marvellous Persian rug, and implored her mother not to be niggardly: the rug would be such an ornament to her boudoir... I outbid her by forty rubles, and bought it over her head. I was rewarded with a glance in which the most delightful fury sparkled. About dinnertime, I ordered my Circassian horse, covered with that very rug, purposely to be led past her windows. Werner was with the princesses at the time, and told me that the effect of the scene was most dramatic. Princess Mary wishes to preach a crusade against me, and I have even noticed that, already, two of the aides-de-camp salute me very coldly, when they are in her presence--they dine with me every day, however.
Вчера я ее встретил в магазине Челахова; она торговала чудесный персидский ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет!.. Я дал сорок рублей лишних и перекупил его; за это я был вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство. Около обеда я велел нарочно провести мимо ее окон мою черкескую лошадь, покрытую этим ковром. Вернер был у них в это время и говорил мне, что эффект этой сцены был самый драматический. Княжна хочет проповедовать против меня ополчение; я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всякий день у меня обедают.
Grushnitski has assumed an air of mystery; he walks with his arms folded behind his back and does not recognise anyone. His foot has got well all at once, and there is hardly a sign of a limp. He has found an opportunity of entering into conversation with Princess Ligovski and of paying Princess Mary some kind of a compliment. The latter is evidently not very fastidious, for, ever since, she answers his bow with a most charming smile. “Are you sure you do not wish to make the Ligovskis’ acquaintance?” he said to me yesterday. “Positive.” “Good gracious! The pleasantest house at the waters! All the best society of Pyatigorsk is to be found there”... “My friend, I am terribly tired of even other society than that of Pyatigorsk. So you visit the Ligovskis?” “Not yet. I have spoken to Princess Mary once or twice, but that is all. You know it is rather awkward to go and visit them without being invited, although that is the custom here... It would be a different matter if I was wearing epaulettes”... “Good heavens! Why, you are much more interesting as it is! You simply do not know how to avail yourself of your advantageous position... Why, that soldier’s cloak makes a hero and a martyr of you in the eyes of any lady of sentiment!”
Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никого не узнает; нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказал какой-то комплимент княжне: она, видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой милой улыбкою. — Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими? — сказал он мне вчера. — Решительно. — Помилуй! самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество… — Мой друг, мне и нездешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь? — Нет еще; я говорил раза два с княжной, и более, но знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится… Другое дело, если б я носил эполеты… — Помилуй! да эдак ты гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться своим выгодным положением… да солдатская шинель в глазах чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем.
Grushnitski smiled complacently. “What nonsense!” he said. “I am convinced,” I continued, “that Princess Mary is in love with you already.” He blushed up to the ears and looked big.
Грушницкий самодовольно улыбнулся. — Какой вздор! — сказал он. — Я уверен, — продолжал я, — что княжна в тебя уж влюблена! Он покраснел до ушей и надулся.
Oh, vanity! Thou art the lever with which Archimedes was to lift the earthly sphere!... “You are always jesting!” he said, pretending to be angry. “In the first place, she knows so little of me as yet”... “Women love only those whom they do not know!” “But I have no pretensions whatsoever to pleasing her. I simply wish to make the acquaintance of an agreeable household; and it would be extremely ridiculous if I were to cherish the slightest hope... With you, now, for instance, it is a different matter! You Petersburg conquerors! You have but to look--and women melt... But do you know, Pechorin, what Princess Mary said of you?”... “What? She has spoken to you already about me?”... “Do not rejoice too soon, though. The other day, by chance, I entered into conversation with her at the well; her third word was, ‘Who is that gentleman with such an unpleasant, heavy glance? He was with you when’... she blushed, and did not like to mention the day, remembering her own delightful little exploit. ‘You need not tell me what day it was,’ I answered; ‘it will ever be present to my memory!’... Pechorin, my friend, I cannot congratulate you, you are in her black books... And, indeed, it is a pity, because Mary is a charming girl!”...
О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!.. — У тебя все шутки! — сказал он, показывая, будто сердится, — во-первых, она меня еще так мало знает… — Женщины любят только тех, которых не знают. — Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила? — Как? она тебе уж говорила обо мне?.. — Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: "Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…" Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. "Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…" Мой друг, Печорин! я тебе не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
It must be observed that Grushnitski is one of those men who, in speaking of a woman with whom they are barely acquainted, call her my Mary, my Sophie, if she has had the good fortune to please them.
Надобно заметить, что Грушницкий из тех людей, которые, говоря о женщине, с которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела счастие им понравиться.
