TAMAN is the nastiest little hole of all the seaports of Russia. I was all but starved there, to say nothing of having a narrow escape of being drowned. I arrived late at night by the post-car. The driver stopped the tired troika at the gate of the only stone-built house that stood at the entrance to the town. The sentry, a Cossack from the Black Sea, hearing the jingle of the bell, cried out, sleepily, in his barbarous voice, “Who goes there?” An under-officer of Cossacks and a headborough came out. I explained that I was an officer bound for the active-service detachment on Government business, and I proceeded to demand official quarters. The headborough conducted us round the town. Whatever hut we drove up to we found to be occupied. The weather was cold; I had not slept for three nights; I was tired out, and I began to lose my temper. “Take me somewhere or other, you scoundrel!” I cried; “to the devil himself, so long as there’s a place to put up at!” “There is one other lodging,” answered the headborough, scratching his head. “Only you won’t like it, sir. It is uncanny!” Failing to grasp the exact signification of the last phrase, I ordered him to go on, and, after a lengthy peregrination through muddy byways, at the sides of which I could see nothing but old fences, we drove up to a small cabin, right on the shore of the sea.
Тамань — самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще в добавок меня хотели утопить. Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: "Кто идет?" Вышел урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем — занята. Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. "Веди меня куда-нибудь, разбойник! хоть к черту, только к месту!" — закричал я. "Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию не понравится; там нечисто!" Не поняв точного значения последнего слова, я велел ему идти вперед и после долгого странствования по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате на самом берегу моря.
The full moon was shining on the little reed-thatched roof and the white walls of my new dwelling. In the courtyard, which was surrounded by a wall of rubble-stone, there stood another miserable hovel, smaller and older than the first and all askew. The shore descended precipitously to the sea, almost from its very walls, and down below, with incessant murmur, plashed the dark-blue waves. The moon gazed softly upon the watery element, restless but obedient to it, and I was able by its light to distinguish two ships lying at some distance from the shore, their black rigging motionless and standing out, like cobwebs, against the pale line of the horizon. “There are vessels in the harbour,” I said to myself. “To-morrow I will set out for Gelenjik.”
Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. "Суда в пристани есть, — подумал я, — завтра отправлюсь в Геленджик".
I had with me, in the capacity of soldier-servant, a Cossack of the frontier army. Ordering him to take down the portmanteau and dismiss the driver, I began to call the master of the house. No answer! I knocked--all was silent within!... What could it mean? At length a boy of about fourteen crept out from the hall. “Where is the master?” “There isn’t one.” “What! No master?” “None!” “And the mistress?” “She has gone off to the village.” “Who will open the door for me, then?” I said, giving it a kick. The door opened of its own accord, and a breath of moisture-laden air was wafted from the hut. I struck a lucifer match and held it to the boy’s face. It lit up two white eyes. He was totally blind, obviously so from birth. He stood stock-still before me, and I began to examine his features.
При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина — молчат; стучу — молчат… что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати. «Где хозяин?" — "Нема". — "Как? совсем нету?" — "Совсим". — "А хозяйка?" — "Побигла в слободку". — "Кто же мне отопрет дверь?" — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.
I confess that I have a violent prejudice against all blind, one-eyed, deaf, dumb, legless, armless, hunchbacked, and such-like people. I have observed that there is always a certain strange connection between a man’s exterior and his soul; as, if when the body loses a limb, the soul also loses some power of feeling.
Признаюсь, я имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.
And so I began to examine the blind boy’s face. But what could be read upon a face from which the eyes are missing?... For a long time I gazed at him with involuntary compassion, when suddenly a scarcely perceptible smile flitted over his thin lips, producing, I know not why, a most unpleasant impression upon me. I began to feel a suspicion that the blind boy was not so blind as he appeared to be. In vain I endeavoured to convince myself that it was impossible to counterfeit cataracts; and besides, what reason could there be for doing such a thing? But I could not help my suspicions. I am easily swayed by prejudice... “You are the master’s son?” I asked at length. “No.”
