I ONCE happened to spend a couple of weeks in a Cossack village on our left flank. A battalion of infantry was stationed there; and it was the custom of the officers to meet at each other’s quarters in turn and play cards in the evening.
Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге; тут же стоял батальон пехоты; офицеры собирались друг у друга поочередно, по вечерам играли в карты.
On one occasion--it was at Major S----‘s--finding our game of Boston not sufficiently absorbing, we threw the cards under the table and sat on for a long time, talking. The conversation, for once in a way, was interesting. The subject was the Mussulman tradition that a man’s fate is written in heaven, and we discussed the fact that it was gaining many votaries, even amongst our own countrymen. Each of us related various extraordinary occurrences, pro or contra. “What you have been saying, gentlemen, proves nothing,” said the old major. “I presume there is not one of you who has actually been a witness of the strange events which you are citing in support of your opinions?” “Not one, of course,” said many of the guests. “But we have heard of them from trustworthy people.”... “It is all nonsense!” someone said. “Where are the trustworthy people who have seen the Register in which the appointed hour of our death is recorded?... And if predestination really exists, why are free will and reason granted us? Why are we obliged to render an account of our actions?”
Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro или contra. — Все это, господа, ничего не доказывает, — сказал старый майор, — ведь никто из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми подтверждаете свои мнения? — Конечно, никто, сказали многие, — но мы слышали от верных людей… — Все это вздор! — сказал кто-то, — где эти верные люди, видевшие список, на котором назначен час нашей смерти?.. И если точно есть предопределение, то зачем нам дана воля, рассудок? почему мы должны давать отчет в наших поступках?
At that moment an officer who was sitting in a corner of the room stood up, and, coming slowly to the table, surveyed us all with a quiet and solemn glance. He was a native of Servia, as was evident from his name.
В это время один офицер, сидевший в углу комнаты, встал, и медленно подойдя к столу, окинул всех спокойным взглядом. Он был родом серб, как видно было из его имени.
The outward appearance of Lieutenant Vulich was quite in keeping with his character. His height, swarthy complexion, black hair, piercing black eyes, large but straight nose--an attribute of his nation--and the cold and melancholy smile which ever hovered around his lips, all seemed to concur in lending him the appearance of a man apart, incapable of reciprocating the thoughts and passions of those whom fate gave him for companions.
Наружность поручика Вулича отвечала вполне его характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать ему вид существа особенного, не способного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи.
He was brave; talked little, but sharply; confided his thoughts and family secrets to no one; drank hardly a drop of wine; and never dangled after the young Cossack girls, whose charm it is difficult to realise without having seen them. It was said, however, that the colonel’s wife was not indifferent to those expressive eyes of his; but he was seriously angry if any hint on the subject was made.
Он был храбр, говорил мало, но резко; никому не поверял своих душевных и семейных тайн; вина почти вовсе не пил, за молодыми казачками, — которых прелесть трудно достигнуть, не видав их, он никогда не волочился. Говорили, однако, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам; но он не шутя сердился, когда об этом намекали.
There was only one passion which he did not conceal--the passion for gambling. At the green table he would become oblivious of everything. He usually lost, but his constant ill success only aroused his obstinacy. It was related that, on one occasion, during a nocturnal expedition, he was keeping the bank on a pillow, and had a terrific run of luck. Suddenly shots rang out. The alarm was sounded; all but Vulich jumped up and rushed to arms.
Была только одна страсть, которой он не таил: страсть к игре. За зеленым столом он забывал все, и обыкновенно проигрывал; но постоянные неудачи только раздражали его упрямство. Рассказывали, что раз, во время экспедиции, ночью, он на подушке метал банк, ему ужасно везло. Вдруг раздались выстрелы, ударили тревогу, все вскочили и бросились к оружию.
“Stake, va banque!” he cried to one of the most ardent gamblers. “Seven,” the latter answered as he hurried off. Notwithstanding the general confusion, Vulich calmly finished the deal--seven was the card. By the time he reached the cordon a violent fusillade was in progress. Vulich did not trouble himself about the bullets or the sabres of the Chechenes, but sought for the lucky gambler. “Seven it was!” he cried out, as at length he perceived him in the cordon of skirmishers who were beginning to dislodge the enemy from the wood; and going up to him, he drew out his purse and pocket-book and handed them to the winner, notwithstanding the latter’s objections on the score of the inconvenience of the payment. That unpleasant duty discharged, Vulich dashed forward, carried the soldiers along after him, and, to the very end of the affair, fought the Chechenes with the utmost coolness.
