YESTERDAY I arrived at Pyatigorsk. I have engaged lodgings at the extreme end of the town, the highest part, at the foot of Mount Mashuk: during a storm the clouds will descend on to the roof of my dwelling. This morning at five o’clock, when I opened my window, the room was filled with the fragrance of the flowers growing in the modest little front-garden. Branches of bloom-laden bird-cherry trees peep in at my window, and now and again the breeze bestrews my writing-table with their white petals. The view which meets my gaze on three sides is wonderful: westward towers five-peaked Beshtau, blue as “the last cloud of a dispersed storm,” and northward rises Mashuk, like a shaggy Persian cap, shutting in the whole of that quarter of the horizon. Eastward the outlook is more cheery: down below are displayed the varied hues of the brand-new, spotlessly clean, little town, with its murmuring, health-giving springs and its babbling, many-tongued throng. Yonder, further away, the mountains tower up in an amphitheatre, ever bluer and mistier; and, at the edge of the horizon, stretches the silver chain of snow-clad summits, beginning with Kazbek and ending with two-peaked Elbruz... Blithe is life in such a land! A feeling akin to rapture is diffused through all my veins. The air is pure and fresh, like the kiss of a child; the sun is bright, the sky is blue--what more could one possibly wish for? What need, in such a place as this, of passions, desires, regrets? However, it is time to be stirring. I will go to the Elizaveta spring--I am told that the whole society of the watering-place assembles there in the morning.
Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растуших в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как "последняя туча рассеянной бури"; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, — а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом… Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине — чего бы, кажется, больше? — зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елизаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все водяное обшество.
*****
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Descending into the middle of the town, I walked along the boulevard, on which I met a few melancholy groups slowly ascending the mountain. These, for the most part, were the families of landed-gentry from the steppes--as could be guessed at once from the threadbare, old-fashioned frock-coats of the husbands and the exquisite attire of the wives and daughters. Evidently they already had all the young men of the watering-place at their fingers’ ends, because they looked at me with a tender curiosity. The Petersburg cut of my coat misled them; but they soon recognised the military epaulettes, and turned away with indignation.
Спустясь в середину города, я пошел бульваром, где встретил несколько печальных групп, медленно подымающихся в гору; то были большею частию семейства степных помещиков; об этом можно было тотчас догадаться по истертым, старомодным сюртукам мужей и по изысканным нарядам жен и дочерей; видно, у них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому что они на меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел их в заблуждение, но, скоро узнав армейские эполеты, они с негодованием отвернулись.
The wives of the local authorities--the hostesses, so to speak, of the waters--were more graciously inclined. They carry lorgnettes, and they pay less attention to a uniform--they have grown accustomed in the Caucasus to meeting a fervid heart beneath a numbered button and a cultured intellect beneath a white forage-cap. These ladies are very charming, and long continue to be charming. Each year their adorers are exchanged for new ones, and in that very fact, it may be, lies the secret of their unwearying amiability. Ascending by the narrow path to the Elizaveta spring, I overtook a crowd of officials and military men, who, as I subsequently learned, compose a class apart amongst those who place their hopes in the medicinal waters. They drink--but not water--take but few walks, indulge in only mild flirtations, gamble, and complain of boredom. They are dandies. In letting their wicker-sheathed tumblers down into the well of sulphurous water they assume academical poses. The officials wear bright blue cravats; the military men have ruffs sticking out above their collars. They affect a profound contempt for provincial ladies, and sigh for the aristocratic drawing-rooms of the capitals--to which they are not admitted.
Жены местных властей, так сказать хозяйки вод, были благосклоннее; у них есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум. Эти дамы очень милы; и долго милы! Всякий год их обожатели сменяются новыми, и в этом-то, может быть, секрет их неутомимой любезности. Подымаясь по узкой тропинке к Елизаветинскому источнику, я обогнал толпу мужчин, штатских и военных, которые, как я узнал после, составляют особенный класс людей между чающими движения воды. Они пьют — однако не воду, гуляют мало, волочатся только мимоходом; они играют и жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стакан в колодец кислосерной воды, они принимают академические позы: штатские носят светло-голубые галстуки, военные выпускают из-за воротника брыжи. Они исповедывают глубокое презрение к провинциальным домам и вздыхают о столичных аристократических гостиных, куда их не пускают.
