Her lips grew slightly pale. “Leave me,” she said, in a scarcely audible voice. I shrugged my shoulders, turned round, and walked away.
Ее губы слегка побледнели… — Оставьте меня, — сказала она едва внятно. Я пожал плечами, повернулся и ушел.
I SOMETIMES despise myself... Is not that the reason why I despise others also?... I have grown incapable of noble impulses; I am afraid of appearing ridiculous to myself. In my place, another would have offered Princess Mary son coeur et sa fortune; but over me the word “marry” has a kind of magical power. However passionately I love a woman, if she only gives me to feel that I have to marry her--then farewell, love! My heart is turned to stone, and nothing will warm it anew. I am prepared for any other sacrifice but that; my life twenty times over, nay, my honour I would stake on the fortune of a card... but my freedom I will never sell. Why do I prize it so highly? What is there in it to me? For what am I preparing myself? What do I hope for from the future?... In truth, absolutely nothing. It is a kind of innate dread, an inexplicable prejudice... There are people, you know, who have an unaccountable dread of spiders, beetles, mice... Shall I confess it? When I was but a child, a certain old woman told my fortune to my mother. She predicted for me death from a wicked wife. I was profoundly struck by her words at the time: an irresistible repugnance to marriage was born within my soul... Meanwhile, something tells me that her prediction will be realized; I will try, at all events, to arrange that it shall be realized as late in life as possible.
Я иногда себя презираю… не оттого ли я презираю и других?.. Я стал не способен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе. Другой бы на моем месте предложил княжне son coeur et sa fortune;14 но надо мною слово жениться имеет какую-то волшебную власть: как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться, — прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его не разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту… но свободы моей не продам. Отчего я так дорожу ею? что мне в ней?.. куда я себя готовлю? чего я жду от будущего?.. Право, ровно ничего. Это какой-то врожденный страх, неизъяснимое предчувствие… Ведь есть люди, которые безотчетно боятся пауков, тараканов, мышей… Признаться ли?.. Когда я был еще ребенком, одна старуха гадала про меня моей матери; она мне предсказала мне смерть от злой жены; это меня тогда глубоко поразило; в душе моей родилось непреодолимое отвращение к женитьбе… Между тем что-то мне говорит, что ее предсказание сбудется; по крайней мере буду стараться, чтоб оно сбылось как можно позже.
YESTERDAY, the conjurer Apfelbaum arrived here. A long placard made its appearance on the door of the restaurant, informing the most respected public that the above-mentioned marvellous conjurer, acrobat, chemist, and optician would have the honour to give a magnificent performance on the present day at eight o’clock in the evening, in the saloon of the Nobles’ Club (in other words, the restaurant); tickets--two rubles and a half each.
Вчера приехал сюда фокусник Апфельбаум. На дверях ресторации явилась длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о том, что вышеименованный удивительный фокусник, акробат, химик и оптик будет иметь честь дать великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в зале Благородного собрания (иначе — в ресторации); билеты по два рубля с полтиной.
Everyone intends to go and see the marvellous conjurer; even Princess Ligovski has taken a ticket for herself, in spite of her daughter being ill. After dinner to-day, I walked past Vera’s windows; she was sitting by herself on the balcony. A note fell at my feet: “Come to me at ten o’clock this evening by the large staircase. My husband has gone to Pyatigorsk and will not return before to-morrow morning. My servants and maids will not be at home; I have distributed tickets to all of them, and to the princess’s servants as well. I await you; come without fail.”
Все собираются идти смотреть удивительного фокусника; даже княгиня Лиговская, несмотря на то, что дочь ее больна, взяла для себя билет. Нынче после обеда я шел мимо окон Веры; она сидела на балконе одна; к ногам моим упала записка: «Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице; муж мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Моих людей и горничных не будет в доме: я им всем раздала билеты, также и людям княгини. — Я жду тебя; приходи непременно".
“Aha!” I said to myself, “so then it has turned out at last as I thought it would.” At eight o’clock I went to see the conjurer. The public assembled before the stroke of nine. The performance began. On the back rows of chairs I recognized Vera’s and Princess Ligovski’s menservants and maids. They were all there, every single one. Grushnitski, with his lorgnette, was sitting in the front row, and the conjurer had recourse to him every time he needed a handkerchief, a watch, a ring and so forth.
«А-га! — подумал я, — наконец-таки вышло по-моему". В восемь часов пошел я смотреть фокусника. Публика собралась в исходе девятого; представление началось. В задних рядах стульев узнал я лакеев и горничных Веры и княгини. Все были тут наперечет. Грушницкий сидел в первом ряду с лорнетом. Фокусник обращался к нему всякий раз, как ему нужен был носовой платок, часы, кольцо и прочее.
For some time past, Grushnitski has ceased to bow to me, and to-day he has looked at me rather insolently once or twice. It will all be remembered to him when we come to settle our scores.