«Поставь ва-банк!" — кричал Вулич, не подымаясь, одному из самых горячих понтеров. "Идет семерка", — отвечал тот, убегая. Несмотря на всеобщую суматоху, Вулич докинул талью, карта была дана. Когда он явился в цепь, там была уж сильная перестрелка. Вулич не заботился ни о пулях, ни о шашках чеченских: он отыскивал своего счастливого понтера. — Семерка дана! — закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул свой кошелек и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперед, увлек за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами.
When Lieutenant Vulich came up to the table, we all became silent, expecting to hear, as usual, something original. “Gentlemen!” he said--and his voice was quiet though lower in tone than usual--“gentlemen, what is the good of futile discussions? You wish for proofs? I propose that we try the experiment on ourselves: whether a man can of his own accord dispose of his life, or whether the fateful moment is appointed beforehand for each of us. Who is agreeable?” “Not I. Not I,” came from all sides. “There’s a queer fellow for you! He does get strange ideas into his head!” “I propose a wager,” I said in jest. “What sort of wager?” “I maintain that there is no such thing as predestination,” I said, scattering on the table a score or so of ducats--all I had in my pocket. “Done,” answered Vulich in a hollow voice. “Major, you will be judge. Here are fifteen ducats, the remaining five you owe me, kindly add them to the others.” “Very well,” said the major; “though, indeed, I do not understand what is the question at issue and how you will decide it!”
Когда поручик Вулич подошел к столу, то все замолчали, ожидая от него какой-нибудь оригинальной выходки. — Господа! — сказал он (голос его был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного), — господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута… Кому угодно? — Не мне, не мне! — раздалось со всех сторон, — вот чудак! придет же в голову!.. — Предлагаю пари! — сказал я шутя. — Какое? — Утверждаю, что нет предопределения, — сказал я, высыпая на стол десятка два червонцев — все, что было у меня в кармане. — Держу, — отвечал Вулич глухим голосом. Майор, вы будете судьею; вот пятнадцать червонцев, остальные пять вы мне должны, и сделайте мне дружбу прибавить их к этим. — Хорошо, — сказал майор, — только не понимаю, право, в чем дело и как вы решите спор?..
Without a word Vulich went into the major’s bedroom, and we followed him. He went up to the wall on which the major’s weapons were hanging, and took down at random one of the pistols--of which there were several of different calibres. We were still in the dark as to what he meant to do. But, when he cocked the pistol and sprinkled powder in the pan, several of the officers, crying out in spite of themselves, seized him by the arms. “What are you going to do?” they exclaimed. “This is madness!” “Gentlemen!” he said slowly, disengaging his arm. “Who would like to pay twenty ducats for me?”
Вулич вышел молча в спальню майора; мы за ним последовали. Он подошел к стене, на которой висело оружие, и наудачу снял с гвоздя один из разнокалиберных пистолетов; мы еще его не понимали; но когда он взвел курок и насыпал на полку пороху, то многие, невольно вскрикнув, схватили его за руки. — Что ты хочешь делать? Послушай, это сумасшествие! — закричали ему. — Господа! — сказал он медленно, освобождая свои руки, — кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев?
They were silent and drew away. Vulich went into the other room and sat by the table; we all followed him. With a sign he invited us to sit round him. We obeyed in silence--at that moment he had acquired a certain mysterious authority over us. I stared fixedly into his face; but he met my scrutinising gaze with a quiet and steady glance, and his pallid lips smiled. But, notwithstanding his composure, it seemed to me that I could read the stamp of death upon his pale countenance. I have noticed--and many old soldiers have corroborated my observation--that a man who is to die in a few hours frequently bears on his face a certain strange stamp of inevitable fate, so that it is difficult for practised eyes to be mistaken. “You will die to-day!” I said to Vulich. He turned towards me rapidly, but answered slowly and quietly: “May be so, may be not.”... Then, addressing himself to the major, he asked: “Is the pistol loaded?” The major, in the confusion, could not quite remember. “There, that will do, Vulich!” exclaimed somebody. “Of course it must be loaded, if it was one of those hanging on the wall there over our heads. What a man you are for joking!” “A silly joke, too!” struck in another. “I wager fifty rubles to five that the pistol is not loaded!” cried a third.
