I LEARNED not long ago that Pechorin had died on his way back from Persia. The news afforded me great delight; it gave me the right to print these notes; and I have taken advantage of the opportunity of putting my name at the head of another person’s productions. Heaven grant that my readers may not punish me for such an innocent deception!
Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали за такой невинный подлог!
I must now give some explanation of the reasons which have induced me to betray to the public the inmost secrets of a man whom I never knew. If I had even been his friend, well and good: the artful indiscretion of the true friend is intelligible to everybody; but I only saw Pechorin once in my life--on the high-road--and, consequently, I cannot cherish towards him that inexplicable hatred, which, hiding its face under the mask of friendship, awaits but the death or misfortune of the beloved object to burst over its head in a storm of reproaches, admonitions, scoffs and regrets.
Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей жизни на большой дороге, следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек и сожалений.
On reading over these notes, I have become convinced of the sincerity of the man who has so unsparingly exposed to view his own weaknesses and vices. The history of a man’s soul, even the pettiest soul, is hardly less interesting and useful than the history of a whole people; especially when the former is the result of the observations of a mature mind upon itself, and has been written without any egoistical desire of arousing sympathy or astonishment. Rousseau’s Confessions has precisely this defect--he read it to his friends.
Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.
And, so, it is nothing but the desire to be useful that has constrained me to print fragments of this diary which fell into my hands by chance. Although I have altered all the proper names, those who are mentioned in it will probably recognise themselves, and, it may be, will find some justification for actions for which they have hitherto blamed a man who has ceased henceforth to have anything in common with this world. We almost always excuse that which we understand.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
I have inserted in this book only those portions of the diary which refer to Pechorin’s sojourn in the Caucasus. There still remains in my hands a thick writing-book in which he tells the story of his whole life. Some time or other that, too, will present itself before the tribunal of the world, but, for many and weighty reasons, I do not venture to take such a responsibility upon myself now.
Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребывания Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.
Possibly some readers would like to know my own opinion of Pechorin’s character. My answer is: the title of this book. “But that is malicious irony!” they will say... I know not.
Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? — Мой ответ — заглавие этой книги. "Да это злая ирония!" — скажут они. — Не знаю.