AFTER parting with Maksim Maksimych, I galloped briskly through the gorges of the Terek and Darial, breakfasted in Kazbek, drank tea in Lars, and arrived at Vladikavkaz in time for supper. I spare you a description of the mountains, as well as exclamations which convey no meaning, and word-paintings which convey no image--especially to those who have never been in the Caucasus. I also omit statistical observations, which I am quite sure nobody would read.
Расставшись с Максимом Максимычем, я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые там не были, и от статистических замечаний, которые решительно никто читать не станет.
I put up at the inn which is frequented by all who travel in those parts, and where, by the way, there is no one you can order to roast your pheasant and cook your cabbage-soup, because the three veterans who have charge of the inn are either so stupid, or so drunk, that it is impossible to knock any sense at all out of them.
Я остановился в гостинице, где останавливаются все проезжие и где между тем некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три инвалида, которым она поручена, так глупы или так пьяны, что от них никакого толка нельзя добиться.
I was informed that I should have to stay there three days longer, because the “Adventure” had not yet arrived from Ekaterinograd and consequently could not start on the return journey. What a misadventure!... But a bad pun is no consolation to a Russian, and, for the sake of something to occupy my thoughts, I took it into my head to write down the story about Bela, which I had heard from Maksim Maksimych--never imagining that it would be the first link in a long chain of novels: you see how an insignificant event has sometimes dire results!... Perhaps, however, you do not know what the “Adventure” is? It is a convoy--composed of half a company of infantry, with a cannon--which escorts baggage-trains through Kabardia from Vladikavkaz to Ekaterinograd.
Мне объявили, что я должен прожить тут еще три дня, ибо "оказия" из Екатеринограда еще не пришла и, следовательно, отправляться обратно не может. Что за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского человека, и я, для развлечения вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая, что он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!.. А вы, может быть, не знаете, что такое "оказия"? Это прикрытие, состоящее из полроты пехоты и пушки, с которыми ходят обозы через Кабарду из Владыкавказа в Екатериноград.
The first day I found the time hang on my hands dreadfully. Early next morning a vehicle drove into the courtyard... Aha! Maksim Maksimych!... We met like a couple of old friends. I offered to share my own room with him, and he accepted my hospitality without standing upon ceremony; he even clapped me on the shoulder and puckered up his mouth by way of a smile--a queer fellow, that!...
Первый день я провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели. Я предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
Maksim Maksimych was profoundly versed in the culinary art. He roasted the pheasant astonishingly well and basted it successfully with cucumber sauce. I was obliged to acknowledge that, but for him, I should have had to remain on a dry-food diet. A bottle of Kakhetian wine helped us to forget the modest number of dishes--of which there was one, all told. Then we lit our pipes, took our chairs, and sat down--I by the window, and he by the stove, in which a fire had been lighted because the day was damp and cold. We remained silent. What had we to talk about? He had already told me all that was of interest about himself and I had nothing to relate. I looked out of the window. Here and there, behind the trees, I caught glimpses of a number of poor, low houses straggling along the bank of the Terek, which flowed seaward in an ever-widening stream; farther off rose the dark-blue, jagged wall of the mountains, behind which Mount Kazbek gazed forth in his highpriest’s hat of white. I took a mental farewell of them; I felt sorry to leave them...