I assumed a serious air and answered: “Yes, she is good-looking... Only be careful, Grushnitski! Russian ladies, for the most part, cherish only Platonic love, without mingling any thought of matrimony with it; and Platonic love is exceedingly embarrassing. Princess Mary seems to be one of those women who want to be amused. If she is bored in your company for two minutes on end--you are lost irrevocably. Your silence ought to excite her curiosity, your conversation ought never to satisfy it completely; you should alarm her every minute; ten times, in public, she will slight people’s opinion for you and will call that a sacrifice, and, in order to requite herself for it, she will torment you. Afterwards she will simply say that she cannot endure you. If you do not acquire authority over her, even her first kiss will not give you the right to a second. She will flirt with you to her heart’s content, and, in two years’ time, she will marry a monster, in obedience to her mother, and will assure herself that she is unhappy, that she has loved only one man--that is to say, you--but that Heaven was not willing to unite her to him because he wore a soldier’s cloak, although beneath that thick, grey cloak beat a heart, passionate and noble”...
Я принял серьезный вид и отвечал ему: — Да, она недурна… только берегись, Грушницкий! Русские барышни большею частью питаются только платонической любовью, не примешивая к ней мысли о замужестве; а платоническая любовь самая беспокойная. Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить — а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может. Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобою накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Grushnitski smote the table with his fist and fell to walking to and fro across the room. I laughed inwardly and even smiled once or twice, but fortunately he did not notice. It is evident that he is in love, because he has grown even more confiding than heretofore. Moreover, a ring has made its appearance on his finger, a silver ring with black enamel of local workmanship. It struck me as suspicious... I began to examine it, and what do you think I saw? The name Mary was engraved on the inside in small letters, and in a line with the name was the date on which she had picked up the famous tumbler. I kept my discovery a secret. I do not want to force confessions from him, I want him, of his own accord, to choose me as his confidant--and then I will enjoy myself!...
Грушницкий ударил по столу кулаком и стал ходить взад и вперед по комнате. Я внутренно хохотал и даже раза два улыбнулся, но он, к счастью, этого не заметил. Явно, что он влюблен, потому что стал еще доверчивее прежнего; у него даже появилось серебряное кольцо с чернью, здешней работы: оно мне показалось подозрительным… Я стал его рассматривать, и что же?.. мелкими буквами имя Мери было вырезано на внутренней стороне, и рядом — число того дня, когда она подняла знаменитый стакан. Я утаил свое открытие; я не хочу вынуждать у него признаний, я хочу, чтобы он сам выбрал меня в свои поверенные, и тут-то я буду наслаждаться…
*****
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
To-day I rose late. I went to the well. I found nobody there. The day grew hot. White, shaggy cloudlets were flitting rapidly from the snow-clad mountains, giving promise of a thunderstorm; the summit of Mount Mashuk was smoking like a just extinguished torch; grey wisps of cloud were coiling and creeping like snakes around it, arrested in their rapid sweep and, as it were, hooked to its prickly brushwood. The atmosphere was charged with electricity. I plunged into the avenue of the vines leading to the grotto. I felt low-spirited. I was thinking of the lady with the little mole on her cheek, of whom the doctor had spoken to me... “Why is she here?” I thought. “And is it she? And what reason have I for thinking it is? And why am I so certain of it? Is there not many a woman with a mole on her cheek?” Reflecting in such wise I came right up to the grotto. I looked in and I saw that a woman, wearing a straw hat and wrapped in a black shawl, was sitting on a stone seat in the cold shade of the arch. Her head was sunk upon her breast, and the hat covered her face. I was just about to turn back, in order not to disturb her meditations, when she glanced at me. “Vera!” I exclaimed involuntarily.
Сегодня я встал поздно; прихожу к колодцу — никого уже нет. Становилось жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали от снеговых гор, обещая грозу; голова Машука дымилась, как загашенный факел; кругом него вились и ползали, как змеи, серые клочки облаков, задержанные в своем стремлении и будто зацепившиеся за колючий его кустарник. Воздух был напоен электричеством. Я углубился в виноградную аллею, ведущую в грот; мне было грустно. Я думал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую говорил мне доктор… Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? и почему я даже так в этом уверен? Мало ли женщин с родинками на щеках? Размышляя таким образом, я подошел к самому гроту. Смотрю: в прохладной тени его свода, на каменной скамье сидит женщина, в соломенной шляпке, окутанная черной шалью, опустив голову на грудь; шляпка закрывала ее лицо. Я хотел уже вернуться, чтоб не нарушить ее мечтаний, когда она на меня взглянула. — Вера! — вскрикнул я невольно.