Грушницкий мне не кланяется уж несколько времени, а нынче раза два посмотрел на меня довольно дерзко. Все это ему припомнится, когда нам придется расплачиваться.
Before ten o’clock had struck, I stood up and went out. It was dark outside, pitch dark. Cold, heavy clouds were lying on the summit of the surrounding mountains, and only at rare intervals did the dying breeze rustle the tops of the poplars which surrounded the restaurant. People were crowding at the windows. I went down the mountain and, turning in under the gate, I hastened my pace. Suddenly it seemed to me that somebody was following my steps. I stopped and looked round. It was impossible to make out anything in the darkness. However, out of caution, I walked round the house, as if taking a stroll. Passing Princess Mary’s windows, I again heard steps behind me; a man wrapped in a cloak ran by me. That rendered me uneasy, but I crept up to the flight of steps, and hastily mounted the dark staircase. A door opened, and a little hand seized mine... “Nobody has seen you?” said Vera in a whisper, clinging to me. “Nobody.” “Now do you believe that I love you? Oh! I have long hesitated, long tortured myself... But you can do anything you like with me.”
В исходе десятого я встал и вышел. На дворе было темно, хоть глаз выколи. Тяжелые, холодные тучи лежали на вершиннах окрестных гор: лишь изредка умирающий ветер шумел вершинами тополей, окружающих ресторацию; у окон ее толпился народ. Я спустился с горы, и повернув в ворота, прибавил шагу. Вдруг мне показалось, что кто-то идет за мной. Я остановился и осмотрелся. В темноте ничего нельзя было разобрать; однако я из осторожности обошел, будто гуляя, вокруг дома. Проходя мимо окон княжны, я услышал снова шаги за собою; человек, завернутый в шинель, пробежал мимо меня. Это меня встревожило; однако я прокрался к крыльцу и поспешно взбежал на темную лестницу. Дверь отворилась; маленькая ручка схватила мою руку… — Никто тебя не видал? — сказала шепотом Вера, прижавшись ко мне. — Никто! — Теперь ты веришь ли, что я тебя люблю? О, я долго колебалась, долго мучилась… но ты из меня делаешь все, что хочешь.
Her heart was beating violently, her hands were cold as ice. She broke out into complaints and jealous reproaches. She demanded that I should confess everything to her, saying that she would bear my faithlessness with submission, because her sole desire was that I should be happy. I did not quite believe that, but I calmed her with oaths, promises and so on. “So you will not marry Mary? You do not love her?... But she thinks... Do you know, she is madly in love with you, poor girl!”...
Ее сердце сильно билось, руки были холодны как лед. Начались упреки ревности, жалобы, — она требовала от меня, чтоб я ей во всем признался, говоря, что она с покорностью перенесет мою измену, потому что хочет единственно моего счастия. Я этому не совсем верил, но успокоил ее клятвами, обещаниями и прочее. — Так ты не женишься на Мери? не любишь ее?.. А она думает… знаешь ли, она влюблена в тебя до безумия, бедняжка!..
*****
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
About two o’clock in the morning I opened the window and, tying two shawls together, I let myself down from the upper balcony to the lower, holding on by the pillar. A light was still burning in Princess Mary’s room. Something drew me towards that window. The curtain was not quite drawn, and I was able to cast a curious glance into the interior of the room. Mary was sitting on her bed, her hands crossed upon her knees; her thick hair was gathered up under a lace-frilled nightcap; her white shoulders were covered by a large crimson kerchief, and her little feet were hidden in a pair of many-coloured Persian slippers. She was sitting quite still, her head sunk upon her breast; on a little table in front of her was an open book; but her eyes, fixed and full of inexpressible grief, seemed for the hundredth time to be skimming the same page whilst her thoughts were far away.
Около двух часов пополуночи я отворил окно и, связав две шали, спустился с верхнего балкона на нижний, придерживаясь за колонну. У княжны еще горел огонь. Что-то меня толкнуло к этому окну. Занавес был не совсем задернут, и я мог бросить любопытный взгляд во внутренность комнаты. Мери сидела на своей постели, скрестив на коленях руки; ее густые волосы были собраны под ночным чепчиком, обшитым кружевами; большой пунцовый платок покрывал ее белые плечики, ее маленькие ножки прятались в пестрых персидских туфлях. Она сидела неподвижно, опустив голову на грудь; пред нею на столике была раскрыта книга, но глаза ее, неподвижные и полные неизъяснимой грусти, казалось, в сотый раз пробегали одну и ту же страницу, тогда как мысли ее были далеко…
At that moment somebody stirred behind a shrub. I leaped from the balcony on to the sward. An invisible hand seized me by the shoulder. “Aha!” said a rough voice: “caught!... I’ll teach you to be entering princesses’ rooms at night!” “Hold him fast!” exclaimed another, springing out from a corner.