Максим Максимыч имел глубокие сведения в поваренном искусстве: он удивительно хорошо зажарил фазана, удачно полил его огуречным рассолом, и я должен признаться, что без него пришлось бы остаться на сухоядении. Бутылка кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд, которых было всего одно, и, закурив трубки, мы уселись: я у окна, он у затопленной печи, потому что день был сырой и холодный. Мы молчали. Об чем было нам говорить?.. Он уж рассказал мне об себе все, что было занимательного, а мне было нечего рассказывать. Я смотрел в окно. Множество низеньких домиков, разбросанных по берегу Терека, который разбегается все шире и шире, мелькали из-за дерев, а дальше синелись зубчатою стеной горы, из-за них выглядывал Казбек в своей белой кардинальской шапке. Я с ними мысленно прощался: мне стало их жалко…
Thus we sat for a considerable time. The sun was sinking behind the cold summits and a whitish mist was beginning to spread over the valleys, when the silence was broken by the jingling of the bell of a travelling-carriage and the shouting of drivers in the street. A few vehicles, accompanied by dirty Armenians, drove into the courtyard of the inn, and behind them came an empty travelling-carriage. Its light movement, comfortable arrangement, and elegant appearance gave it a kind of foreign stamp. Behind it walked a man with large moustaches. He was wearing a Hungarian jacket and was rather well dressed for a manservant. From the bold manner in which he shook the ashes out of his pipe and shouted at the coachman it was impossible to mistake his calling. He was obviously the spoiled servant of an indolent master--something in the nature of a Russian Figaro. “Tell me, my good man,” I called to him out of the window. “What is it?--Has the ‘Adventure’ arrived, eh?”
Так сидели мы долго. Солнце пряталось за холодные вершины, и беловатый туман начинал расходиться в долинах, когда на улице раздался звон дорожного колокольчика и крик извозчиков. Несколько повозок с грязными армянами въехало на двор гостиницы и за ними пустая дорожная коляска; ее легкий ход, удобное устройство и щегольской вид имели какой-то заграничный отпечаток. За нею шел человек с большими усами, в венгерке, довольно хорошо одетый для лакея; в его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с которой он вытряхивал золу из трубки и покрикивал на ямщика. Он был явно балованный слуга ленивого барина — нечто вроде русского Фигаро. — Скажи, любезный, — закричал я ему в окно, — что это — оказия пришла, что ли?
He gave me a rather insolent glance, straightened his cravat, and turned away. An Armenian, who was walking near him, smiled and answered for him that the “Adventure” had, in fact, arrived, and would start on the return journey the following morning. “Thank heavens!” said Maksim Maksimych, who had come up to the window at that moment. “What a wonderful carriage!” he added; “probably it belongs to some official who is going to Tiflis for a judicial inquiry. You can see that he is unacquainted with our little mountains! No, my friend, you’re not serious! They are not for the like of you; why, they would shake even an English carriage to bits!--But who could it be? Let us go and find out.” We went out into the corridor, at the end of which there was an open door leading into a side room. The manservant and a driver were dragging portmanteaux into the room. “I say, my man!” the staff-captain asked him: “Whose is that marvellous carriage?--Eh?--A beautiful carriage!” Without turning round the manservant growled something to himself as he undid a portmanteau. Maksim Maksimych grew angry. “I am speaking to you, my friend!” he said, touching the uncivil fellow on the shoulder. “Whose carriage?--My master’s.” “And who is your master?” “Pechorin--” “What did you say? What? Pechorin?--Great Heavens!... Did he not serve in the Caucasus?” exclaimed Maksim Maksimych, plucking me by the sleeve. His eyes were sparkling with joy. “Yes, he served there, I think--but I have not been with him long.” “Well! Just so!... Just so!... Grigori Aleksandrovich?... that is his name, of course? Your master and I were friends,” he added, giving the manservant a friendly clap on the shoulder with such force as to cause him to stagger. “Excuse me, sir, you are hindering me,” said the latter, frowning. “What a fellow you are, my friend! Why, don’t you know, your master and I were bosom friends, and lived together?... But where has he put up?”