She started and turned pale. “I knew that you were here,” she said. I sat down beside her and took her hand. A long-forgotten tremor ran through my veins at the sound of that dear voice. She gazed into my face with her deep, calm eyes. Mistrust and something in the nature of reproach were expressed in her glance. “We have not seen each other for a long time,” I said. “A long time, and we have both changed in many ways.” “Consequently you love me no longer?”... “I am married!”... she said. “Again? A few years ago, however, that reason also existed, but, nevertheless”... She plucked her hand away from mine and her cheeks flamed. “Perhaps you love your second husband?”... She made no answer and turned her head away. “Or is he very jealous?”
Она вздрогнула и побледнела. — Я знала, что вы здесь, — сказала она. Я сел возле нее и взял ее за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам при звуке этого милого голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами; в них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек. — Мы давно не видались, — сказал я. — Давно, и переменились оба во многом! — Стало быть, уж ты меня не любишь?.. — Я замужем! — сказала она. — Опять? Однако несколько лет тому назад эта причина также существовала, но между тем… Она выдернула свою руку из моей, и щеки ее запылали. — Может быть, ты любишь своего второго мужа?.. Она не отвечала и отвернулась. — Или он очень ревнив?
She remained silent. “What then? He is young, handsome and, I suppose, rich--which is the chief thing--and you are afraid?”... I glanced at her and was alarmed. Profound despair was depicted upon her countenance; tears were glistening in her eyes. “Tell me,” she whispered at length, “do you find it very amusing to torture me? I ought to hate you. Since we have known each other, you have given me naught but suffering”... Her voice shook; she leaned over to me, and let her head sink upon my breast.
Молчание. — Что ж? Он молод, хорош, особенно, верно, богат, и ты боишься… — я взглянул на нее и испугался; ее лицо выражало глубокое отчаянье, на глазах сверкали слезы. — Скажи мне, — наконец прошептала она, — тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий… — Ее голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову на грудь мою.
“Perhaps,” I reflected, “it is for that very reason that you have loved me; joys are forgotten, but sorrows never”... I clasped her closely to my breast, and so we remained for a long time. At length our lips drew closer and became blent in a fervent, intoxicating kiss. Her hands were cold as ice; her head was burning. And hereupon we embarked upon one of those conversations which, on paper, have no sense, which it is impossible to repeat, and impossible even to retain in memory. The meaning of the sounds replaces and completes the meaning of the words, as in Italian opera.
«Может быть, — подумал я, — ты оттого-то именно меня и любила: радости забываются, а печали никогда…" Я ее крепко обнял, и так мы оставались долго. Наконец губы наши сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуи; ее руки были холодны как лед, голова горела. Тут между нами начался один из тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере.
She is decidedly averse to my making the acquaintance of her husband, the lame old man of whom I had caught a glimpse on the boulevard. She married him for the sake of her son. He is rich, and suffers from attacks of rheumatism. I did not allow myself even a single scoff at his expense. She respects him as a father, and will deceive him as a husband... A strange thing, the human heart in general, and woman’s heart in particular.
Она решительно не хочет, чтоб я познакомился с ее мужем — тем хромым старичком, которого я видел мельком на бульваре: она вышла за него для сына. Он богат и страдает ревматизмами. Я не позволил себе над ним ни одной насмешки: она его уважает, как отца, — и будет обманывать, как мужа… Странная вещь сердце человеческое вообще, и женское в особенности!
Vera’s husband, Semyon Vasilevich G----v, is a distant relation of Princess Ligovski. He lives next door to her. Vera frequently visits the Princess. I have given her my promise to make the Ligovskis’ acquaintance, and to pay court to Princess Mary in order to distract attention from Vera. In such way, my plans have been not a little deranged, but it will be amusing for me...
Муж Веры, Семен Васильевич Г…в, дальний родственник княгини Лиговской. Он живет с нею рядом; Вера часто бывает у княгини; я ей дал слово познакомиться с Лиговскими и волочиться за княжной, чтоб отвлечь от нее внимание. Таким образом, мои планы нимало не расстроились, и мне будет весело…
Amusing!... Yes, I have already passed that period of spiritual life when happiness alone is sought, when the heart feels the urgent necessity of violently and passionately loving somebody. Now my only wish is to be loved, and that by very few. I even think that I would be content with one constant attachment. A wretched habit of the heart!...
Весело!.. Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь, — теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..