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с небольшим сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
“Who are you, then?” “An orphan--a poor boy.” “Has the mistress any children?” “No, her daughter ran away and crossed the sea with a Tartar.” “What sort of a Tartar?” “The devil only knows! A Crimean Tartar, a boatman from Kerch.” I entered the hut. Its whole furniture consisted of two benches and a table, together with an enormous chest beside the stove. There was not a single ikon to be seen on the wall--a bad sign! The sea-wind burst in through the broken window-pane. I drew a wax candle-end from my portmanteau, lit it, and began to put my things out. My sabre and gun I placed in a corner, my pistols I laid on the table. I spread my felt cloak out on one bench, and the Cossack his on the other. In ten minutes the latter was snoring, but I could not go to sleep--the image of the boy with the white eyes kept hovering before me in the dark.
«Ты хозяйский сын?" — спросил я его наконец. — "Ни". — "Кто же ты?" — «Сирота, убогой". — "А у хозяйки есть дети?" — "Ни; была дочь, да утикла за море с татарином". — "С каким татарином?" — "А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи". Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю его мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.
About an hour passed thus. The moon shone in at the window and its rays played along the earthen floor of the hut. Suddenly a shadow flitted across the bright strip of moonshine which intersected the floor. I raised myself up a little and glanced out of the window. Again somebody ran by it and disappeared--goodness knows where! It seemed impossible for anyone to descend the steep cliff overhanging the shore, but that was the only thing that could have happened. I rose, threw on my tunic, girded on a dagger, and with the utmost quietness went out of the hut. The blind boy was coming towards me. I hid by the fence, and he passed by me with a sure but cautious step. He was carrying a parcel under his arm. He turned towards the harbour and began to descend a steep and narrow path. “On that day the dumb will cry out and the blind will see,” I said to myself, following him just close enough to keep him in sight.
Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо его и скрылся Бог знает куда. Я не мог полагать, чтоб это существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться. Я встал, накинул бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо вышел из хаты; навстречу мне слепой мальчик. Я притаился у забора, и он верной, но осторожной поступью прошел мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел, и повернув к пристани, стал спускаться по узкой и крутой тропинке. "В тот день немые возопиют и слепые прозрят", — подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять его из вида.
Meanwhile the moon was becoming overcast by clouds and a mist had risen upon the sea. The lantern alight in the stern of a ship close at hand was scarcely visible through the mist, and by the shore there glimmered the foam of the waves, which every moment threatened to submerge it. Descending with difficulty, I stole along the steep declivity, and all at once I saw the blind boy come to a standstill and then turn down to the right. He walked so close to the water’s edge that it seemed as if the waves would straightway seize him and carry him off. But, judging by the confidence with which he stepped from rock to rock and avoided the water-channels, this was evidently not the first time that he had made that journey. Finally he stopped, as though listening for something, squatted down upon the ground, and laid the parcel beside him. Concealing myself behind a projecting rock on the shore, I kept watch on his movements. After a few minutes a white figure made its appearance from the opposite direction. It came up to the blind boy and sat down beside him. At times the wind wafted their conversation to me. “Well?” said a woman’s voice. “The storm is violent; Yanko will not be here.” “Yanko is not afraid of the storm!” the other replied. “The mist is thickening,” rejoined the woman’s voice, sadness in its tone. “In the mist it is all the easier to slip past the guardships,” was the answer. “And if he is drowned?” “Well, what then? On Sunday you won’t have a new ribbon to go to church in.”
Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить. Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет, но видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за выдавшеюся скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной стороны показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по временам приносил мне их разговор. — Что, слепой? — сказал женский голос, — буря сильна. Янко не будет. — Янко не боится бури, отвечал тот. — Туман густеет, — возразил опять женский голос с выражением печали. — В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, — был ответ. — А если он утонет? — Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.
An interval of silence followed. One thing, however, struck me--in talking to me the blind boy spoke in the Little Russian dialect, but now he was expressing himself in pure Russian. “You see, I am right!” the blind boy went on, clapping his hands. “Yanko is not afraid of sea, nor winds, nor mist, nor coastguards! Just listen! That is not the water plashing, you can’t deceive me--it is his long oars.”
Последовало молчание; меня, однако поразило одно: слепой говорил со мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски. — Видишь, я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; это не вода плещет, меня не обманешь, — это его длинные весла.