Here is the well at last!... Upon the small square adjoining it a little house with a red roof over the bath is erected, and somewhat further on there is a gallery in which the people walk when it rains. Some wounded officers were sitting--pale and melancholy--on a bench, with their crutches drawn up. A few ladies, their tumbler of water finished, were walking with rapid steps to and fro about the square. There were two or three pretty faces amongst them. Beneath the avenues of the vines with which the slope of Mashuk is covered, occasional glimpses could be caught of the gay-coloured hat of a lover of solitude for two--for beside that hat I always noticed either a military forage-cap or the ugly round hat of a civilian. Upon the steep cliff, where the pavilion called “The Aeolian Harp” is erected, figured the lovers of scenery, directing their telescopes upon Elbruz. Amongst them were a couple of tutors, with their pupils who had come to be cured of scrofula.
Наконец вот и колодец… На площадке близ него построен домик с красной кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя. Несколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли, — бледные, грустные. Несколько дам скорыми шагами ходили взад и вперед по площадке, ожидая действия вод. Между ними были два-три хорошеньких личика. Под виноградными аллеями, покрывающими скат Машука, мелькали порою пестрые шляпки любительниц уединения вдвоем, потому что всегда возле такой шляпки я замечал или военную фуражку или безобразную круглую шляпу. На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльборус; между ними было два гувернера с своими воспитанниками, приехавшими лечиться от золотухи.
Out of breath, I came to a standstill at the edge of the mountain, and, leaning against the corner of a little house, I began to examine the picturesque surroundings, when suddenly I heard behind me a familiar voice. “Pechorin! Have you been here long?” I turned round. Grushnitski! We embraced. I had made his acquaintance in the active service detachment. He had been wounded in the foot by a bullet and had come to the waters a week or so before me. Grushnitski is a cadet; he has only been a year in the service. From a kind of foppery peculiar to himself, he wears the thick cloak of a common soldier. He has also the soldier’s cross of St. George. He is well built, swarthy and black-haired. To look at him, you might say he was a man of twenty-five, although he is scarcely twenty-one. He tosses his head when he speaks, and keeps continually twirling his moustache with his left hand, his right hand being occupied with the crutch on which he leans. He speaks rapidly and affectedly; he is one of those people who have a high-sounding phrase ready for every occasion in life, who remain untouched by simple beauty, and who drape themselves majestically in extraordinary sentiments, exalted passions and exceptional sufferings. To produce an effect is their delight; they have an almost insensate fondness for romantic provincial ladies. When old age approaches they become either peaceful landed-gentry or drunkards--sometimes both. Frequently they have many good qualities, but they have not a grain of poetry in their composition. Grushnitski’s passion was declamation. He would deluge you with words so soon as the conversation went beyond the sphere of ordinary ideas. I have never been able to dispute with him. He neither answers your questions nor listens to you. So soon as you stop, he begins a lengthy tirade, which has the appearance of being in some sort connected with what you have been saying, but which is, in fact, only a continuation of his own harangue.
Я остановился, запыхавшись, на краю горы и, прислонясь к углу домика, стал рассматривать окрестность, как вдруг слышу за собой знакомый голос: — Печорин! давно ли здесь? Оборачиваюсь: Грушницкий! Мы обнялись. Я познакомился с ним в действующем отряде. Он был ранен пулей в ногу и поехал на воды с неделю прежде меня. Грушницкий — юнкер. Он только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. У него георгиевский солдатский крестик. Он хорошо сложен, смугл и черноволос; ему на вид можно дать двадцать пять лет, хотя ему едва ли двадцать один год. Он закидывает голову назад, когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо правою опирается на костыль. Говорит он скоро и вычурно: он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто прекрасное не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания. Производить эффект — их наслаждение; они нравятся романтическим провинциалкам до безумия. Под старость они делаются либо мирными помещиками, либо пьяницами — иногда тем и другим. В их душе часто много добрых свойств, но ни на грош поэзии. Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не мог. Он не отвечает на ваши возражения, он вас не слушает. Только что вы остановитесь, он начинает длинную тираду, по-видимому имеющую какую-то связь с тем, что вы сказали, но которая в самом деле есть только продолжение его собственной речи.
He is witty enough; his epigrams are frequently amusing, but never malicious, nor to the point. He slays nobody with a single word; he has no knowledge of men and of their foibles, because all his life he has been interested in nobody but himself. His aim is to make himself the hero of a novel. He has so often endeavoured to convince others that he is a being created not for this world and doomed to certain mysterious sufferings, that he has almost convinced himself that such he is in reality. Hence the pride with which he wears his thick soldier’s cloak. I have seen through him, and he dislikes me for that reason, although to outward appearance we are on the friendliest of terms. Grushnitski is looked upon as a man of distinguished courage. I have seen him in action. He waves his sabre, shouts, and hurls himself forward with his eyes shut. That is not what I should call Russian courage!...