One thing has always struck me as strange. I have never made myself the slave of the woman I have loved. On the contrary, I have always acquired an invincible power over her will and heart, without in the least endeavouring to do so. Why is this? Is it because I never esteem anything highly, and she has been continually afraid to let me out of her hands? Or is it the magnetic influence of a powerful organism? Or is it, simply, that I have never succeeded in meeting a woman of stubborn character?
Однако мне всегда было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? — оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или это — магнетическое влияния сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным характером?
I must confess that, in fact, I do not love women who possess strength of character. What business have they with such a thing? Indeed, I remember now. Once and once only did I love a woman who had a firm will which I was never able to vanquish... We parted as enemies--and then, perhaps, if I had met her five years later we would have parted otherwise...
Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером: их ли это дело!.. Правда, теперь вспомнил: один раз, один только раз я любил женщину с твердой волей, которую никогда не мог победить… Мы расстались врагами, — и то, может быть, если б я ее встретил пятью годами позже, мы расстались бы иначе…
Vera is ill, very ill, although she does not admit it. I fear she has consumption, or that disease which is called “fievre lente”--a quite unRussian disease, and one for which there is no name in our language.
Вера больна, очень больна, хотя в этом и не признается, я боюсь, чтобы не было у нее чахотки или той болезни, которую называют fievre lente — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия.
The storm overtook us while in the grotto and detained us half an hour longer. Vera did not make me swear fidelity, or ask whether I had loved others since we had parted... She trusted in me anew with all her former unconcern, and I will not deceive her: she is the only woman in the world whom it would never be within my power to deceive. I know that we shall soon have to part again, and perchance for ever. We will both go by different ways to the grave, but her memory will remain inviolable within my soul. I have always repeated this to her, and she believes me, although she says she does not.
Гроза застала нас в гроте и удержала лишних полчаса. Она не заставляла меня клясться в верности, не спрашивала, любил ли я других с тех пор, как мы расстались… Она вверилась мне снова с прежней беспечностью, — я ее не обману; она единственная женщина в мире, которую я не в силах был бы обмануть. я знаю, мы скоро разлучимся опять и, может быть, на веки: оба пойдем разными путями до гроба; но воспоминание о ней останется неприкосновенным в душе моей; я ей это повторял всегда и она мне верит, хотя говорит противное.
At length we separated. For a long time I followed her with my eyes, until her hat was hidden behind the shrubs and rocks. My heart was painfully contracted, just as after our first parting. Oh, how I rejoiced in that emotion! Can it be that youth is about to come back to me, with its salutary tempests, or is this only the farewell glance, the last gift--in memory of itself?... And to think that, in appearance, I am still a boy! My face, though pale, is still fresh; my limbs are supple and slender; my hair is thick and curly, my eyes sparkle, my blood boils...
Наконец мы расстались; я долго следил за нею взором, пока ее шляпка не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это только ее прощальный взгляд, последний подарок — на память?.. А смешно подумать, что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…
Returning home, I mounted on horseback and galloped to the steppe. I love to gallop on a fiery horse through the tall grass, in the face of the desert wind; greedily I gulp down the fragrant air and fix my gaze upon the blue distance, endeavouring to seize the misty outlines of objects which every minute grow clearer and clearer. Whatever griefs oppress my heart, whatever disquietudes torture my thoughts--all are dispersed in a moment; my soul becomes at ease; the fatigue of the body vanquishes the disturbance of the mind. There is not a woman’s glance which I would not forget at the sight of the tufted mountains, illumined by the southern sun; at the sight of the dark-blue sky, or in hearkening to the roar of the torrent as it falls from cliff to cliff.
Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на гояччей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес.
I believe that the Cossacks, yawning on their watch-towers, when they saw me galloping thus needlessly and aimlessly, were long tormented by that enigma, because from my dress, I am sure, they took me to be a Circassian. I have, in fact, been told that when riding on horseback, in my Circassian costume, I resemble a Kabardian more than many a Kabardian himself. And, indeed, so far as regards that noble, warlike garb, I am a perfect dandy. I have not a single piece of gold lace too much; my weapon is costly, but simply wrought; the fur on my cap is neither too long nor too short; my leggings and shoes are matched with all possible accuracy; my tunic is white; my Circassian jacket, dark-brown. I have long studied the mountaineer seat on horseback, and in no way is it possible to flatter my vanity so much as by acknowledging my skill in horsemanship in the Cossack mode. I keep four horses--one for myself and three for my friends, so that I may not be bored by having to roam about the fields all alone; they take my horses with pleasure, and never ride with me. It was already six o’clock in the evening, when I remembered that it was time to dine. My horse was jaded. I rode out on to the road leading from Pyatigorsk to the German colony, to which the society of the watering-place frequently rides en piquenique. The road meanders between bushes and descends into little ravines, through which flow noisy brooks beneath the shade of tall grasses. All around, in an amphitheatre, rise the blue masses of Mount Beshtau and the Zmeiny, Zhelezny and Lysy Mountains. Descending into one of those ravines, I halted to water my horse. At that moment a noisy and glittering cavalcade made its appearance upon the road--the ladies in black and dark-blue riding habits, the cavaliers in costumes which formed a medley of the Circassian and Nizhegorodian. In front rode Grushnitski with Princess Mary.