В эту минуту кто-то шевельнулся за кустом. Я спрыгнул с балкона на дерн. Невидимая рука схватила меня за плечо. — Ага! — сказал грубый голос, — попался!.. будешь у меня к княжнам ходить ночью!.. — Держи его крепче! — закричал другой, выскочивший из-за угла.
It was Grushnitski and the captain of dragoons. I struck the latter on the head with my fist, knocked him off his feet, and darted into the bushes. All the paths of the garden which covered the slope opposite our houses were known to me. “Thieves, guard!”... they cried. A gunshot rang out; a smoking wad fell almost at my feet.
Это были Грушницкий и драгунский капитан. Я ударил последнего по голове кулаком, сшиб его с ног и бросился в кусты. Все тропинки сада, покрывавшего отлогость против наших домов, были мне известны. — Воры! караул!.. — кричали они; раздался ружейный выстрел; дымящийся пыж упал почти к моим ногам.
Within a minute I was in my own room, undressed and in bed. My manservant had only just locked the door when Grushnitski and the captain began knocking for admission. “Pechorin! Are you asleep? Are you there?”... cried the captain. “I am in bed,” I answered angrily. “Get up! Thieves!... Circassians!”... “I have a cold,” I answered. “I am afraid of catching a chill.”
Через минуту я был уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой лакей запер дверь на замок, как ко мне начали стучаться Грушницкий и капитан. — Печорин! вы спите? здесь вы?..- закричал капитан. — Вставайте! — воры… черкесы… — У меня насморк, — отвечал я, — боюсь простудиться.
They went away. I had gained no useful purpose by answering them: they would have been looking for me in the garden for another hour or so. Meanwhile the alarm became terrific. A Cossack galloped up from the fortress. The commotion was general; Circassians were looked for in every shrub--and of course none were found. Probably, however, a good many people were left with the firm conviction that, if only more courage and despatch had been shown by the garrison, at least a score of brigands would have failed to get away with their lives.
Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду. Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего не нашли. Но многие, вероятно, остались в твердом убеждении, что если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте.
THIS morning, at the well, the sole topic of conversation was the nocturnal attack by the Circassians. I drank the appointed number of glasses of Narzan water, and, after sauntering a few times about the long linden avenue, I met Vera’s husband, who had just arrived from Pyatigorsk. He took my arm and we went to the restaurant for breakfast. He was dreadfully uneasy about his wife. “What a terrible fright she had last night,” he said. “Of course, it was bound to happen just at the very time when I was absent.” We sat down to breakfast near the door leading into a corner-room in which about a dozen young men were sitting. Grushnitski was amongst them. For the second time destiny provided me with the opportunity of overhearing a conversation which was to decide his fate. He did not see me, and, consequently, it was impossible for me to suspect him of design; but that only magnified his fault in my eyes. “Is it possible, though, that they were really Circassians?” somebody said. “Did anyone see them?” “I will tell you the whole truth,” answered Grushnitski: “only please do not betray me. This is how it was: yesterday, a certain man, whose name I will not tell you, came up to me and told me that, at ten o’clock in the evening, he had seen somebody creeping into the Ligovskis’ house. I must observe that Princess Ligovski was here, and Princess Mary at home. So he and I set off to wait beneath the windows and waylay the lucky man.”
Нынче поутру у колодца только и было толков, что о ночном нападении черкесов. Выпивши положенное число стаканов нарзана, пройдясь раз десять по длинной липовой аллее, я встретил мужа Веры, который только что приехал из Пятигорска. Он взял меня под руку, и мы пошли в ресторацию завтракать; он ужасно беспокоился о жене. "Как она перепугалась нынче ночью! — говорил он, — ведь надобно ж, чтоб это случилось именно тогда, как я в отсутствии". Мы уселись завтракать возле двери, ведущей в угловую комнату, где находилось человек десять молодежи, в числе которых был и Грушницкий. Судьба вторично доставила мне случай подслушать разговор, который должен был решить его участь. Он меня не видал, и, следственно, я не мог подозревать умысла; но это только увеличивало его вину в моих глазах. — Да неужели в самом деле это были черкесы? — сказал кто-то, — видел ли их кто-нибудь? — Я вам расскажу всю историю, — отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста, не выдавайте меня; вот как это было: вчерась один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
I confess I was frightened, although my companion was very busily engaged with his breakfast: he might have heard things which he would have found rather displeasing, if Grushnitski had happened to guess the truth; but, blinded by jealousy, the latter did not even suspect it. “So, do you see?” Grushnitski continued. “We set off, taking with us a gun, loaded with blank cartridge, so as just to give him a fright. We waited in the garden till two o’clock. At length--goodness knows, indeed, where he appeared from, but he must have come out by the glass door which is behind the pillar; it was not out of the window that he came, because the window had remained unopened--at length, I say, we saw someone getting down from the balcony... What do you think of Princess Mary--eh? Well, I admit, it is hardly what you might expect from Moscow ladies! After that what can you believe? We were going to seize him, but he broke away and darted like a hare into the shrubs. Thereupon I fired at him.”