Он довольно остер: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бывают метки и злы: он никого не убьет одним словом; он не знает людей и их слабых струн, потому что занимался целую жизнь одним собою. Его цель — сделаться героем романа. Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не созданное для мира, обреченное каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился. Оттого-то он так гордо носит свою толстую солдатскую шинель. Я его понял, и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых дружеских отношениях. Грушницкий слывет отличным храбрецом; я его видел в деле; он махает шашкой, кричит и бросается вперед, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!..
I reciprocate Grushnitski’s dislike. I feel that some time or other we shall come into collision upon a narrow road, and that one of us will fare badly. His arrival in the Caucasus is also the result of his romantic fanaticism. I am convinced that on the eve of his departure from his paternal village he said with an air of gloom to some pretty neighbour that he was going away, not so much for the simple purpose of serving in the army as of seeking death, because... and hereupon, I am sure, he covered his eyes with his hand and continued thus, “No, you--or thou--must not know! Your pure soul would shudder! And what would be the good? What am I to you? Could you understand me?”... and so on.
Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать. Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут, он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: "Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?" — и так далее.
He has himself told me that the motive which induced him to enter the K----regiment must remain an everlasting secret between him and Heaven. However, in moments when he casts aside the tragic mantle, Grushnitski is charming and entertaining enough. I am always interested to see him with women--it is then that he puts forth his finest efforts, I think!
Он мне сам говорил, что причина, побудившая его вступить в К. полк, останется вечною тайной между им и небесами. Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен. Мне любопытно видеть его с женщинами: тут-то он, я думаю, старается!
We met like a couple of old friends. I began to question him about the personages of note and as to the sort of life which was led at the waters. “It is a rather prosaic life,” he said, with a sigh. “Those who drink the waters in the morning are inert--like all invalids, and those who drink the wines in the evening are unendurable--like all healthy people! There are ladies who entertain, but there is no great amusement to be obtained from them. They play whist, they dress badly and speak French dreadfully! The only Moscow people here this year are Princess Ligovski and her daughter--but I am not acquainted with them. My soldier’s cloak is like a seal of renunciation. The sympathy which it arouses is as painful as charity.”
Мы встретились старыми приятелями. Я начал его расспрашивать об образе жизни на водах и о примечательных лицах. — Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня.
At that moment two ladies walked past us in the direction of the well; one elderly, the other youthful and slender. I could not obtain a good view of their faces on account of their hats, but they were dressed in accordance with the strict rules of the best taste--nothing superfluous. The second lady was wearing a high-necked dress of pearl-grey, and a light silk kerchief was wound round her supple neck. Puce-coloured boots clasped her slim little ankle so charmingly, that even those uninitiated into the mysteries of beauty would infallibly have sighed, if only from wonder. There was something maidenly in her easy, but aristocratic gait, something eluding definition yet intelligible to the glance. As she walked past us an indefinable perfume, like that which sometimes breathes from the note of a charming woman, was wafted from her. “Look!” said Grushnitski, “there is Princess Ligovski with her daughter Mary, as she calls her after the English manner. They have been here only three days.” “You already know her name, though?” “Yes, I heard it by chance,” he answered, with a blush. “I confess I do not desire to make their acquaintance. These haughty aristocrats look upon us army men just as they would upon savages. What care they if there is an intellect beneath a numbered forage-cap, and a heart beneath a thick cloak?” “Poor cloak!” I said, with a laugh. “But who is the gentleman who is just going up to them and handing them a tumbler so officiously?” “Oh, that is Raevich, the Moscow dandy. He is a gambler; you can see as much at once from that immense gold chain coiling across his skyblue waistcoat. And what a thick cane he has! Just like Robinson Crusoe’s--and so is his beard too, and his hair is done like a peasant’s.” “You are embittered against the whole human race?” “And I have cause to be”... “Oh, really?”
В эту минуту прошли к колодцу мимо нас две дамы: одна пожилая, другая молоденькая, стройная. Их лиц за шляпками я не разглядел, но они одеты были по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего! На второй было закрытое платье gris de perles1, легкая шелковая косынка вилась вокруг ее гибкой шеи. Ботинки couleur puce2 стягивали у щиколотки ее сухощавую ножку так мило, что даже не посвященный в таинства красоты непременно бы ахнул, хотя от удивления. Ее легкая, но благородная походка имела в себе что-то девственное, ускользающее от определения, но понятное взору. Когда она прошла мимо нас, от нее повеяло тем неизъяснимым ароматом, которым дышит иногда записка милой женщины. — Вот княгиня Лиговская, — сказал Грушницкий, — и с нею дочь ее Мери, как она ее называет на английский манер. Они здесь только три дня. — Однако ты уж знаешь ее имя? — Да, я случайно слышал, — отвечал он, покраснев, — признаюсь, я не желаю с ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью? — Бедная шинель! — сказал я, усмехаясь, — а кто этот господин, который к ним подходит и так услужливо подает им стакан? — О! — это московский франт Раевич! Он игрок: это видно тотчас по золотой огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что за толстая трость — точно у Робинзона Крузоэ! Да и борода кстати, и прическа a la moujik3. — Ты озлоблен против всего рода человеческого. — И есть за что… — О! право?