Он посмотрел довольно дерзко, поправил галстук и отвернулся; шедший подле него армянин, улыбаясь, отвечал за него, что точно пришла оказия и завтра утром отправится обратно. — Слава Богу! — сказал Максим Максимыч, подошедший к окну в это время. — Экая чудная коляска! — прибавил он, — верно какой-нибудь чиновник едет на следствие в Тифлис. Видно, не знает наших горок! Нет, шутишь, любезный: они не свой брат, растрясут хоть английскую! — А кто бы это такое был — пойдемте-ка узнать… Мы вышли в коридор. В конце коридора была отворена дверь в боковую комнату. Лакей с извозчиком перетаскивали в нее чемоданы. — Послушай, братец, — спросил у него штабс-капитан, — чья эта чудесная коляска?.. а?.. Прекрасная коляска!.. — Лакей, не оборачиваясь, бормотал что-то про себя, развязывая чемодан. Максим Максимыч рассердился; он тронул неучтивца по плечу и сказал: — Я тебе говорю, любезный… — Чья коляска?… моего господина… — А кто твой господин? — Печорин… — Что ты? что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да не служил ли он на Кавказе?.. — воскликнул Максим Максимыч, дернув меня за рукав. У него в глазах сверкала радость. — Служил, кажется, — да я у них недавно. — Ну так!.. так!.. Григорий Александрович?.. Так ведь его зовут?.. Мы с твоим барином были приятели, — прибавил он, ударив дружески по плечу лакея, так что заставил его пошатнуться… — Позвольте, сударь, вы мне мешаете, — сказал тот, нахмурившись. — Экой ты, братец!.. Да знаешь ли? мы с твоим барином были друзья закадычные, жили вместе… Да где же он сам остался?..
The servant intimated that Pechorin had stayed to take supper and pass the night at Colonel N----‘s. “But won’t he be looking in here in the evening?” said Maksim Maksimych. “Or, you, my man, won’t you be going over to him for something?... If you do, tell him that Maksim Maksimych is here; just say that--he’ll know!--I’ll give you half a ruble for a tip!”
Слуга объявил, что Печорин остался ужинать и ночевать у полковника Н… — Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…
The manservant made a scornful face on hearing such a modest promise, but he assured Maksim Maksimych that he would execute his commission. “He’ll be sure to come running up directly!” said Maksim Maksimych, with an air of triumph. “I will go outside the gate and wait for him! Ah, it’s a pity I am not acquainted with Colonel N----!”
Лакей сделал презрительную мину, слыша такое скромное обещание, однако уверил Максима Максимыча, что он исполнит его поручение. — Ведь сейчас прибежит!.. — сказал мне Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду за ворота его дожидаться… Эх! жалко, что я не знаком с Н…
Maksim Maksimych sat down on a little bench outside the gate, and I went to my room. I confess that I also was awaiting this Pechorin’s appearance with a certain amount of impatience--although, from the staff-captain’s story, I had formed a by no means favourable idea of him. Still, certain traits in his character struck me as remarkable. In an hour’s time one of the old soldiers brought a steaming samovar and a teapot. “Won’t you have some tea, Maksim Maksimych?” I called out of the window. “Thank you. I am not thirsty, somehow.” “Oh, do have some! It is late, you know, and cold!” “No, thank you”... “Well, just as you like!” I began my tea alone. About ten minutes afterwards my old captain came in. “You are right, you know; it would be better to have a drop of tea--but I was waiting for Pechorin. His man has been gone a long time now, but evidently something has detained him.”
Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник. — Максим Максимыч, не хотите ли чаю? — закричал я ему в окно. — Благодарствуйте; что-то не хочется. — Эй, выпейте! Смотрите, ведь уж поздно, холодно. — Ничего; благодарствуйте… — Ну, как угодно! — Я стал пить чай один; минут через десять входит мой старик: — А ведь вы правы: все лучше выпить чайку, — да я все ждал… Уж человек его давно к нему пошел, да, видно, что-нибудь задержало.
The staff-captain hurriedly sipped a cup of tea, refused a second, and went off again outside the gate--not without a certain amount of disquietude. It was obvious that the old man was mortified by Pechorin’s neglect, the more so because a short time previously he had been telling me of their friendship, and up to an hour ago had been convinced that Pechorin would come running up immediately on hearing his name.
Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй у ушел опять за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение я Печорина, и тем более, что он мне недавно говорил о своей с ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что он прибежит, как только услышит его имя.