Признаюсь, я испугался, хотя мой собеседник очень был занят своим завтраком: он мог услышать вещи для себя довольно неприятные, если б неравно Грушницкий отгадал истину; но ослепленный ревностью, он и не подозревал ее. — Вот видите ли, — продолжал Грушницкий, — мы и отправились, взявши с собой ружье, заряженное холостым патроном, только так, чтобы попугать. До двух часов ждали в саду. Наконец — уж бог знает откуда он явился, только не из окна, потому что оно не отворялось, а должно быть, он вышел в стеклянную дверь, что за колонной, — наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона… Какова княжна? а? Ну, уж признаюсь, московские барышни! после этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только он вырвался и, как заяц, бросился в кусты; тут я по нем выстрелил.
There was a general murmur of incredulity. “You do not believe it?” he continued. “I give you my word of honour as a gentleman that it is all perfectly true, and, in proof, I will tell you the man’s name if you like.” “Tell us, tell us, who was he?” came from all sides. “Pechorin,” answered Grushnitski.
Вокруг Грушницкого раздался ропот недоверчивости. — Вы не верите? — продолжал он, — даю вам честное, благородное слово, что все это сущая правда, и в доказательство я вам, пожалуй, назову этого господина. — Скажи, скажи, кто ж он! — раздалось со всех сторон. — Печорин, — отвечал Грушницкий.
At that moment he raised his eyes--I was standing in the doorway opposite to him. He grew terribly red. I went up to him and said, slowly and distinctly: “I am very sorry that I did not come in before you had given your word of honour in confirmation of a most abominable calumny: my presence would have saved you from that further act of baseness.”
В эту минуту он поднял глаза — я стоял в дверях против него; он ужасно покраснел. Я подошел к нему и сказал медленно и внятно: — Мне очень жаль, что я вошел после того, как вы уж дали честное слово в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас от лишней подлости.
Grushnitski jumped up from his seat and seemed about to fly into a passion. “I beg you,” I continued in the same tone: “I beg you at once to retract what you have said; you know very well that it is all an invention. I do not think that a woman’s indifference to your brilliant merits should deserve so terrible a revenge. Bethink you well: if you maintain your present attitude, you will lose the right to the name of gentleman and will risk your life.”
Грушницкий вскочил с своего места и хотел разгорячиться. — Прошу вас, — продолжал я тем же тоном, — прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов; вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтобы равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека и рискуете жизнью.
Grushnitski stood before me in violent agitation, his eyes cast down. But the struggle between his conscience and his vanity was of short duration. The captain of dragoons, who was sitting beside him, nudged him with his elbow. Grushnitski started, and answered rapidly, without raising his eyes: “My dear sir, what I say, I mean, and I am prepared to repeat... I am not afraid of your menaces and am ready for anything.” “The latter you have already proved,” I answered coldly; and, taking the captain of dragoons by the arm, I left the room. “What do you want?” asked the captain. “You are Grushnitski’s friend and will no doubt be his second?”
Грушницкий стоял передо мною, опустив глаза, в сильном волнении. Но борьба совести с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший возле него, толкнул его локтем; он вздрогнул и быстро отвечал мне, не поднимая глаз: — Милостивый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов повторить… Я не боюсь ваших угроз и готов на все… — Последнее вы уж доказали, — отвечал я ему холодно и, взяв под руку драгунского капитана, вышел из комнаты. — Что вам угодно? — спросил капитан. — Вы приятель Грушницкого — и, вероятно, будете его секундантом?
The captain bowed very gravely. “You have guessed rightly,” he answered. “Moreover, I am bound to be his second, because the insult offered to him touches myself also. I was with him last night,” he added, straightening up his stooping figure. “Ah! So it was you whose head I struck so clumsily?”...
Капитан поклонился очень важно. — Вы отгадали, — отвечал он, — я даже обязан быть его секундантом, потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью, — прибавил он, выпрямляя свой сутуловатый стан. — А! так это вас ударил я так неловко по голове?
He turned yellow in the face, then blue; suppressed rage was portrayed upon his countenance. “I shall have the honour to send my second to you to-day,” I added, bowing adieu to him very politely, without appearing to have noticed his fury.
Он пожелтел, посинел; скрытая злоба изобразилась на лице его. — Я буду иметь честь прислать к вам нониче моего секунданта, — прибавил я, раскланявшись очень вежливо и показывая вид, будто не обращаю внимания на его бешенство.
On the restaurant-steps I met Vera’s husband. Apparently he had been waiting for me. He seized my hand with a feeling akin to rapture. “Noble young man!” he said, with tears in his eyes. “I have heard everything. What a scoundrel! Ingrate!... Just fancy such people being admitted into a decent household after this! Thank God I have no daughters! But she for whom you are risking your life will reward you. Be assured of my constant discretion,” he continued. “I have been young myself and have served in the army: I know that these affairs must take their course. Good-bye.”