At that moment the ladies left the well and came up to where we were. Grushnitski succeeded in assuming a dramatic pose with the aid of his crutch, and in a loud tone of voice answered me in French: “Mon cher, je hais les hommes pour ne pas les mepriser, car autrement la vie serait une farce trop degoutante.”
В это время дамы отошли от колодца и поравнялись с нами. Грушницкий успел принять драматическую позу с помощью костыля и громко отвечал мне по-французски: — Mon cher, je hais les hommes pour ne pas les mepriser car autrement la vie serait une farce trop degoutante4.
The pretty Princess Mary turned round and favoured the orator with a long and curious glance. Her expression was quite indefinite, but it was not contemptuous, a fact on which I inwardly congratulated Grushnitski from my heart. “She is an extremely pretty girl,” I said. “She has such velvet eyes--yes, velvet is the word. I should advise you to appropriate the expression when speaking of her eyes. The lower and upper lashes are so long that the sunbeams are not reflected in her pupils. I love those eyes without a glitter, they are so soft that they appear to caress you. However, her eyes seem to be her only good feature... Tell me, are her teeth white? That is most important! It is a pity that she did not smile at that high-sounding phrase of yours.” “You are speaking of a pretty woman just as you might of an English horse,” said Grushnitski indignantly. “Mon cher,” I answered, trying to mimic his tone, “je meprise les femmes, pour ne pas les aimer, car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule.”
Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором. Выражение этого взора было очень неопределенно, но не насмешливо, с чем я внутренно от души его поздравил. — Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего… А что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу. — Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади, — сказал Грушницкий с негодованием. — Mon cher, — отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон, — je meprise les femmes pour ne pas les aimer car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule5.
I turned and left him. For half an hour or so I walked about the avenues of the vines, the limestone cliffs and the bushes hanging between them. The day grew hot, and I hurried homewards. Passing the sulphur spring, I stopped at the covered gallery in order to regain my breath under its shade, and by so doing I was afforded the opportunity of witnessing a rather interesting scene. This is the position in which the dramatis personae were disposed: Princess Ligovski and the Moscow dandy were sitting on a bench in the covered gallery--apparently engaged in serious conversation. Princess Mary, who had doubtless by this time finished her last tumbler, was walking pensively to and fro by the well. Grushnitski was standing by the well itself; there was nobody else on the square.
Я повернулся и пошел от него прочь. С полчаса гулял я по виноградным аллеям, по известчатым скалам и висящим между них кустарникам. Становилось жарко, и я поспешил домой. Проходя мимо кислосерного источника, я остановился у крытой галереи, чтоб вздохнуть под ее тенью, это доставило мне случай быть свидетелем довольно любопытной сцены. Действующие лица находились вот в каком положении. Княгиня с московским франтом сидела на лавке в крытой галерее, и оба были заняты, кажется, серьезным разговором. Княжна, вероятно допив уж последний стакан, прохаживалась задумчиво у колодца. Грушницкий стоял у самого колодца; больше на площадке никого не было.
I went up closer and concealed myself behind a corner of the gallery. At that moment Grushnitski let his tumbler fall on the sand and made strenuous efforts to stoop in order to pick it up; but his injured foot prevented him. Poor fellow! How he tried all kinds of artifices, as he leaned on his crutch, and all in vain! His expressive countenance was, in fact, a picture of suffering.
Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту минуту Грушницкий уронил свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь на костыль, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание.
Princess Mary saw the whole scene better than I. Lighter than a bird she sprang towards him, stooped, picked up the tumbler, and handed it to him with a gesture full of ineffable charm. Then she blushed furiously, glanced round at the gallery, and, having assured herself that her mother apparently had not seen anything, immediately regained her composure. By the time Grushnitski had opened his mouth to thank her she was a long way off. A moment after, she came out of the gallery with her mother and the dandy, but, in passing by Grushnitski, she assumed a most decorous and serious air. She did not even turn round, she did not even observe the passionate gaze which he kept fixed upon her for a long time until she had descended the mountain and was hidden behind the lime trees of the boulevard... Presently I caught glimpses of her hat as she walked along the street. She hurried through the gate of one of the best houses in Pyatigorsk; her mother walked behind her and bowed adieu to Raevich at the gate.