It was already late and dark when I opened the window again and began to call Maksim Maksimych, saying that it was time to go to bed. He muttered something through his teeth. I repeated my invitation--he made no answer.
Уже было поздно и темно, когда я снова отворил окно и стал звать Максима Максимыча, говоря, что пора спать; он что-то пробормотал сквозь зубы; я повторил приглашение, — он ничего не отвечал.
I left a candle on the stove-seat, and, wrapping myself up in my cloak, I lay down on the couch and soon fell into slumber; and I would have slept on quietly had not Maksim Maksimych awakened me as he came into the room. It was then very late. He threw his pipe on the table, began to walk up and down the room, and to rattle about at the stove. At last he lay down, but for a long time he kept coughing, spitting, and tossing about. “The bugs are biting you, are they not?” I asked. “Yes, that is it,” he answered, with a heavy sigh.
Я лег на диван, завернувшись в шинель и оставив свечу на лежанке, скоро задремал и проспал бы спокойно, если б, уж очень поздно, Максим Максимыч, взойдя в комнату, не разбудил меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить по комнате, шевырять в печи, наконец лег, но долго кашлял, плевал, ворочался… — Не клопы ли вас кусают? — спросил я. — Да, клопы… — отвечал он, тяжело вздохнув.
I woke early the next morning, but Maksim Maksimych had anticipated me. I found him sitting on the little bench at the gate. “I have to go to the Commandant,” he said, “so, if Pechorin comes, please send for me.”...
На другой день утром я проснулся рано; но Максим Максимыч предупредил меня. Я нашел его у ворот, сидящего на скамейке. "Мне надо сходить к коменданту, — сказал он, — так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной…"
I gave my promise. He ran off as if his limbs had regained their youthful strength and suppleness. The morning was fresh and lovely. Golden clouds had massed themselves on the mountaintops like a new range of aerial mountains. Before the gate a wide square spread out; behind it the bazaar was seething with people, the day being Sunday. Barefooted Ossete boys, carrying wallets of honeycomb on their shoulders, were hovering around me. I cursed them; I had other things to think of--I was beginning to share the worthy staff-captain’s uneasiness.
Я обещался. Он побежал, как будто члены его получили вновь юношескую силу и гибкость. Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прогнал: мне было не до них, я начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.
Before ten minutes had passed the man we were awaiting appeared at the end of the square. He was walking with Colonel N., who accompanied him as far as the inn, said good-bye to him, and then turned back to the fortress. I immediately despatched one of the old soldiers for Maksim Maksimych.
Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы ожидали. Он шел с полковником Н…, который, доведя его до гостиницы, простился с ним и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида за Максимом Максимычем.
Pechorin’s manservant went out to meet him and informed him that they were going to put to at once; he handed him a box of cigars, received a few orders, and went off about his business. His master lit a cigar, yawned once or twice, and sat down on the bench on the other side of the gate. I must now draw his portrait for you.
Навстречу Печорина вышел его лакей и доложил, что сейчас станут закладывать, подал ему ящик с сигарами и, получив несколько приказаний, отправился хлопотать. Его господин, закурив сигару, зевнул раза два и сел на скамью по другую сторону ворот. Теперь я должен нарисовать его портрет.