Все замолчали и отошли. Вулич вышел в другую комнату и сел у стола; все последовали за ним: он знаком пригласил нас сесть кругом. Молча повиновались ему: в эту минуту он приобрел над нами какую-то таинственную власть. Я пристально посмотрел ему в глаза; но он спокойным и неподвижным взором встретил мой испытующий взгляд, и бледные губы его улыбнулись; но, несмотря на его хладнокровие, мне казалось, я читал печать смерти на бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться. — Вы нынче умрете! — сказал я ему. Он быстро ко мне обернулся, но отвечал медленно и спокойно: — Может быть, да, может быть, нет… Потом, обратясь к майору, спросил: заряжен ли пистолет? Майор в замешательстве не помнил хорошенько. — Да полно, Вулич! — закричал кто-то, — уж, верно, заряжен, коли в головах висел, что за охота шутить!.. — Глупая шутка! — подхватил другой. — Держу пятьдесят рублей против пяти, что пистолет не заряжен! — закричал третий.
A new bet was made. I was beginning to get tired of it all. “Listen,” I said, “either shoot yourself, or hang up the pistol in its place and let us go to bed.” “Yes, of course!” many exclaimed. “Let us go to bed.” “Gentlemen, I beg of you not to move,” said Vulich, putting the muzzle of the pistol to his forehead. We were all petrified. “Mr. Pechorin,” he added, “take a card and throw it up in the air.”
Составились новые пари. Мне надоела эта длинная церемония. — Послушайте, — сказал я, — или застрелитесь, или повесьте пистолет на прежнее место, и пойдемте спать. — Разумеется, — воскликнули многие, — пойдемте спать. — Господа, я вас прошу не трогаться с места! — сказал Вулич, приставя дуло пистолета ко лбу. Все будто окаменели. — Господин Печорин, прибавил он, — возьмите карту и бросьте вверх.
I took, as I remember now, an ace of hearts off the table and threw it into the air. All held their breath. With eyes full of terror and a certain vague curiosity they glanced rapidly from the pistol to the fateful ace, which slowly descended, quivering in the air. At the moment it touched the table Vulich pulled the trigger... a flash in the pan! “Thank God!” many exclaimed. “It wasn’t loaded!” “Let us see, though,” said Vulich. He cocked the pistol again, and took aim at a forage-cap which was hanging above the window. A shot rang out. Smoke filled the room; when it cleared away, the forage-cap was taken down. It had been shot right through the centre, and the bullet was deeply embedded in the wall. For two or three minutes no one was able to utter a word. Very quietly Vulich poured my ducats from the major’s purse into his own.
Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как он коснулся стола, Вулич спустил курок… осечка! — Слава Богу! — вскрикнули многие, — не заряжен… — Посмотрим, однако ж, — сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился в фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался — дым наполнил комнату. Когда он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита в самой середине и пуля глубоко засела в стене. Минуты три никто не мог слова вымолвить. Вулич пересыпал в свой кошелек мои червонцы.
Discussions arose as to why the pistol had not gone off the first time. Some maintained that probably the pan had been obstructed; others whispered that the powder had been damp the first time, and that, afterwards, Vulich had sprinkled some fresh powder on it; but I maintained that the last supposition was wrong, because I had not once taken my eyes off the pistol. “You are lucky at play!” I said to Vulich... “For the first time in my life!” he answered, with a complacent smile. “It is better than ‘bank’ and ‘shtoss.’” “But, on the other hand, slightly more dangerous!” “Well? Have you begun to believe in predestination?” “I do believe in it; only I cannot understand now why it appeared to me that you must inevitably die to-day!”