The woman sprang up and began anxiously to gaze into the distance. “You are raving!” she said. “I cannot see anything.” I confess that, much as I tried to make out in the distance something resembling a boat, my efforts were unsuccessful. About ten minutes passed thus, when a black speck appeared between the mountains of the waves! At one time it grew larger, at another smaller. Slowly rising upon the crests of the waves and swiftly descending from them, the boat drew near to the shore. “He must be a brave sailor,” I thought, “to have determined to cross the twenty versts of strait on a night like this, and he must have had a weighty reason for doing so.” Reflecting thus, I gazed with an involuntary beating of the heart at the poor boat. It dived like a duck, and then, with rapidly swinging oars--like wings--it sprang forth from the abyss amid the splashes of the foam. “Ah!” I thought, “it will be dashed against the shore with all its force and broken to pieces!” But it turned aside adroitly and leaped unharmed into a little creek. Out of it stepped a man of medium height, wearing a Tartar sheepskin cap. He waved his hand, and all three set to work to drag something out of the boat. The cargo was so large that, to this day, I cannot understand how it was that the boat did not sink.
Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства. — Ты бредишь, слепой, — сказала она, — я ничего не вижу. Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами волн черная точка; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому побудившая! Думая так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как утка, ныряла и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег и разлетится вдребезги; но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста, в татарской бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то из лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю, как она не потонула.
Each of them shouldered a bundle, and they set off along the shore, and I soon lost sight of them. I had to return home; but I confess I was rendered uneasy by all these strange happenings, and I found it hard to await the morning.
Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу, и скоро я потерял их из вида. Надо было вернуться домой; но, признаюсь, все эти странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.
My Cossack was very much astonished when, on waking up, he saw me fully dressed. I did not, however, tell him the reason. For some time I stood at the window, gazing admiringly at the blue sky all studded with wisps of cloud, and at the distant shore of the Crimea, stretching out in a lilac-coloured streak and ending in a cliff, on the summit of which the white tower of the lighthouse was gleaming. Then I betook myself to the fortress, Phanagoriya, in order to ascertain from the Commandant at what hour I should depart for Gelenjik.
Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем одетого; я ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.
But the Commandant, alas! could not give me any definite information. The vessels lying in the harbour were all either guard-ships or merchant-vessels which had not yet even begun to take in lading. “Maybe in about three or four days’ time a mail-boat will come in,” said the Commandant, “and then we shall see.” I returned home sulky and wrathful. My Cossack met me at the door with a frightened countenance. “Things are looking bad, sir!” he said. “Yes, my friend; goodness only knows when we shall get away!” Hereupon he became still more uneasy, and, bending towards me, he said in a whisper: “It is uncanny here! I met an under-officer from the Black Sea to-day--he’s an acquaintance of mine--he was in my detachment last year. When I told him where we were staying, he said, ‘That place is uncanny, old fellow; they’re wicked people there!’... And, indeed, what sort of a blind boy is that? He goes everywhere alone, to fetch water and to buy bread at the bazaar. It is evident they have become accustomed to that sort of thing here.” “Well, what then? Tell me, though, has the mistress of the place put in an appearance?” “During your absence to-day, an old woman and her daughter arrived.” “What daughter? She has no daughter!” “Goodness knows who it can be if it isn’t her daughter; but the old woman is sitting over there in the hut now.”
Но, увы; комендант ничего не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не начинали нагружаться. "Может быть, дня через три, четыре придет почтовое судно, сказал комендант, — и тогда — мы увидим". Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом. — Плохо, ваше благородие! — сказал он мне. — Да, брат, Бог знает когда мы отсюда уедем! — Тут он еще больше встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом: — Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника, он мне знаком — был прошлого года в отряде, как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: "Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!.." Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой… уж видно, здесь к этому привыкли. — Да что ж? по крайней мере показалась ли хозяйка? — Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь. — Какая дочь? У нее нет дочери. — А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь в своей хате.
I entered the hovel. A blazing fire was burning in the stove, and they were cooking a dinner which struck me as being a rather luxurious one for poor people. To all my questions the old woman replied that she was deaf and could not hear me. There was nothing to be got out of her. I turned to the blind boy who was sitting in front of the stove, putting twigs into the fire. “Now, then, you little blind devil,” I said, taking him by the ear. “Tell me, where were you roaming with the bundle last night, eh?”
Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед, довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что она глухая, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому, который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. "Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты ночью таскался с узлом, а?"
The blind boy suddenly burst out weeping, shrieking and wailing. “Where did I go? I did not go anywhere... With the bundle?... What bundle?” This time the old woman heard, and she began to mutter: “Hark at them plotting, and against a poor boy too! What are you touching him for? What has he done to you?” I had enough of it, and went out, firmly resolved to find the key to the riddle.
Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: "Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?" Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?" Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
I wrapped myself up in my felt cloak and, sitting down on a rock by the fence, gazed into the distance. Before me stretched the sea, agitated by the storm of the previous night, and its monotonous roar, like the murmur of a town over which slumber is beginning to creep, recalled bygone years to my mind, and transported my thoughts northward to our cold Capital. Agitated by my recollections, I became oblivious of my surroundings. About an hour passed thus, perhaps even longer. Suddenly something resembling a song struck upon my ear. It was a song, and the voice was a woman’s, young and fresh--but, where was it coming from?... I listened; it was a harmonious melody--now long-drawnout and plaintive, now swift and lively. I looked around me--there was nobody to be seen. I listened again--the sounds seemed to be falling from the sky. I raised my eyes. On the roof of my cabin was standing a young girl in a striped dress and with her hair hanging loose--a regular water-nymph. Shading her eyes from the sun’s rays with the palm of her hand, she was gazing intently into the distance. At one time, she would laugh and talk to herself, at another, she would strike up her song anew.
Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; передо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его, подобный ропоту засыпающегося города, напомнил мне старые годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я забылся… Так прошло около часа, может быть и более… Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и женский, свежий голосок, — но откуда?.. Прислушиваюсь — напев старинный, то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь — никого нет кругом; прислушиваюсь снова — звуки как будто падают с неба. Я поднял глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала снова песню.
I have retained that song in my memory, word for word:
Я запомнил эту песню от слова до слова:
At their own free will They seem to wander O’er the green sea yonder, Those ships, as still They are onward going, With white sails flowing. And among those ships My eye can mark My own dear barque: By two oars guided (All unprovided With sails) it slips. The storm-wind raves: And the old ships--see! With wings spread free, Over the waves They scatter and flee!
Как по вольной волюшке — По зелену морю, Ходят все кораблики Белопарусники. Промеж тех корабликов Моя лодочка, Лодка неснащенная, Двухвесельная. Буря ль разыграется — Старые кораблики Приподымут крылышки, По морю размечутся.
The sea I will hail With obeisance deep: “Thou base one, hark! Thou must not fail My little barque From harm to keep!” For lo! ‘tis bearing Most precious gear, And brave and daring The arms that steer Within the dark My little barque.
Стану морю кланяться Я низехонько: «Уж не тронь ты, злое море, Мою лодочку: Везет моя лодочка Вещи драгоценные. Правит ею в темну ночь Буйная головушка".
Involuntarily the thought occurred to me that I had heard the same voice the night before. I reflected for a moment, and when I looked up at the roof again there was no girl to be seen. Suddenly she darted past me, with another song on her lips, and, snapping her fingers, she ran up to the old woman. Thereupon a quarrel arose between them. The old woman grew angry, and the girl laughed loudly. And then I saw my Undine running and gambolling again. She came up to where I was, stopped, and gazed fixedly into my face as if surprised at my presence. Then she turned carelessly away and went quietly towards the harbour. But this was not all. The whole day she kept hovering around my lodging, singing and gambolling without a moment’s interruption. Strange creature! There was not the slightest sign of insanity in her face; on the contrary, her eyes, which were continually resting upon me, were bright and piercing. Moreover, they seemed to be endowed with a certain magnetic power, and each time they looked at me they appeared to be expecting a question. But I had only to open my lips to speak, and away she would run, with a sly smile.
Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот же голос; я на минуту задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там уж не было. Вдруг она пробежала мимо меня, напевая что-то другое, и, пощелкивая пальцами, вбежала к старухе, и тут начался между ними спор. Старуха сердилась, она громко хохотала. И вот вижу, бежит опять вприпрыжку моя ундина: поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно обернулась и тихо пошла к пристани. Этим не кончилось: целый день она вертелась около моей квартиры; пенье и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы ждали вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.