He was of medium height. His shapely, slim figure and broad shoulders gave evidence of a strong constitution, capable of enduring all the hardships of a nomad life and changes of climates, and of resisting with success both the demoralising effects of life in the Capital and the tempests of the soul. His velvet overcoat, which was covered with dust, was fastened by the two lower buttons only, and exposed to view linen of dazzling whiteness, which proved that he had the habits of a gentleman. His gloves, soiled by travel, seemed as though made expressly for his small, aristocratic hand, and when he took one glove off I was astonished at the thinness of his pale fingers. His gait was careless and indolent, but I noticed that he did not swing his arms--a sure sign of a certain secretiveness of character. These remarks, however, are the result of my own observations, and I have not the least desire to make you blindly believe in them. When he was in the act of seating himself on the bench his upright figure bent as if there was not a single bone in his back. The attitude of his whole body was expressive of a certain nervous weakness; he looked, as he sat, like one of Balzac’s thirty-year-old coquettes resting in her downy arm-chair after a fatiguing ball. From my first glance at his face I should not have supposed his age to be more than twenty-three, though afterwards I should have put it down as thirty. His smile had something of a child-like quality. His skin possessed a kind of feminine delicacy. His fair hair, naturally curly, most picturesquely outlined his pale and noble brow, on which it was only after lengthy observation that traces could be noticed of wrinkles, intersecting each other: probably they showed up more distinctly in moments of anger or mental disturbance. Notwithstanding the light colour of his hair, his moustaches and eyebrows were black--a sign of breeding in a man, just as a black mane and a black tail in a white horse. To complete the portrait, I will add that he had a slightly turned-up nose, teeth of dazzling whiteness, and brown eyes--I must say a few words more about his eyes.
Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, — верный признак некоторой скрытности характера. Впрочем, это мои собственные замечания, основанные на моих же наблюдениях, и я вовсе не хочу вас заставить веровать в них слепо. Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он сидел, как сидит бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала. С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. В его улыбке было что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади. Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько слов.
In the first place, they never laughed when he laughed. Have you not happened, yourself, to notice the same peculiarity in certain people?... It is a sign either of an evil disposition or of deep and constant grief. From behind his half-lowered eyelashes they shone with a kind of phosphorescent gleam--if I may so express myself--which was not the reflection of a fervid soul or of a playful fancy, but a glitter like to that of smooth steel, blinding but cold. His glance--brief, but piercing and heavy--left the unpleasant impression of an indiscreet question and might have seemed insolent had it not been so unconcernedly tranquil. It may be that all these remarks came into my mind only after I had known some details of his life, and it may be, too, that his appearance would have produced an entirely different impression upon another; but, as you will not hear of him from anyone except myself, you will have to rest content, nolens volens, with the description I have given. In conclusion, I will say that, speaking generally, he was a very good-looking man, and had one of those original types of countenance which are particularly pleasing to women.
Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! — Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак — или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен. Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы о нем не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны довольствоваться этим изображением. Скажу в заключение, что он был вообще очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий, которые особенно нравятся женщинам светским.
The horses were already put to; now and then the bell jingled on the shaft-bow; and the manservant had twice gone up to Pechorin with the announcement that everything was ready, but still there was no sign of Maksim Maksimych. Fortunately Pechorin was sunk in thought as he gazed at the jagged, blue peaks of the Caucasus, and was apparently by no means in a hurry for the road. I went up to him. “If you care to wait a little longer,” I said, “you will have the pleasure of meeting an old friend.” “Oh, exactly!” he answered quickly. “They told me so yesterday. Where is he, though?” I looked in the direction of the square and there I descried Maksim Maksimych running as hard as he could. In a few moments he was beside us. He was scarcely able to breathe; perspiration was rolling in large drops from his face; wet tufts of grey hair, escaping from under his cap, were glued to his forehead; his knees were shaking... He was about to throw himself on Pechorin’s neck, but the latter, rather coldly, though with a smile of welcome, stretched out his hand to him. For a moment the staff-captain was petrified, but then eagerly seized Pechorin’s hand in both his own. He was still unable to speak. “How glad I am to see you, my dear Maksim Maksimych! Well, how are you?” said Pechorin. “And... thou... you?” murmured the old man, with tears in his eyes. “What an age it is since I have seen you!... But where are you off to?”... “I am going to Persia--and farther.”... “But surely not immediately?... Wait a little, my dear fellow!... Surely we are not going to part at once?... What a long time it is since we have seen each other!”... “It is time for me to go, Maksim Maksimych,” was the reply. “Good heavens, good heavens! But where are you going to in such a hurry? There was so much I should have liked to tell you! So much to question you about!... Well, what of yourself? Have you retired?... What?... How have you been getting along?” “Getting bored!” answered Pechorin, smiling. “You remember the life we led in the fortress? A splendid country for hunting! You were awfully fond of shooting, you know!... And Bela?”... Pechorin turned just the slightest bit pale and averted his head. “Yes, I remember!” he said, almost immediately forcing a yawn.
Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим Максимыч еще не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и кажется, вовсе не торопился в дорогу. Я подошел к нему. — Если вы захотите еще немного подождать, — сказал я, — то будете иметь удовольствие увидаться с старым приятелем… — Ах, точно! — быстро отвечал он, — мне вчера говорили: но где же он? — Я обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было мочи… Через несколько минут он был уже возле нас; он едва мог дышать; пот градом катился с лица его; мокрые клочки седых волос, вырвавшись из-под шапки, приклеились ко лбу его; колени его дрожали… он хотел кинуться на шею Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками: он еще не мог говорить. — Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы поживаете? — сказал Печорин. — А… ты?.. а вы? — пробормотал со слезами на глазах старик… — сколько лет… сколько дней… да куда это?.. — Еду в Персию — и дальше… — Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший!.. Неужто сейчас расстанемся?.. Столько времени не видались… — Мне пора, Максим Максимыч, — был ответ. — Боже мой, боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам сказать… столько расспросить… Ну что? в отставке?.. как?.. что поделывали?.. — Скучал! — отвечал Печорин, улыбаясь. — А помните наше житье-бытье в крепости? Славная страна для охоты!.. Ведь вы были страстный охотник стрелять… А Бэла?.. Печорин чуть-чуть побледнел и отвернулся… — Да, помню! — сказал он, почти тотчас принужденно зевнув…
Maksim Maksimych began to beg him to stay with him for a couple of hours or so longer. “We will have a splendid dinner,” he said. “I have two pheasants; and the Kakhetian wine is excellent here... not what it is in Georgia, of course, but still of the best sort... We will have a talk... You will tell me about your life in Petersburg... Eh?”... “In truth, there’s nothing for me to tell, dear Maksim Maksimych... However, good-bye, it is time for me to be off... I am in a hurry... I thank you for not having forgotten me,” he added, taking him by the hand.
Максим Максимыч стал его упрашивать остаться с ним еще часа два. — Мы славно пообедаем, — говорил он, — у меня есть два фазана; а кахетинское здесь прекрасное… разумеется, не то, что в Грузии, однако лучшего сорта… Мы поговорим… вы мне расскажете про свое житье в Петербурге… А? — Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч… Однако прощайте, мне пора… я спешу… Благодарю, что не забыли… — прибавил он, взяв его за руку.
The old man knit his brows. He was grieved and angry, although he tried to hide his feelings. “Forget!” he growled. “I have not forgotten anything... Well, God be with you!... It is not like this that I thought we should meet.” “Come! That will do, that will do!” said Pechorin, giving him a friendly embrace. “Is it possible that I am not the same as I used to be?... What can we do? Everyone must go his own way... Are we ever going to meet again?--God only knows!” While saying this he had taken his seat in the carriage, and the coachman was already gathering up the reins. “Wait, wait!” cried Maksim Maksimych suddenly, holding on to the carriage door. “I was nearly forgetting altogether. Your papers were left with me, Grigori Aleksandrovich... I drag them about everywhere I go... I thought I should find you in Georgia, but this is where it has pleased Heaven that we should meet. What’s to be done with them?”... “Whatever you like!” answered Pechorin. “Good-bye.”... “So you are off to Persia?... But when will you return?” Maksim Maksimych cried after him.