Я думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и цели, долго мучились этой загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня за черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный, не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад. Я держу четырех лошадей: одну для себя, трех для приятелей, чтоб не скучно было одному таскаться по полям; они берут моих лошадей с удовольствием и никогда со мной не ездят вместе. Было уже шесть часов пополудни, когда вспомнил я, что пора обедать; лошадь моя была измучена; я выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в немецкую колонию, куда часто водяное общество ездит en piquenique6. Дорога идет, извиваясь между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где протекают шумные ручьи под сенью высоких трав; кругом амфитеатром возвышаются синие громады Бешту, Змеиной, Железной и Лысой горы. Спустясь в один из таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским; впереди ехал Грушницкий с княжною Мери.
The ladies at the watering-place still believe in attacks by Circassians in broad daylight; for that reason, doubtless, Grushnitski had slung a sabre and a pair of pistols over his soldier’s cloak. He looked ridiculous enough in that heroic attire. I was concealed from their sight by a tall bush, but I was able to see everything through the leaves, and to guess from the expression of their faces that the conversation was of a sentimental turn. At length they approached the slope; Grushnitski took hold of the bridle of the Princess’s horse, and then I heard the conclusion of their conversation: “And you wish to remain all your life in the Caucasus?” said Princess Mary. “What is Russia to me?” answered her cavalier. “A country in which thousands of people, because they are richer than I, will look upon me with contempt, whilst here--here this thick cloak has not prevented my acquaintance with you”... “On the contrary”... said Princess Mary, blushing.
Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно, поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов: он был довольно смешон в этом геройском облечении. Высокий куст закрывал меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все и отгадать по выражениям их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к спуску; Грушницкий взял за повод лошадь княжны, и тогда я услышал конец их разговора: — И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? — говорила княжна. — Что для меня Россия! — отвечал ее кавалер, — страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами… — Напротив… — сказала княжна, покраснев.
Grushnitski’s face was a picture of delight. He continued: “Here, my life will flow along noisily, unobserved, and rapidly, under the bullets of the savages, and if Heaven were every year to send me a single bright glance from a woman’s eyes--like that which--”
Лицо Грушницкого изобразило удовольствие. Он продолжал: — Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один, подобный тому…
At that moment they came up to where I was. I struck my horse with the whip and rode out from behind the bush... “Mon Dieu, un circassien!”... exclaimed Princess Mary in terror. In order completely to undeceive her, I replied in French, with a slight bow: “Ne craignez rien, madame, je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier”...
В это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал из-за куста… — Mon Dieu, un Circassien!..7 — вскрикнула княжна в ужасе. Чтоб ее совершенно разуверить, я отвечал по-французски, слегка наклонясь: — Ne craignez rien, madame, — je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier8.
She grew embarrassed--but at what? At her own mistake, or because my answer struck her as insolent? I should like the latter hypothesis to be correct. Grushnitski cast a discontented glance at me.
Она смутилась, — но отчего? от своей ошибки или оттого, что мой ответ ей показался дерзким? Я желал бы, чтоб последнее мое предположение было справедливо. Грушницкий бросил на меня недовольный взгляд.
Late in the evening, that is to say, about eleven o’clock, I went for a walk in the lilac avenue of the boulevard. The town was sleeping; lights were gleaming in only a few windows. On three sides loomed the black ridges of the cliffs, the spurs of Mount Mashuk, upon the summit of which an ominous cloud was lying. The moon was rising in the east; in the distance, the snow-clad mountains glistened like a fringe of silver. The calls of the sentries mingled at intervals with the roar of the hot springs let flow for the night. At times the loud clattering of a horse rang out along the street, accompanied by the creaking of a Nagai wagon and the plaintive burden of a Tartar song. I sat down upon a bench and fell into a reverie... I felt the necessity of pouring forth my thoughts in friendly conversation... But with whom?... “What is Vera doing now?” I wondered. I would have given much to press her hand at that moment.