На крыльце ресторации я встретил мужа Веры. Кажется, он меня дожидался. Он схватил мою руку с чувством, похожим на восторг. — Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в порядочный дом! Слава богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
Poor fellow! He is glad that he has no daughters!... I went straight to Werner, found him at home, and told him the whole story--my relations with Vera and Princess Mary, and the conversation which I had overheard and from which I had learned the intention of these gentlemen to make a fool of me by causing me to fight a duel with blank cartridges. But, now, the affair had gone beyond the bounds of jest; they probably had not expected that it would turn out like this. The doctor consented to be my second; I gave him a few directions with regard to the conditions of the duel. He was to insist upon the affair being managed with all possible secrecy, because, although I am prepared, at any moment, to face death, I am not in the least disposed to spoil for all time my future in this world.
Бедняжка! радуется, что у него нет дочерей… Я пошел прямо к Вернеру, застал его дома и рассказал ему все — отношения мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною, из которого я узнал намерение этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходило из границ шутки: они, вероятно, не ожидали такой развязки. Доктор согласился быть моим секундантом; я дал ему несколько наставлений насчет условий поединка; он должен был настоять на том, чтобы дело обошлось как можно секретнее, потому что хотя я когда угодно готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить навсегда свою будущность в здешнем мире.
After that I went home. In an hour’s time the doctor returned from his expedition. “There is indeed a conspiracy against you,” he said. “I found the captain of dragoons at Grushnitski’s, together with another gentleman whose surname I do not remember. I stopped a moment in the ante-room, in order to take off my goloshes. They were squabbling and making a terrible uproar. ‘On no account will I agree,’ Grushnitski was saying: ‘he has insulted me publicly; it was quite a different thing before’... “‘What does it matter to you?’ answered the captain. ‘I will take it all upon myself. I have been second in five duels, and I should think I know how to arrange the affair. I have thought it all out. Just let me alone, please. It is not a bad thing to give people a bit of a fright. And why expose yourself to danger if it is possible to avoid it?’... “At that moment I entered the room. They suddenly fell silent. Our negotiations were somewhat protracted. At length we decided the matter as follows: about five versts from here there is a hollow gorge; they will ride thither tomorrow at four o’clock in the morning, and we shall leave half an hour later. You will fire at six paces--Grushnitski himself demanded that condition. Whichever of you is killed--his death will be put down to the account of the Circassians. And now I must tell you what I suspect: they, that is to say the seconds, may have made some change in their former plan and may want to load only Grushnitski’s pistol. That is something like murder, but in time of war, and especially in Asiatic warfare, such tricks are allowed. Grushnitski, however, seems to be a little more magnanimous than his companions. What do you think? Ought we not to let them see that we have guessed their plan?” “Not on any account, doctor! Make your mind easy; I will not give in to them.” “But what are you going to do, then?” “That is my secret.” “Mind you are not caught... six paces, you know!” “Doctor, I shall expect you to-morrow at four o’clock. The horses will be ready... Goodbye.” I remained in the house until the evening, with my door locked. A manservant came to invite me to Princess Ligovski’s--I bade him say that I was ill.
После этого я пошел домой. Через час доктор вернулся из своей экспедиции. — Против вас точно есть заговор, — сказал он. — Я нашел у Грушницкого драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Я на минуту остановился в передней, чтоб снять галоши. У них был ужасный шум и спор… "Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…" — "Какое тебе дело? — отвечал капитан, — я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и уж знаю, как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только мне не мешай. Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно избавиться?.." В эту минуту я взошел. Они замолчали. Переговоры наши продолжались довольно долго; наконец мы решили дело вот как: верстах в пяти отсюда есть глухое ущелье; они туда поедут завтра в четыре часа утра, а мы выедем полчаса после них; стреляться будете на шести шагах — этого требовал Грушницкий. Убитого — на счет черкесов. Теперь вот какие у меня подозрения: они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже на убийство, но в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются; только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как вы думаете? Должны ли мы показать им, что догадались? — Ни за что на свете, доктор! будьте спокойны, я им не поддамся. — Что же вы хотите делать? — Это моя тайна. — Смотрите не попадитесь… ведь на шести шагах! — Доктор, я вас жду завтра в четыре часа; лошади будут готовы… Прощайте. Я до вечера просидел дома, запершись в своей комнате. Приходил лакей звать меня к княгине, — я велел сказать, что болен.