Княжна Мери видела все это лучше меня. Легче птички она к нему подскочила, нагнулась, подняла стакан и подала ему с телодвижением, исполненным невыразимой прелести; потом ужасно покраснела, оглянулась на галерею и, убедившись, что ее маменька ничего не видала, кажется, тотчас же успокоилась. Когда Грушницкий открыл рот, чтоб поблагодарить ее, она была уже далеко. Через минуту она вышла из галереи с матерью и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла вид такой чинный и важный — даже не обернулась, даже не заметила его страстного взгляда, которым он долго ее провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за липками бульвара… Но вот ее шляпка мелькнула через улицу; она вбежала в ворота одного из лучших домов Пятигорска, за нею прошла княгиня и у ворот раскланялась с Раевичем.
It was only then that the poor, passionate cadet noticed my presence. “Did you see?” he said, pressing my hand vigorously. “She is an angel, simply an angel!” “Why?” I inquired, with an air of the purest simplicity. “Did you not see, then?” “No. I saw her picking up your tumbler. If there had been an attendant there he would have done the same thing--and quicker too, in the hope of receiving a tip. It is quite easy, however, to understand that she pitied you; you made such a terrible grimace when you walked on the wounded foot.” “And can it be that seeing her, as you did, at that moment when her soul was shining in her eyes, you were not in the least affected?” “No.”
Только тогда бедный юнкер заметил мое присутствие. — Ты видел? — сказал он, крепко пожимая мне руку, — это просто ангел! — Отчего? — спросил я с видом чистейшего простодушия. — Разве ты не видал? — Нет, видел: она подняла твой стакан. Если бы был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу… — И ты не был нисколько тронут, глядя на нее в эту минуту, когда душа сияла на лице ее?.. — Нет.
I was lying, but I wanted to exasperate him. I have an innate passion for contradiction--my whole life has been nothing but a series of melancholy and vain contradictions of heart or reason. The presence of an enthusiast chills me with a twelfth-night cold, and I believe that constant association with a person of a flaccid and phlegmatic temperament would have turned me into an impassioned visionary. I confess, too, that an unpleasant but familiar sensation was coursing lightly through my heart at that moment. It was--envy. I say “envy” boldly, because I am accustomed to acknowledge everything to myself. It would be hard to find a young man who, if his idle fancy had been attracted by a pretty woman and he had suddenly found her openly singling out before his eyes another man equally unknown to her--it would be hard, I say, to find such a young man (living, of course, in the great world and accustomed to indulge his self-love) who would not have been unpleasantly taken aback in such a case.
Я лгал; но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдает меня крещенским холодом, и, я думаю, частые сношения с вялым флегматиком сделали бы из меня страстного мечтателя. Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство — было зависть; я говорю смело "зависть", потому что привык себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно ненакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать свое самлюбие), который бы не был этим поражен неприятно.
In silence Grushnitski and I descended the mountain and walked along the boulevard, past the windows of the house where our beauty had hidden herself. She was sitting by the window. Grushnitski, plucking me by the arm, cast upon her one of those gloomily tender glances which have so little effect upon women. I directed my lorgnette at her, and observed that she smiled at his glance and that my insolent lorgnette made her downright angry. And how, indeed, should a Caucasian military man presume to direct his eyeglass at a princess from Moscow?...
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
THIS morning the doctor came to see me. His name is Werner, but he is a Russian. What is there surprising in that? I have known a man named Ivanov, who was a German. Werner is a remarkable man, and that for many reasons. Like almost all medical men he is a sceptic and a materialist, but, at the same time, he is a genuine poet--a poet always in deeds and often in words, although he has never written two verses in his life. He has mastered all the living chords of the human heart, just as one learns the veins of a corpse, but he has never known how to avail himself of his knowledge. In like manner, it sometimes happens that an excellent anatomist does not know how to cure a fever. Werner usually made fun of his patients in private; but once I saw him weeping over a dying soldier... He was poor, and dreamed of millions, but he would not take a single step out of his way for the sake of money. He once told me that he would rather do a favour to an enemy than to a friend, because, in the latter case, it would mean selling his beneficence, whilst hatred only increases proportionately to the magnanimity of the adversary. He had a malicious tongue; and more than one good, simple soul has acquired the reputation of a vulgar fool through being labelled with one of his epigrams. His rivals, envious medical men of the watering-place, spread the report that he was in the habit of drawing caricatures of his patients. The patients were incensed, and almost all of them discarded him. His friends, that is to say all the genuinely well-bred people who were serving in the Caucasus, vainly endeavoured to restore his fallen credit.
Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец. Вернер человек замечательный по многим причинам. Он скептик и материалист, как все почти медики, а вместе с этим поэт, и не на шутку, — поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но никогда не умел он воспользоваться своим знанием; так иногда отличный анатомик не умеет вылечить от лихорадки! Обыкновенно Вернер исподтишка насмехался над своими больными; но я раз видел, как он плакал над умирающим солдатом… Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лишнего шагу: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника. У него был злой язык: под вывескою его эпиграммы не один добряк прослыл пошлым дураком; его соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто он рисует карикатуры на своих больных, — больные взбеленились, почти все ему отказали. Его приятели, то есть все истинно порядочные люди, служившие на Кавказе, напрасно старались восстановить его упадший кредит.
His outward appearance was of the type which, at the first glance, creates an unpleasant impression, but which you get to like in course of time, when the eye learns to read in the irregular features the stamp of a tried and lofty soul. Instances have been known of women falling madly in love with men of that sort, and having no desire to exchange their ugliness for the beauty of the freshest and rosiest of Endymions. We must give women their due: they possess an instinct for spiritual beauty, for which reason, possibly, men such as Werner love women so passionately.
Его наружность была из тех, которые с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой. Бывали примеры, что женщины влюблялись в таких людей до безумия и не променяли бы их безобразия на красоту самых свежих и розовых эндимионов; надобно отдать справедливость женщинам: они имеют инстинкт красоты душевной: оттого-то, может быть, люди, подобные Вернеру, так страстно любят женщин.
Werner was small and lean and as weak as a baby. One of his legs was shorter than the other, as was the case with Byron. In comparison with his body, his head seemed enormous. His hair was cropped close, and the unevennesses of his cranium, thus laid bare, would have struck a phrenologist by reason of the strange intertexture of contradictory propensities. His little, ever restless, black eyes seemed as if they were endeavouring to fathom your thoughts. Taste and neatness were to be observed in his dress. His small, lean, sinewy hands flaunted themselves in bright-yellow gloves. His frock-coat, cravat and waistcoat were invariably of black. The young men dubbed him Mephistopheles; he pretended to be angry at the nickname, but in reality it flattered his vanity. Werner and I soon understood each other and became friends, because I, for my part, am illadapted for friendship. Of two friends, one is always the slave of the other, although frequently neither acknowledges the fact to himself. Now, the slave I could not be; and to be the master would be a wearisome trouble, because, at the same time, deception would be required. Besides, I have servants and money! Our friendship originated in the following circumstances. I met Werner at S----, in the midst of a numerous and noisy circle of young people. Towards the end of the evening the conversation took a philosophico-metaphysical turn. We discussed the subject of convictions, and each of us had some different conviction to declare. “So far as I am concerned,” said the doctor, “I am convinced of one thing only”...
Вернер был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок; одна нога была у него короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась огромна: он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа, обнаруженные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей. Его маленькие черные глаза, всегда беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли. В его одежде заметны были вкус и опрятность; его худощавые, жилистые и маленькие руки красовались в светло-желтых перчатках. Его сюртук, галстук и жилет были постоянно черного цвета. Молодежь прозвала его Мефистофелем; он показывал, будто сердился за это прозвание, но в самом деле оно льстило его самолюбию. Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги! Вот как мы сделались приятелями: я встретил Вернера в С… среди многочисленного и шумного круга молодежи; разговор принял под конец вечера философско-метафизическое направление; толковали об убеждениях: каждый был убежден в разных разностях. — Что до меня касается, то я убежден только в одном… — сказал доктор.
“And that is--?” I asked, desirous of learning the opinion of a man who had been silent till then. “Of the fact,” he answered, “that sooner or later, one fine morning, I shall die.” “I am better off than you,” I said. “In addition to that, I have a further conviction, namely, that, one very nasty evening, I had the misfortune to be born.”
— В чем это? — спросил я, желая узнать мнение человека, который до сих пор молчал. — В том, — отвечал он, — что рано или поздно в одно прекрасное утро я умру. — Я богаче вас, сказал я, — у меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.
All the others considered that we were talking nonsense, but indeed not one of them said anything more sensible. From that moment we singled each other out amongst the crowd. We used frequently to meet and discuss abstract subjects in a very serious manner, until each observed that the other was throwing dust in his eyes. Then, looking significantly at each other--as, according to Cicero, the Roman augurs used to do--we would burst out laughing heartily and, having had our laugh, we would separate, well content with our evening.
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились довольные своим вечером.