Старик нахмурил брови… он был печален и сердит, хотя старался скрыть это. — Забыть! — проворчал он, — я-то не забыл ничего… Ну, да бог с вами!.. Не так я думал с вами встретиться… — Ну полно, полно! — сказал Печорин. обняв его дружески, — неужели я не тот же?.. Что делать?.. всякому своя дорога… Удастся ли еще встретиться, — бог знает!.. — Говоря это, он уже сидел в коляске, и ямщик уже начал подбирать вожжи. — Постой, постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за дверцы коляски, — совсем было/парт забыл… У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович… я их таскаю с собой… думал найти вас в Грузии, а вот где бог дал свидеться… Что мне с ними делать?.. — Что хотите! — отвечал Печорин. — Прощайте… — Так вы в Персию?.. а когда вернетесь?.. — кричал вслед Максим Максимыч…
By this time the carriage was a long way off, but Pechorin made a sign with his hand which might be interpreted as meaning: “It is doubtful whether I shall return, and there is no reason, either, why I should!” The jingle of the bell and the clatter of the wheels along the flinty road had long ceased to be audible, but the poor old man still remained standing in the same place, deep in thought. “Yes,” he said at length, endeavouring to assume an air of indifference, although from time to time a tear of vexation glistened on his eyelashes. “Of course we were friends--well, but what are friends nowadays?... What could I be to him? I’m not rich; I’ve no rank; and, moreover, I’m not at all his match in years!--See what a dandy he has become since he has been staying in Petersburg again!... What a carriage!... What a quantity of luggage!... And such a haughty manservant too!”... These words were pronounced with an ironical smile. “Tell me,” he continued, turning to me, “what do you think of it? Come, what the devil is he off to Persia for now?... Good Lord, it is ridiculous--ridiculous!... But I always knew that he was a fickle man, and one you could never rely on!... But, indeed, it is a pity that he should come to a bad end... yet it can’t be otherwise!... I always did say that there is no good to be got out of a man who forgets his old friends!”... Hereupon he turned away in order to hide his agitation and proceeded to walk about the courtyard, around his cart, pretending to be examining the wheels, whilst his eyes kept filling with tears every moment. “Maksim Maksimych,” I said, going up to him, “what papers are these that Pechorin left you?”
Коляска была уж далеко; но Печорин сделал знак рукой, который можно было перевести следующим образом: вряд ли! да и зачем?.. Давно уж не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колес по кремнистой дороге, — а бедный старик еще стоял на том же месте в глубокой задумчивости. — Да, — сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала на его ресницах, — конечно, мы были приятели, — ну, да что приятели в нынешнем веке!.. Что ему во мне? Я не богат, не чиновен, да и по летам совсем ему не пара… Вишь, каким он франтом сделался, как побывал опять в Петербурге… Что за коляска!.. сколько поклажи!.. и лакей такой гордый!.. — Эти слова были произнесены с иронической улыбкой. — Скажите, — продолжал он, обратясь ко мне, — ну что вы об этом думаете?.. ну, какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно, ей-богу, смешно!.. Да я всегда знал, что он ветреный человек, на которого нельзя надеяться… А, право, жаль, что он дурно кончит… да и нельзя иначе!.. Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает!.. — Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение, пошел ходить по двору около своей повозки, показывая, будто осматривает колеса, тогда как глаза его поминутно наполнялись слезами. — Максим Максимыч, — сказал я, подошедши к нему, — а что это за бумаги вам оставил Печорин?
“Goodness knows! Notes of some sort”... “What will you do with them?” “What? I’ll have cartridges made of them.” “Hand them over to me instead.” He looked at me in surprise, growled something through his teeth, and began to rummage in his portmanteau. Out he drew a writing-book and threw it contemptuously on the ground; then a second--a third--a tenth shared the same fate. There was something childish in his vexation, and it struck me as ridiculous and pitiable... “Here they are,” he said. “I congratulate you on your find!”... “And I may do anything I like with them?” “Yes, print them in the newspapers, if you like. What is it to me? Am I a friend or relation of his? It is true that for a long time we lived under one roof... but aren’t there plenty of people with whom I have lived?”...