Certainly never before had I seen a woman like her. She was by no means beautiful; but, as in other matters, I have my own prepossessions on the subject of beauty. There was a good deal of breeding in her... Breeding in women, as in horses, is a great thing: a discovery, the credit of which belongs to young France. It--that is to say, breeding, not young France--is chiefly to be detected in the gait, in the hands and feet; the nose, in particular, is of the greatest significance. In Russia a straight nose is rarer than a small foot. My songstress appeared to be not more than eighteen years of age. The unusual suppleness of her figure, the characteristic and original way she had of inclining her head, her long, light-brown hair, the golden sheen of her slightly sunburnt neck and shoulders, and especially her straight nose--all these held me fascinated. Although in her sidelong glances I could read a certain wildness and disdain, although in her smile there was a certain vagueness, yet--such is the force of predilections--that straight nose of hers drove me crazy. I fancied that I had found Goethe’s Mignon--that queer creature of his German imagination. And, indeed, there was a good deal of similarity between them; the same rapid transitions from the utmost restlessness to complete immobility, the same enigmatical speeches, the same gambols, the same strange songs. Towards evening I stopped her at the door and entered into the following conversation with her. “Tell me, my beauty,” I asked, “what were you doing on the roof to-day?”
Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не Юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье казалось не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос — все это было для меня обворожительно. Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону, это причудливое создание его немецкого воображения, — и точно, между ими было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни.
“I was looking to see from what direction the wind was blowing.” “What did you want to know for?” “Whence the wind blows comes happiness.” “Well? Were you invoking happiness with your song?” “Where there is singing there is also happiness.” “But what if your song were to bring you sorrow?” “Well, what then? Where things won’t be better, they will be worse; and from bad to good again is not far.” “And who taught you that song?” “Nobody taught me; it comes into my head and I sing; whoever is to hear it, he will hear it, and whoever ought not to hear it, he will not understand it.” “What is your name, my songstress?” “He who baptized me knows.” “And who baptized you?” “How should I know?” “What a secretive girl you are! But look here, I have learned something about you”--she neither changed countenance nor moved her lips, as though my discovery was of no concern to her--“I have learned that you went to the shore last night.” And, thereupon, I very gravely retailed to her all that I had seen, thinking that I should embarrass her. Not a bit of it! She burst out laughing heartily.
Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор. — "Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, — что ты делала сегодня на кровле?" — "А смотрела, откуда ветер дует". — "Зачем тебе?" — "Откуда ветер, оттуда и счастье". — "Что же? разве ты песнею зазывала счастье?" — "Где поется, там и счастливится". — "А как неравно напоешь себе горе?" — "Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко". — «Кто же тебя выучил эту песню?" — "Никто не выучил; вздумается — запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не поймет". — "А как тебя зовут, моя певунья?" — "Кто крестил, тот знает". — "А кто крестил?" — «Почему я знаю?" — "Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал". (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело). "Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее — нимало! Она захохотала во все горло.
“You have seen much, but know little; and what you do know, see that you keep it under lock and key.” “But supposing, now, I was to take it into my head to inform the Commandant?” and here I assumed a very serious, not to say stern, demeanour. She gave a sudden spring, began to sing, and hid herself like a bird frightened out of a thicket. My last words were altogether out of place. I had no suspicion then how momentous they were, but afterwards I had occasion to rue them.
«Много видели, да мало знаете, так держите под замочком". — "А если б я, например, вздумал донести коменданту?" — и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.
As soon as the dusk of evening fell, I ordered the Cossack to heat the teapot, campaign fashion. I lighted a candle and sat down by the table, smoking my travelling-pipe. I was just about to finish my second tumbler of tea when suddenly the door creaked and I heard behind me the sound of footsteps and the light rustle of a dress. I started and turned round. It was she--my Undine. Softly and without saying a word she sat down opposite to me and fixed her eyes upon me. Her glance seemed wondrously tender, I know not why; it reminded me of one of those glances which, in years gone by, so despotically played with my life. She seemed to be waiting for a question, but I kept silence, filled with an inexplicable sense of embarrassment. Mental agitation was evinced by the dull pallor which overspread her countenance; her hand, which I noticed was trembling slightly, moved aimlessly about the table. At one time her breast heaved, and at another she seemed to be holding her breath. This little comedy was beginning to pall upon me, and I was about to break the silence in a most prosaic manner, that is, by offering her a glass of tea; when suddenly, springing up, she threw her arms around my neck, and I felt her moist, fiery lips pressed upon mine. Darkness came before my eyes, my head began to swim. I embraced her with the whole strength of youthful passion. But, like a snake, she glided from between my arms, whispering in my ear as she did so: “To-night, when everyone is asleep, go out to the shore.” Like an arrow she sprang from the room. In the hall she upset the teapot and a candle which was standing on the floor. “Little devil!” cried the Cossack, who had taken up his position on the straw and had contemplated warming himself with the remains of the tea. It was only then that I recovered my senses.
Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, — то была она, моя ундина! Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег", — и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. "Экой бес-девка!" — закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.
In about two hours’ time, when all had grown silent in the harbour, I awakened my Cossack. “If I fire a pistol,” I said, “run to the shore.” He stared open-eyed and answered mechanically: “Very well, sir.” I stuffed a pistol in my belt and went out. She was waiting for me at the edge of the cliff. Her attire was more than light, and a small kerchief girded her supple waist.
Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. "Если я выстрелю из пистолета, — сказал я ему, — то беги на берег". Он выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я заткнул за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.
“Follow me!” she said, taking me by the hand, and we began to descend. I cannot understand how it was that I did not break my neck. Down below we turned to the right and proceeded to take the path along which I had followed the blind boy the evening before. The moon had not yet risen, and only two little stars, like two guardian lighthouses, were twinkling in the dark-blue vault of heaven. The heavy waves, with measured and even motion, rolled one after the other, scarcely lifting the solitary boat which was moored to the shore. “Let us get into the boat,” said my companion. I hesitated. I am no lover of sentimental trips on the sea; but this was not the time to draw back. She leaped into the boat, and I after her; and I had not time to recover my wits before I observed that we were adrift. “What is the meaning of this?” I said angrily. “It means,” she answered, seating me on the bench and throwing her arms around my waist, “it means that I love you!”... Her cheek was pressed close to mine, and I felt her burning breath upon my face. Suddenly something fell noisily into the water. I clutched at my belt--my pistol was gone! Ah, now a terrible suspicion crept into my soul, and the blood rushed to my head! I looked round. We were about fifty fathoms from the shore, and I could not swim a stroke! I tried to thrust her away from me, but she clung like a cat to my clothes, and suddenly a violent wrench all but threw me into the sea. The boat rocked, but I righted myself, and a desperate struggle began. Fury lent me strength, but I soon found that I was no match for my opponent in point of agility... “What do you want?” I cried, firmly squeezing her little hands. Her fingers crunched, but her serpent-like nature bore up against the torture, and she did not utter a cry.
«Идите за мной!" — сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая одинокую лодку, причаленную к берегу. "Взойдем в лодку", — сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных прогулок по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. "Что это значит?" — сказал я сердито. "Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, — это значит, что я тебя люблю…" И щека ее прижалась к моей, и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в воду: я хвать за пояс — пистолета нет. О, тут ужасное подозрение закралось мне в душу, кровь хлынула мне в голову!. Оглядываюсь — мы от берега около пятидесяти сажен, а я не умею плавать! Хочу ее оттолкнуть от себя — она как кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня в море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… "Чего ты хочешь?" — закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.
“You saw us,” she answered. “You will tell on us.” And, with a supernatural effort, she flung me on to the side of the boat; we both hung half overboard; her hair touched the water. The decisive moment had come. I planted my knee against the bottom of the boat, caught her by the tresses with one hand and by the throat with the other; she let go my clothes, and, in an instant, I had thrown her into the waves.
«Ты видел, — отвечала она, — ты донесешь!" — и сверхъестественным усилием повалила меня на борт; мы оба по пояс свесились из лодки, ее волосы касались воды: минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросил ее в волны.