Поздно вечером, то есть часов в одиннадцать, я пошел гулять по липовой аллее бульвара. Город спал, только в некоторых окнах мелькали огни. С трех сторон чернели гребни утесов, отрасли Машука, на вершине которого лежало зловещее облачко; месяц подымался на востоке; вдали серебряной бахромой сверкали снеговые горы. Оклики часовых перемежались с шумом горячих ключей, спущенных на ночь. Порою звучный топот коня раздавался по улице, сопровождаемый скрыпом нагайской арбы и заунывным татарским припевом. Я сел на скамью и задумался… Я чувствовал необходимость излить свои мысли в дружеском разговоре… но с кем? "Что делает теперь Вера?" — думал я… Я бы дорого дал, чтоб в эту минуту пожать ее руку.
All at once I heard rapid and irregular steps... Grushnitski, no doubt!... So it was! “Where have you come from?” “From Princess Ligovski’s,” he said very importantly. “How well Mary does sing!”... “Do you know?” I said to him. “I wager that she does not know that you are a cadet. She thinks you are an officer reduced to the ranks”... “Maybe so. What is that to me!”... he said absently. “No, I am only saying so”... “But, do you know that you have made her terribly angry to-day? She considered it an unheard-of piece of insolence. It was only with difficulty that I was able to convince her that you are so well bred and know society so well that you could not have had any intention of insulting her. She says that you have an impudent glance, and that you have certainly a very high opinion of yourself.” “She is not mistaken... But do you not want to defend her?” “I am sorry I have not yet the right to do so”... “Oho!” I said to myself, “evidently he has hopes already.” “However, it is the worse for you,” continued Grushnitski; “it will be difficult for you to make their acquaintance now, and what a pity! It is one of the most agreeable houses I know”...
Вдруг слышу быстрые и неровные шаги… Верно, Грушницкий… Так и есть! — Откуда? — От княгини Лиговской, — сказал он очень важно. — Как Мери поет!.. — Знаешь ли что? — сказал я ему, — я пари держу, что она не знает, что ты юнкер; она думает, что ты разжалованный… — Может быть! Какое мне дело!.. — сказал он рассеянно. — Нет, я только так это говорю… — А знаешь ли, что ты нынче ее ужасно рассердил? Она нашла, что это неслыханная дерзость; я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог иметь намерение ее оскорбить; она говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно, о себе самого высокого мнения. — Она не ошибается… А ты не хочешь ли за нее вступиться? — Мне жаль, что не имею еще этого права… — О-го! — подумал я, — у него, видно, есть уже надежды…" — Впрочем, для тебя же хуже, — продолжал Грушницкий, — теперь тебе трудно познакомиться с ними, — а жаль! это один из самых приятных домов, какие я только знаю. . .
I smiled inwardly. “The most agreeable house to me now is my own,” I said, with a yawn, and I got up to go. “Confess, though, you repent?”... “What nonsense! If I like I will be at Princess Ligovski’s to-morrow evening!”... “We shall see”... “I will even begin to pay my addresses to Princess Mary, if you would like me to”... “Yes, if she is willing to speak to you”... “I am only awaiting the moment when she will be bored by your conversation... Goodbye”... “Well, I am going for a stroll; I could not go to sleep now for anything... Look here, let us go to the restaurant instead, there is cardplaying going on there... What I need now is violent sensations”... “I hope you will lose”...
Я внутренно улыбнулся. — Самый приятный дом для меня теперь мой, — сказал я, зевая, и встал, чтоб идти. — Однако признайся, ты раскаиваешься? . . — Какой вздор! если я захочу, то завтра же буду вечером у княгини… — Посмотрим.. . — Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной… — Да, если она захочет говорить с тобой… — Я подожду только той минуты, когда твой разговор ей наскучит… Прощай!.. — А я пойду шататься, — я ни за что теперь не засну… Послушай, пойдем лучше в ресторацию, там игра… мне нужны нынче сильные ощущения… — Желаю тебе проиграться…
I went home.
Я пошел домой.
NEARLY a week has passed, and I have not yet made the Ligovskis’ acquaintance. I am awaiting a convenient opportunity. Grushnitski follows Princess Mary everywhere like a shadow. Their conversations are interminable; but, when will she be tired of him?... Her mother pays no attention, because he is not a man who is in a position to marry. Behold the logic of mothers! I have caught two or three tender glances--this must be put a stop to.
Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует за княжной везде; их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит?.. Мать не обращает на это внимания, потому что он не жених. Вот логика матерей! Я подметил два, три нежных взгляда, — надо этому положить конец.