*****
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Two o’clock in the morning... I cannot sleep... Yet sleep is what I need, if I am to have a steady hand to-morrow. However, at six paces it is difficult to miss. Aha! Mr. Grushnitski, your wiles will not succeed!... We shall exchange roles: now it is I who shall have to seek the signs of latent terror upon your pallid countenance. Why have you yourself appointed these fatal six paces? Think you that I will tamely expose my forehead to your aim?... No, we shall cast lots... And then--then--what if his luck should prevail? If my star at length should betray me?... And little wonder if it did: it has so long and faithfully served my caprices. Well? If I must die, I must! The loss to the world will not be great; and I myself am already downright weary of everything. I am like a guest at a ball, who yawns but does not go home to bed, simply because his carriage has not come for him. But now the carriage is here... Good-bye!...
Два часа ночи… не спится… А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно. А! господин Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся… мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб… но мы бросим жребий!.. и тогда… тогда… что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И не мудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более постоянства, чем на земле. Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!..
My whole past life I live again in memory, and, involuntarily, I ask myself: ‘why have I lived--for what purpose was I born?’... A purpose there must have been, and, surely, mine was an exalted destiny, because I feel that within my soul are powers immeasurable... But I was not able to discover that destiny, I allowed myself to be carried away by the allurements of passions, inane and ignoble. From their crucible I issued hard and cold as iron, but gone for ever was the glow of noble aspirations--the fairest flower of life. And, from that time forth, how often have I not played the part of an axe in the hands of fate! Like an implement of punishment, I have fallen upon the head of doomed victims, often without malice, always without pity... To none has my love brought happiness, because I have never sacrificed anything for the sake of those I have loved: for myself alone I have loved--for my own pleasure. I have only satisfied the strange craving of my heart, greedily draining their feelings, their tenderness, their joys, their sufferings--and I have never been able to sate myself. I am like one who, spent with hunger, falls asleep in exhaustion and sees before him sumptuous viands and sparkling wines; he devours with rapture the aerial gifts of the imagination, and his pains seem somewhat assuaged. Let him but awake: the vision vanishes--twofold hunger and despair remain!
Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления… Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья — и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод и отчаяние!
And to-morrow, it may be, I shall die!... And there will not be left on earth one being who has understood me completely. Some will consider me worse, others, better, than I have been in reality... Some will say: ‘he was a good fellow’; others: ‘a villain.’ And both epithets will be false. After all this, is life worth the trouble? And yet we live--out of curiosity! We expect something new... How absurd, and yet how vexatious!
И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
IT is now a month and a half since I have been in the N----Fortress. Maksim Maksimych is out hunting... I am alone. I am sitting by the window. Grey clouds have covered the mountains to the foot; the sun appears through the mist as a yellow spot. It is cold; the wind is whistling and rocking the shutters... I am bored!... I will continue my diary which has been interrupted by so many strange events.
Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на охоту… я один; сижу у окна; серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно; ветер свищет и колеблет ставни… Скучно! Стану продолжать свой журнал, прерванный столькими странными событиями.
I read the last page over: how ridiculous it seems!... I thought to die; it was not to be. I have not yet drained the cup of suffering, and now I feel that I still have long to live.
Перечитываю последнюю страницу: смешно! Я думал умереть; это было невозможно: я еще не осушил чаши страданий, и теперь чувствую, что мне еще долго жить.
How clearly and how sharply have all these bygone events been stamped upon my memory! Time has not effaced a single line, a single shade. I remember that during the night preceding the duel I did not sleep a single moment. I was not able to write for long: a secret uneasiness took possession of me. For about an hour I paced the room, then I sat down and opened a novel by Walter Scott which was lying on my table. It was “The Scottish Puritans.” At first I read with an effort; then, carried away by the magical fiction, I became oblivious of everything else.
Как все прошедшее ясно и резко отлилось в моей памяти! Ни одной черты, ни одного оттенка не стерло время! Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня на столе: то были "Шотландские пуритане"; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
At last day broke. My nerves became composed. I looked in the glass: a dull pallor covered my face, which preserved the traces of harassing sleeplessness; but my eyes, although encircled by a brownish shadow, glittered proudly and inexorably. I was satisfied with myself.
Наконец рассвело. Нервы мои успокоились. Я посмотрелся в зеркало; тусклая бледность покрывала лицо мое, хранившее следы мучительной бессонницы; но глаза, хотя окруженные коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою.
I ordered the horses to be saddled, dressed myself, and ran down to the baths. Plunging into the cold, sparkling water of the Narzan Spring, I felt my bodily and mental powers returning. I left the baths as fresh and hearty as if I was off to a ball. After that, who shall say that the soul is not dependent upon the body!... On my return, I found the doctor at my rooms. He was wearing grey riding-breeches, a jacket and a Circassian cap. I burst out laughing when I saw that little figure under the enormous shaggy cap. Werner has a by no means warlike countenance, and on that occasion it was even longer than usual. “Why so sad, doctor?” I said to him. “Have you not a hundred times, with the greatest indifference, escorted people to the other world? Imagine that I have a bilious fever: I may get well; also, I may die; both are in the usual course of things. Try to look on me as a patient, afflicted with an illness with which you are still unfamiliar--and then your curiosity will be aroused in the highest degree. You can now make a few important physiological observations upon me... Is not the expectation of a violent death itself a real illness?”