It was now rather dark; once or twice her head appeared for an instant amidst the sea foam, and I saw no more of her. I found the half of an old oar at the bottom of the boat, and somehow or other, after lengthy efforts, I made fast to the harbour. Making my way along the shore towards my hut, I involuntarily gazed in the direction of the spot where, on the previous night, the blind boy had awaited the nocturnal mariner. The moon was already rolling through the sky, and it seemed to me that somebody in white was sitting on the shore. Spurred by curiosity, I crept up and crouched down in the grass on the top of the cliff. By thrusting my head out a little way I was able to get a good view of everything that was happening down below, and I was not very much astonished, but almost rejoiced, when I recognised my water-nymph. She was wringing the seafoam from her long hair. Her wet garment outlined her supple figure and her high bosom. Soon a boat appeared in the distance; it drew near rapidly; and, as on the night before, a man in a Tartar cap stepped out of it, but he now had his hair cropped round in the Cossack fashion, and a large knife was sticking out behind his leather belt. “Yanko,” the girl said, “all is lost!” Then their conversation continued, but so softly that I could not catch a word of it. “But where is the blind boy?” said Yanko at last, raising his voice. “I have told him to come,” was the reply. After a few minutes the blind boy appeared, dragging on his back a sack, which they placed in the boat. “Listen!” said Yanko to the blind boy. “Guard that place! You know where I mean? There are valuable goods there. Tell”--I could not catch the name--“that I am no longer his servant. Things have gone badly. He will see me no more. It is dangerous now. I will go seek work in another place, and he will never be able to find another dare-devil like me. Tell him also that if he had paid me a little better for my labours, I would not have forsaken him. For me there is a way anywhere, if only the wind blows and the sea roars.” After a short silence Yanko continued. “She is coming with me. It is impossible for her to remain here. Tell the old woman that it is time for her to die; she has been here a long time, and the line must be drawn somewhere. As for us, she will never see us any more.” “And I?” said the blind boy in a plaintive voice. “What use have I for you?” was the answer. In the meantime my Undine had sprung into the boat. She beckoned to her companion with her hand. He placed something in the blind boy’s hand and added: “There, buy yourself some gingerbreads.” “Is this all?” said the blind boy. “Well, here is some more.” The money fell and jingled as it struck the rock. The blind boy did not pick it up. Yanko took his seat in the boat; the wind was blowing from the shore; they hoisted the little sail and sped rapidly away. For a long time the white sail gleamed in the moonlight amid the dark waves. Still the blind boy remained seated upon the shore, and then I heard something which sounded like sobbing. The blind boy was, in fact, weeping, and for a long, long time his tears flowed... I grew heavy-hearted. For what reason should fate have thrown me into the peaceful circle of honourable smugglers? Like a stone cast into a smooth well, I had disturbed their quietude, and I barely escaped going to the bottom like a stone.
Было уже довольно темно; голова ее мелькнула раза два среди морской пены, и больше я ничего не видал… На дне лодки я нашел половину старого весла и кое-как, после долгих усилий, причалил к пристани. Пробираясь берегом к своей хате, я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то в белом сидел на берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса все, что внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку. Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она; из нее, как накануне, вышел человек в татарской шапке, но стрижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал большой нож. "Янко, — сказала она, — все пропало!" Потом разговор их продолжался так тихо, что я ничего не мог расслышать. "А где же слепой?" — сказал наконец Янко, возвыся голос. "Я его послала", — был ответ. Через несколько минут явился и слепой, таща на спине мешок, который положили в лодку. — Послушай, слепой! — сказал Янко, — ты береги то место… знаешь? там богатые товары… скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит! — После некоторого молчания Янко продолжал: — Она поедет со мною; ей нельзя здесь оставаться; а старухе скажи, что, дескать. пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Нас же больше не увидит. — А я? — сказал слепой жалобным голосом. — На что мне тебя? — был ответ. Между тем моя ундина вскочила в лодку и махнула товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: "На, купи себе пряников". — «Только?" — сказал слепой. — "Ну, вот тебе еще", — и упавшая монета зазвенела, ударясь о камень. Слепой ее не поднял. Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал парус между темных волн; слепой мальчик точно плакал, долго, долго… Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!
I returned home. In the hall the burnt-out candle was spluttering on a wooden platter, and my Cossack, contrary to orders, was fast asleep, with his gun held in both hands. I left him at rest, took the candle, and entered the hut. Alas! my cashbox, my sabre with the silver chasing, my Daghestan dagger--the gift of a friend--all had vanished! It was then that I guessed what articles the cursed blind boy had been dragging along. Roughly shaking the Cossack, I woke him up, rated him, and lost my temper. But what was the good of that? And would it not have been ridiculous to complain to the authorities that I had been robbed by a blind boy and all but drowned by an eighteen-year-old girl?
Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал — подарок приятеля — все исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?
Thank heaven an opportunity of getting away presented itself in the morning, and I left Taman. What became of the old woman and the poor blind boy I know not. And, besides, what are the joys and sorrows of mankind to me--me, a travelling officer, and one, moreover, with an order for post-horses on Government business?
Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым — не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!.. Конец первой части.