Yesterday, for the first time, Vera made her appearance at the well... She has never gone out of doors since we met in the grotto. We let down our tumblers at the same time, and as she bent forward she whispered to me: “You are not going to make the Ligovskis’ acquaintance?... It is only there that we can meet”...
Вчера у колодца в первый раз явилась Вера… Она, с тех пор как мы встретились в гроте, не выходила из дома. Мы в одно время опустили стаканы, и, наклонясь, она мне сказала шепотом: — Ты не хочешь познакомиться с Лиговскими?.. Мы только там можем видеться…
A reproach!... How tiresome! But I have deserved it... By the way, there is a subscription ball tomorrow in the saloon of the restaurant, and I will dance the mazurka with Princess Mary. 29th May. THE saloon of the restaurant was converted into the assembly room of a Nobles’ Club. The company met at nine o’clock. Princess Ligovski and her daughter were amongst the latest to make their appearance. Several of the ladies looked at Princess Mary with envy and malevolence, because she dresses with taste. Those who look upon themselves as the aristocracy of the place concealed their envy and attached themselves to her train. What else could be expected? Wherever there is a gathering of women, the company is immediately divided into a higher and a lower circle. Beneath the window, amongst a crowd of people, stood Grushnitski, pressing his face to the pane and never taking his eyes off his divinity. As she passed by, she gave him a hardly perceptible nod. He beamed like the sun... The first dance was a polonaise, after which the musicians struck up a waltz. Spurs began to jingle, and skirts to rise and whirl. I was standing behind a certain stout lady who was overshadowed by rose-coloured feathers. The magnificence of her dress reminded me of the times of the farthingale, and the motley hue of her by no means smooth skin, of the happy epoch of the black taffeta patch. An immense wart on her neck was covered by a clasp. She was saying to her cavalier, a captain of dragoons: “That young Princess Ligovski is a most intolerable creature! Just fancy, she jostled against me and did not apologise, but even turned round and stared at me through her lorgnette!... C’est impayable!... And what has she to be proud of? It is time somebody gave her a lesson”... “That will be easy enough,” replied the obliging captain, and he directed his steps to the other room.
Упрек! скучно! Но я его заслужил… Кстати: завтра бал по подписке в зале ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку. 22-го мая Зала ресторации превратилась в залу Благородного собрания. В девять часов все съехались. Княгиня с дочерью явилась из последних; многие дамы посмотрели на нее с завистью и недоброжелательством, потому что княжна Мери одевается со вкусом. Те, которые почитают себя здешними аристократками, утаив зависть, примкнулись к ней. Как быть? Где есть общество женщин — там сейчас явится высший и низший круг. Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий, прижав лицо к стеклу и не спуская глаз с своей богини; она, проходя мимо, едва приметно кивнула ему головой. Он просиял, как солнце… Танцы начались польским; потом заиграли вальс. Шпоры зазвенели, фалды поднялись и закружились. Я стоял сзади одной толстой дамы, осененной розовыми перьями; пышность ее платья напоминала времена фижм, а пестрота ее негладкой кожи — счастливую эпоху мушек из черной тафты. Самая большая бородавка на ее шее прикрыта была фермуаром. Она говорила своему кавалеру, драгунскому капитану: — Эта княжна Лиговская пренесносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась, да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет… C`est impayable!..9 И чем она гордится? Уж ее надо бы проучить… — За этим дело не станет! — отвечал услужливый капитан и отправился в другую комнату.
I went up to Princess Mary immediately, and, availing myself of the local customs which allowed one to dance with a stranger, I invited her to waltz with me. She was scarcely able to keep from smiling and letting her triumph be seen; but quickly enough she succeeded in assuming an air of perfect indifference and even severity. Carelessly she let her hand fall upon my shoulder, inclined her head slightly to one side, and we began to dance. I have never known a waist more voluptuous and supple! Her fresh breath touched my face; at times a lock of hair, becoming separated from its companions in the eddy of the waltz, glided over my burning cheek... I made three turns of the ballroom (she waltzes surprisingly well). She was out of breath, her eyes were dulled, her half-open lips were scarcely able to whisper the indispensable: “merci, monsieur.”