I was lying on a couch, my eyes fixed upon the ceiling and my hands clasped behind my head, when Werner entered my room. He sat down in an easy chair, placed his cane in a corner, yawned, and announced that it was getting hot out of doors. I replied that the flies were bothering me--and we both fell silent. “Observe, my dear doctor,” I said, “that, but for fools, the world would be a very dull place. Look! Here are you and I, both sensible men! We know beforehand that it is possible to dispute ad infinitum about everything--and so we do not dispute. Each of us knows almost all the other’s secret thoughts: to us a single word is a whole history; we see the grain of every one of our feelings through a threefold husk. What is sad, we laugh at; what is laughable, we grieve at; but, to tell the truth, we are fairly indifferent, generally speaking, to everything except ourselves. Consequently, there can be no interchange of feelings and thoughts between us; each of us knows all he cares to know about the other, and that knowledge is all he wants. One expedient remains--to tell the news. So tell me some news.”
Я лежал на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок, когда Вернер взошел в мою комнату. Он сел в кресла, поставил трость в угол, зевнул и объявил, что на дворе становится жарко. Я отвечал, что меня беспокоят мухи, — и мы оба замолчали. — Заметьте, любезный доктор, — сказал я, — что без дураков было бы на свете очень скучно!.. Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заране, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга; одно слово — для нас целая история; видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку. Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей между нами не может быть: мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать больше не хотим. Остается одно средство: рассказывать новости. Скажите же мне какую-нибудь новость.
Fatigued by this lengthy speech, I closed my eyes and yawned. The doctor answered after thinking awhile: “There is an idea, all the same, in that nonsense of yours.” “Two,” I replied. “Tell me one, and I will tell you the other.” “Very well, begin!” I said, continuing to examine the ceiling and smiling inwardly. “You are anxious for information about some of the new-comers here, and I can guess who it is, because they, for their part, have already been inquiring about you.” “Doctor! Decidedly it is impossible for us to hold a conversation! We read into each other’s soul.” “Now the other idea?”... “Here it is: I wanted to make you relate something, for the following reasons: firstly, listening is less fatiguing than talking; secondly, the listener cannot commit himself; thirdly, he can learn another’s secret; fourthly, sensible people, such as you, prefer listeners to speakers. Now to business; what did Princess Ligovski tell you about me?” “You are quite sure that it was Princess Ligovski... and not Princess Mary?”... “Quite sure.” “Why?” “Because Princess Mary inquired about Grushnitski.” “You are gifted with a fine imagination! Princess Mary said that she was convinced that the young man in the soldier’s cloak had been reduced to the ranks on account of a duel”... “I hope you left her cherishing that pleasant delusion”... “Of course”... “A plot!” I exclaimed in rapture. “We will make it our business to see to the denouement of this little comedy. It is obvious that fate is taking care that I shall not be bored!” “I have a presentiment,” said the doctor, “that poor Grushnitski will be your victim.” “Proceed, doctor.” “Princess Ligovski said that your face was familiar to her. I observed that she had probably met you in Petersburg--somewhere in society... I told her your name. She knew it well. It appears that your history created a great stir there... She began to tell us of your adventures, most likely supplementing the gossip of society with observations of her own... Her daughter listened with curiosity. In her imagination you have become the hero of a novel in a new style... I did not contradict Princess Ligovski, although I knew that she was talking nonsense.” “Worthy friend!” I said, extending my hand to him. The doctor pressed it feelingly and continued: “If you like I will present you”... “Good heavens!” I said, clapping my hands. “Are heroes ever presented? In no other way do they make the acquaintance of their beloved than by saving her from certain death!”... “And you really wish to court Princess Mary?” “Not at all, far from it!... Doctor, I triumph at last! You do not understand me!... It vexes me, however,” I continued after a moment’s silence. “I never reveal my secrets myself, but I am exceedingly fond of their being guessed, because in that way I can always disavow them upon occasion. However, you must describe both mother and daughter to me. What sort of people are they?” “In the first place, Princess Ligovski is a woman of forty-five,” answered Werner. “She has a splendid digestion, but her blood is out of order--there are red spots on her cheeks. She has spent the latter half of her life in Moscow, and has grown stout from leading an inactive life there. She loves spicy stories, and sometimes says improper things herself when her daughter is out of the room. She has declared to me that her daughter is as innocent as a dove. What does that matter to me?... I was going to answer that she might be at her ease, because I would never tell anyone. Princess Ligovski is taking the cure for her rheumatism, and the daughter, for goodness knows what. I have ordered each of them to drink two tumblers a day of sulphurous water, and to bathe twice a week in the diluted bath. Princess Ligovski is apparently unaccustomed to giving orders. She cherishes respect for the intelligence and attainments of her daughter, who has read Byron in English and knows algebra: in Moscow, evidently, the ladies have entered upon the paths of erudition--and a good thing, too! The men here are generally so unamiable, that, for a clever woman, it must be intolerable to flirt with them. Princess Ligovski is very fond of young people; Princess Mary looks on them with a certain contempt--a Moscow habit! In Moscow they cherish only wits of not less than forty.” “You have been in Moscow, doctor?” “Yes, I had a practice there.” “Continue.” “But I think I have told everything... No, there is something else: Princess Mary, it seems, loves to discuss emotions, passions, etcetera. She was in Petersburg for one winter, and disliked it--especially the society: no doubt she was coldly received.” “You have not seen anyone with them today?” “On the contrary, there was an aide-de-camp, a stiff guardsman, and a lady--one of the latest arrivals, a relation of Princess Ligovski on the husband’s side--very pretty, but apparently very ill... Have you not met her at the well? She is of medium height, fair, with regular features; she has the complexion of a consumptive, and there is a little black mole on her right cheek. I was struck by the expressiveness of her face.” “A mole!” I muttered through my teeth. “Is it possible?”