Велев седлать лошадей, я оделся и сбежал к купальне. Погружаясь в холодный кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные и душевные силы мои возвращались. Я вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал. После этого говорите, что душа не зависит от тела!.. Возвратясь, я нашел у себя доктора. На нем были серые рейтузы, архалук и черкесская шапка. Я расхохотался, увидев эту маленькую фигурку под огромной косматой шапкой: у него лицо вовсе не воинственное, а в этот раз оно было еще длиннее обыкновенного. — Отчего вы так печальны, доктор? — сказал я ему. — Разве вы сто раз не провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у меня желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть; то и другое в порядке вещей; старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной, — и тогда ваше любопытство возбудится до высшей степени; вы можете надо мною сделать теперь несколько важных физиологических наблюдений… Ожидание насильственной смерти не есть ли уже настоящая болезнь?
The doctor was struck by that idea, and he brightened up. We mounted our horses. Werner clung on to his bridle with both hands, and we set off. In a trice we had galloped past the fortress, through the village, and had ridden into the gorge. Our winding road was half-overgrown with tall grass and was intersected every moment by a noisy brook, which we had to ford, to the great despair of the doctor, because each time his horse would stop in the water.
Эта мысль поразила доктора, и он развеселился. Мы сели верхом; Вернер уцепился за поводья обеими руками, и мы пустились, — мигом проскакали мимо крепости через слободку и въехали в ущелье, по которому вилась дорога, полузаросшая высокой травой и ежеминутно пересекаемая шумным ручьем, через который нужно было переправляться вброд, к великому отчаянию доктора, потому что лошадь его каждый раз в воде останавливалась.
A morning more fresh and blue I cannot remember! The sun had scarce shown his face from behind the green summits, and the blending of the first warmth of his rays with the dying coolness of the night produced on all my feelings a sort of sweet languor. The joyous beam of the young day had not yet penetrated the gorge; it gilded only the tops of the cliffs which overhung us on both sides. The tufted shrubs, growing in the deep crevices of the cliffs, besprinkled us with a silver shower at the least breath of wind. I remember that on that occasion I loved Nature more than ever before. With what curiosity did I examine every dewdrop trembling upon the broad vine leaf and reflecting millions of rainbowhued rays! How eagerly did my glance endeavour to penetrate the smoky distance! There the road grew narrower and narrower, the cliffs bluer and more dreadful, and at last they met, it seemed, in an impenetrable wall. We rode in silence. “Have you made your will?” Werner suddenly inquired. “No.” “And if you are killed?” “My heirs will be found of themselves.” “Is it possible that you have no friends, to whom you would like to send a last farewell?”...
Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню — в этот раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматриваться каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и, наконец, они, казалось, сходились непроницаемою стеной. Мы ехали молча. — Написали ли вы свое завещание? — вдруг спросил Вернер. — Нет. — А если будете убиты?.. — Наследники отыщутся сами. — Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее прости?..
I shook my head. “Is there, really, not one woman in the world to whom you would like to leave some token in remembrance?”... “Do you want me to reveal my soul to you, doctor?” I answered... “You see, I have outlived the years when people die with the name of the beloved on their lips and bequeathing to a friend a lock of pomaded--or unpomaded--hair. When I think that death may be near, I think of myself alone; others do not even do as much. The friends who to-morrow will forget me or, worse, will utter goodness knows what falsehoods about me; the women who, while embracing another, will laugh at me in order not to arouse his jealousy of the deceased--let them go! Out of the storm of life I have borne away only a few ideas--and not one feeling. For a long time now I have been living, not with my heart, but with my head. I weigh, analyse my own passions and actions with severe curiosity, but without sympathy. There are two personalities within me: one lives--in the complete sense of the word--the other reflects and judges him; the first, it may be, in an hour’s time, will take farewell of you and the world for ever, and the second--the second?... Look, doctor, do you see those three black figures on the cliff, to the right? They are our antagonists, I suppose?”... We pushed on. In the bushes at the foot of the cliff three horses were tethered; we tethered ours there too, and then we clambered up the narrow path to the ledge on which Grushnitski was awaiting us in company with the captain of dragoons and his other second, whom they called Ivan Ignatevich. His surname I never heard. “We have been expecting you for quite a long time,” said the captain of dragoons, with an ironical smile.
Я покачал головой. — Неужели нет на свете женщины, которой вы хотели бы оставить что-нибудь на память?.. — Хотите ли, доктор, — отвечал я ему, — чтоб я раскрыл вам мою душу?.. Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о близкой и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого. Друзья, которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой счет бог знает какие небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною, чтоб не возбудить в нем ревности к усопшему, — бог с ними! Из жизненной бури я вынес только несколько идей — и ни одного чувства. Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй… второй? Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале направо чернеются три фигуры? Это, кажется, наши противники?.. Мы пустились рысью. У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали тут же, а сами по узкой тропинке взобрались на площадку, где ожидал нас Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда не слыхал. — Мы давно уж вас ожидаем, — сказал драгунский капитан с иронической улыбкой.