— А бог его знает! какие-то записки… — Что вы из них сделаете? — Что? а велю наделать патронов. — Отдайте их лучше мне. Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал рыться в чемодане; вот он вынул одну тетрадку и бросил ее с презрением на землю; потом другая, третья и десятая имели ту же участь: в его досаде было что-то детское; мне стало смешно и жалко… — Вот они все, — сказал он, — поздравляю вас с находкою… — И я могу делать с ними все, что хочу? — Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело?.. Что, я разве друг его какой?.. или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей… А мало ли с кем я не жил?..
I seized the papers and lost no time in carrying them away, fearing that the staff-captain might repent his action. Soon somebody came to tell us that the “Adventure” would set off in an hour’s time. I ordered the horses to be put to. I had already put my cap on when the staff-captain entered the room. Apparently he had not got ready for departure. His manner was somewhat cold and constrained. “You are not going, then, Maksim Maksimych?” “No, sir!” “But why not?” “Well, I have not seen the Commandant yet, and I have to deliver some Government things.” “But you did go, you know.” “I did, of course,” he stammered, “but he was not at home... and I did not wait.”
Я схватил бумаги и поскорее унес их, боясь, чтоб штабс-капитан не раскаялся. Скоро пришли нам объявить, что через час тронется оказия; я велел закладывать. Штабс-капитан вошел в комнату в то время, когда я уже надевал шапку; он, казалось, не готовился к отъезду; у него был какой-то принужденный, холодный вид. — А вы, Максим Максимыч, разве не едете? — Нет-с. — А что так? — Да я еще коменданта не видал, а мне надо сдать ему кой-какие казенные вещи… — Да ведь вы же были у него? — Был, конечно, — сказал он, заминаясь — да его дома не было… а я не дождался.
I understood. For the first time in his life, probably, the poor old man had, to speak by the book, thrown aside official business ‘for the sake of his personal requirements’... and how he had been rewarded! “I am very sorry, Maksim Maksimych, very sorry indeed,” I said, “that we must part sooner than necessary.” “What should we rough old men be thinking of to run after you? You young men are fashionable and proud: under the Circassian bullets you are friendly enough with us... but when you meet us afterwards you are ashamed even to give us your hand!” “I have not deserved these reproaches, Maksim Maksimych.” “Well, but you know I’m quite right. However, I wish you all good luck and a pleasant journey.”
Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, — и как же он был награжден! — Очень жаль, — сказал я ему, — очень жаль, Максим Максимыч, что нам до срока надо расстаться. — Где нам, необразованным старикам, за вами гоняться!.. Вы молодежь светская, гордая: еще пока здесь, под черкесскими пулями, так вы туда-сюда… а после встретишься, так стыдитесь и руку протянуть нашему брату. — Я не заслужил этих упреков, Максим Максимыч. — Да я, знаете, так, к слову говорю: а впрочем, желаю вам всякого счастия и веселой дороги.
We took a rather cold farewell of each other. The kind-hearted Maksim Maksimych had become the obstinate, cantankerous staff-captain! And why? Because Pechorin, through absent-mindedness or from some other cause, had extended his hand to him when Maksim Maksimych was going to throw himself on his neck! Sad it is to see when a young man loses his best hopes and dreams, when from before his eyes is withdrawn the rose-hued veil through which he has looked upon the deeds and feelings of mankind; although there is the hope that the old illusions will be replaced by new ones, none the less evanescent, but, on the other hand, none the less sweet. But wherewith can they be replaced when one is at the age of Maksim Maksimych? Do what you will, the heart hardens and the soul shrinks in upon itself.
Мы простились довольно сухо. Добрый Максим Максимыч сделался упрямым, сварливым штабс-капитаном! И отчего? Оттого, что Печорин в рассеянности или от другой причины протянул ему руку, когда тот хотел кинуться ему на шею! Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты, когда пред ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и чувства человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения новыми, не менее проходящими, но зато не менее сладкими… Но чем их заменить в лета Максима Максимыча? Поневоле сердце очерствеет и душа закроется…
I departed--alone.
Я уехал один.