Я тотчас подошел к княжне, приглашая ее вальсировать, пользуясь свободой здешних обычаев, позволяющих танцевать с незнакомыми дамами. Она едва могла принудить себя не улыбнуться и скрыть свое торжество; ей удалось, однако, довольно скоро принять совершенно равнодушный и даже строгий вид: она небрежно опустила руку на мое плечо, наклонила слегка головку набок, и мы пустились. Я не знаю талии более сладострастной и гибкой! Ее свежее дыхание касалось моего лица; иногда локон, отделившийся в вихре вальса от своих товарищей, скользил по горящей щеке моей… Я сделал три тура. (Она вальсирует удивительно хорошо). Она запыхалась, глаза ее помутились, полураскрытые губки едва могли прошептать необходимое: "Merci, monsieur"10.
After a few moments’ silence I said to her, assuming a very humble air: “I have heard, Princess, that although quite unacquainted with you, I have already had the misfortune to incur your displeasure... that you have considered me insolent. Can that possibly true?” “Would you like to confirm me in that opinion now?” she answered, with an ironical little grimace--very becoming, however, to her mobile countenance. “If I had the audacity to insult you in any way, then allow me to have the still greater audacity to beg your pardon... And, indeed, I should very much like to prove to you that you are mistaken in regard to me”... “You will find that a rather difficult task”... “But why?”... “Because you never visit us and, most likely, there will not be many more of these balls.”
После нескольких минут молчания я сказал ей, приняв самый покорный вид: — Я слышал, княжна, что, будучи вам вовсе незнаком, я имел уже несчастье заслужить вашу немилость… что вы меня нашли дерзким… неужели это правда? — И вам бы хотелось теперь меня утвердить в этом мнении? — отвечала она с иронической гримаской, которая, впрочем, очень идет к ее подвижной физиономии. — Если я имел дерзость вас чем-нибудь оскорбить, то позвольте мне иметь еще большую дерзость просить у вас прощения… И, право, я бы очень желал доказать вам, что вы насчет меня ошибались… — Вам это будет довольно трудно… — Отчего же? — Оттого, что вы у нас не бываете, а эти балы, вероятно, не часто будут повторяться.
“That means,” I thought, “that their doors are closed to me for ever.” “You know, Princess,” I said to her, with a certain amount of vexation, “one should never spurn a penitent criminal: in his despair he may become twice as much a criminal as before... and then”...
«Это значит, — подумал я, — что их двери для меня навеки закрыты". — Знаете, княжна, — сказал я с некоторой досадой, — никогда не должно отвергать кающегося преступника: с отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее… и тогда…
Sudden laughter and whispering from the people around us caused me to turn my head and to interrupt my phrase. A few paces away from me stood a group of men, amongst them the captain of dragoons, who had manifested intentions hostile to the charming Princess. He was particularly well pleased with something or other, and was rubbing his hands, laughing and exchanging meaning glances with his companions. All at once a gentleman in an evening-dress coat and with long moustaches and a red face separated himself from the crowd and directed his uncertain steps straight towards Princess Mary. He was drunk. Coming to a halt opposite the embarrassed Princess and placing his hands behind his back, he fixed his dull grey eyes upon her, and said in a hoarse treble: “Permettez... but what is the good of that sort of thing here... All I need say is: I engage you for the mazurka”... “Very well!” she replied in a trembling voice, throwing a beseeching glance around. Alas! Her mother was a long way off, and not one of the cavaliers of her acquaintance was near. A certain aide-de-camp apparently saw the whole scene, but he concealed himself behind the crowd in order not to be mixed up in the affair. “What?” said the drunken gentleman, winking to the captain of dragoons, who was encouraging him by signs. “Do you not wish to dance then?... All the same I again have the honour to engage you for the mazurka... You think, perhaps, that I am drunk! That is all right!... I can dance all the easier, I assure you”...
Хохот и шушуканье нас окружающих заставили меня обернуться и прервать мою фразу. В нескольких шагах от меня стояла группа мужчин, и в их числе драгунский капитан, изъявивший враждебные намерения против милой княжны; он особенно был чем-то очень доволен, потирал руки, хохотал и перемигивался с товарищами. Вдруг из среды их отделился господин во фраке с длинными усами и красной рожей и направил неверные шаги свои прямо к княжне: он был пьян. Остановясь против смутившейся княжны и заложив руки за спину, он уставил на нее мутно-серые глаза и произнес хриплым дишкантом: — Пермете…11 ну, да что тут!.. просто ангажирую вас на мазурку… — Что вам угодно? — произнесла она дрожащим голосом, бросая кругом умоляющий взгляд. Увы! ее мать была далеко, и возле никого из знакомых ей кавалеров не было; один адьютант, кажется, все это видел, да спрятался за толпой, чтоб не быть замешану в историю. — Что же? — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве вам не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure…12 Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…