I drew out my watch and showed him the time. He apologized, saying that his watch was fast. There was an embarrassing silence for a few moments. At length the doctor interrupted it. “It seems to me,” he said, turning to Grushnitski, “that as you have both shown your readiness to fight, and thereby paid the debt due to the conditions of honour, you might be able to come to an explanation and finish the affair amicably.” “I am ready,” I said.
Я вынул часы и показал ему. Он извинился, говоря, что его часы уходят. Несколько минут продолжалось затруднительное молчание; наконец доктор прервал его, обратясь к Грушницкому. — Мне кажется, — сказал он, — что, показав оба готовность драться и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно. — Я готов, — сказал я.
The captain winked to Grushnitski, and the latter, thinking that I was losing courage, assumed a haughty air, although, until that moment, his cheeks had been covered with a dull pallor. For the first time since our arrival he lifted his eyes on me; but in his glance there was a certain disquietude which evinced an inward struggle. “Declare your conditions,” he said, “and anything I can do for you, be assured”... “These are my conditions: you will this very day publicly recant your slander and beg my pardon”... “My dear sir, I wonder how you dare make such a proposal to me?” “What else could I propose?”... “We will fight.”
Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор как мы приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во взгляде его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу. — Объясните ваши условия, — сказал он, — и все, что я могу для вас сделать, то будьте уверены… — Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и будете просить у меня извинения… — Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие вещи?.. — Что ж я вам мог предложить, кроме этого?.. — Мы будем стреляться…
I shrugged my shoulders. “Be it so; only, bethink you that one of us will infallibly be killed.” “I hope it will be you”... “And I am so convinced of the contrary”...
Я пожал плечами. — Пожалуй; только подумайте, что один из нас непременно будет убит. — Я желаю, чтобы это были вы… — А я так уверен в противном…
He became confused, turned red, and then burst out into a forced laugh. The captain took his arm and led him aside; they whispered together for a long time. I had arrived in a fairly pacific frame of mind, but all this was beginning to drive me furious.
Он смутился, покраснел, потом принужденно захохотал. Капитан взял его под руку и отвел в сторону; они долго шептались. Я приехал в довольно миролюбивом расположении духа, но все это начинало меня бесить.
The doctor came up to me. “Listen,” he said, with manifest uneasiness, “you have surely forgotten their conspiracy!... I do not know how to load a pistol, but in this case... You are a strange man! Tell them that you know their intention--and they will not dare... What sport! To shoot you like a bird”... “Please do not be uneasy, doctor, and wait awhile... I shall arrange everything in such a way that there will be no advantage on their side. Let them whisper”... “Gentlemen, this is becoming tedious,” I said to them loudly: “if we are to fight, let us fight; you had time yesterday to talk as much as you wanted to.” “We are ready,” answered the captain. “Take your places, gentlemen! Doctor, be good enough to measure six paces”... “Take your places!” repeated Ivan Ignatevich, in a squeaky voice. “Excuse me!” I said. “One further condition. As we are going to fight to the death, we are bound to do everything possible in order that the affair may remain a secret, and that our seconds may incur no responsibility. Do you agree?”... “Quite.” “Well, then, this is my idea. Do you see that narrow ledge on the top of the perpendicular cliff on the right? It must be thirty fathoms, if not more, from there to the bottom; and, down below, there are sharp rocks. Each of us will stand right at the extremity of the ledge--in such manner even a slight wound will be mortal: that ought to be in accordance with your desire, as you yourselves have fixed upon six paces. Whichever of us is wounded will be certain to fall down and be dashed to pieces; the doctor will extract the bullet, and, then, it will be possible very easily to account for that sudden death by saying it was the result of a fall. Let us cast lots to decide who shall fire first. In conclusion, I declare that I will not fight on any other terms.”
Ко мне подошел доктор. — Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно, забыли про их заговор?.. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае… Вы странный человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют… Что за охота! подстрелят вас как птицу… — Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите… Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды. Дайте им пошептаться… — Господа, это становится скучно! — сказал я им громко, — драться так драться; вы имели время вчера наговориться… — Мы готовы, — отвечал капитан. — Становитесь, господа!.. Доктор, извольте отмерить шесть шагов… — Становитесь! — повторил Иван Игнатьич пискливым голосом. — Позвольте! — сказал я, — еще одно условие; так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?.. — Совершенно согласны. — Итак, вот что я придумал. Видите ли на вершине этой отвесной скалы, направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет сажен тридцать, если не больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю площадки; таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет. И тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение, что иначе я не буду драться.