Утомленный долгой речью, я закрыл глаза и зевнул… Он отвечал подумавши: — В вашей галиматье, однако ж, есть идея. — Две! — отвечал я. — Скажите мне одну, я вам скажу другую. — Хорошо, начинайте! — сказал я, продолжая рассматривать потолок и внутренно улыбаясь. — Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали. — Доктор! решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем в душе друг друга. — Теперь другая… — Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь; во-первых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Лиговская обо мне? — Вы очень уверены, что это княгиня… а не княжна?.. — Совершенно убежден. — Почему? — Потому что княжна спрашивала об Грушницком . — У вас большой дар соображения. Княжна сказала, что она уверена, что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль.. — Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении… — Разумеется. — Завязка есть! — закричал я в восхищении, — об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно. — Я предчувствую, — сказал доктор, — что бедный Грушницкий будет вашей жертвой… — Дальше, доктор… — Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор. — Достойный друг! — сказал я, протянув ему руку. Доктор пожал ее с чувством и продолжал: — Если хотите, я вас представлю… — Помилуйте! — сказал я, всплеснув руками, — разве героев представляют? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любезную… — И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?.. — Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди? — Во-первых, княгиня — женщина сорока пяти лет, — отвечал Вернер, — у нее прекрасный желудок, но кровь испорчена; на щеках красные пятна. Последнюю половину своей жизни она провела в Москве и тут на покое растолстела. Она любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь ее невинна как голубь. Какое мне дело?.. Я хотел ей отвечать, чтоб она была спокойна, что я никому этого не скажу! Княгиня лечится от ревматизма, а дочь бог знает от чего; я велел обеим пить по два стакана в день кислосерной воды и купаться два раза в неделю в разводной ванне. Княгиня, кажется, не привыкла повелевать; она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в ученость, и хорошо делают, право! Наши мужчины так не любезны вообще, что с ними кокетничать, должно быть, для умной женщины несносно. Княгиня очень любит молодых людей: княжна смотрит на них с некоторым презрением: московская привычка! Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками. — А вы были в Москве, доктор? — Да, я имел там некоторую практику. — Продолжайте. — Да я, кажется, все сказал… Да! вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах, страстях и прочее… она была одну зиму в Петербурге, и он ей не понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли. — Вы никого у них не видали сегодня? — Напротив; был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная… Не встретили ль вы ее у колодца? — она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка; ее лицо меня поразило своей выразительностью. — Родинка! — пробормотал я сквозь зубы. — Неужели?
The doctor looked at me, and, laying his hand on my heart, said triumphantly: “You know her!” My heart was, in fact, beating more violently than usual. “It is your turn, now, to triumph,” I said. “But I rely on you: you will not betray me. I have not seen her yet, but I am convinced that I recognise from your portrait a woman whom I loved in the old days... Do not speak a word to her about me; if she asks any questions, give a bad report of me.” “Be it so!” said Werner, shrugging his shoulders.
Доктор посмотрел на меня и сказал торжественно, положив мне руку на сердце: — Она вам знакома!.. — Мое сердце точно билось сильнее обыкновенного. — Теперь ваша очередь торжествовать! — сказал я, — только я на вас надеюсь: вы мне не измените. Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину… Не говорите ей обо мне ни слова; если она спросит, отнеситесь обо мне дурно. — Пожалуй! — сказал Вернер, пожав плечами.