Пошли толки о том, отчего пистолет в первый раз не выстрелил; иные утверждали, что, вероятно, полка была засорена, другие говорили шепотом, что прежде порох был сырой и что после Вулич присыпал свежего; но я утверждал, что последнее предположение несправедливо, потому что я во все время не спускал глаз с пистолета. — Вы счастливы в игре, — сказал я Вуличу… — В первый раз от роду, — отвечал он, самодовольно улыбаясь, — это лучше банка и штосса. — Зато немножко опаснее. — А что? вы начали верить предопределению? — Верю; только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно должны нынче умереть…
And this same man, who, such a short time before, had with the greatest calmness aimed a pistol at his own forehead, now suddenly fired up and became embarrassed. “That will do, though!” he said, rising to his feet. “Our wager is finished, and now your observations, it seems to me, are out of place.” He took up his cap and departed. The whole affair struck me as being strange--and not without reason. Shortly after that, all the officers broke up and went home, discussing Vulich’s freaks from different points of view, and, doubtless, with one voice calling me an egoist for having taken up a wager against a man who wanted to shoot himself, as if he could not have found a convenient opportunity without my intervention.
Этот же человек, который так недавно метил себе преспокойно в лоб, теперь вдруг вспыхнул и смутился. — Однако же довольно! — сказал он, вставая, пари наше кончилось, и теперь ваши замечания, мне кажется, неуместны… — Он взял шапку и ушел. Это мне показалось странным — и недаром!.. Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о причудах Вулича и, вероятно, в один голос называя меня эгоистом, потому что я держал пари против человека, который хотел застрелиться; как будто он без меня не мог найти удобного случая!..
I returned home by the deserted byways of the village. The moon, full and red like the glow of a conflagration, was beginning to make its appearance from behind the jagged horizon of the house-tops; the stars were shining tranquilly in the deep, blue vault of the sky; and I was struck by the absurdity of the idea when I recalled to mind that once upon a time there were some exceedingly wise people who thought that the stars of heaven participated in our insignificant squabbles for a slice of ground, or some other imaginary rights. And what then? These lamps, lighted, so they fancied, only to illuminate their battles and triumphs, are burning with all their former brilliance, whilst the wiseacres themselves, together with their hopes and passions, have long been extinguished, like a little fire kindled at the edge of a forest by a careless wayfarer! But, on the other hand, what strength of will was lent them by the conviction that the entire heavens, with their innumerable habitants, were looking at them with a sympathy, unalterable, though mute!... And we, their miserable descendants, roaming over the earth, without faith, without pride, without enjoyment, and without terror--except that involuntary awe which makes the heart shrink at the thought of the inevitable end--we are no longer capable of great sacrifices, either for the good of mankind or even for our own happiness, because we know the impossibility of such happiness; and, just as our ancestors used to fling themselves from one delusion to another, we pass indifferently from doubt to doubt, without possessing, as they did, either hope or even that vague though, at the same time, keen enjoyment which the soul encounters at every struggle with mankind or with destiny.
Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою…
These and many other similar thoughts passed through my mind, but I did not follow them up, because I do not like to dwell upon abstract ideas--for what do they lead to? In my early youth I was a dreamer; I loved to hug to my bosom the images--now gloomy, now rainbowhued--which my restless and eager imagination drew for me. And what is there left to me of all these? Only such weariness as might be felt after a battle by night with a phantom--only a confused memory full of regrets. In that vain contest I have exhausted the warmth of soul and firmness of will indispensable to an active life. I have entered upon that life after having already lived through it in thought, and it has become wearisome and nauseous to me, as the reading of a bad imitation of a book is to one who has long been familiar with the original.
И много других подобных дум проходило в уме моем; я их не удерживал, потому что не люблю останавливаться на какой-нибудь отвлеченной мысли. И к чему это ведет?.. В первой молодости моей я был мечтателем, я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге.
The events of that evening produced a somewhat deep impression upon me and excited my nerves. I do not know for certain whether I now believe in predestination or not, but on that evening I believed in it firmly. The proof was startling, and I, notwithstanding that I had laughed at our forefathers and their obliging astrology, fell involuntarily into their way of thinking. However, I stopped myself in time from following that dangerous road, and, as I have made it a rule not to reject anything decisively and not to trust anything blindly, I cast metaphysics aside and began to look at what was beneath my feet. The precaution was well-timed. I only just escaped stumbling over something thick and soft, but, to all appearance, inanimate. I bent down to see what it was, and, by the light of the moon, which now shone right upon the road, I perceived that it was a pig which had been cut in two with a sabre... I had hardly time to examine it before I heard the sound of steps, and two Cossacks came running out of a byway. One of them came up to me and enquired whether I had seen a drunken Cossack chasing a pig. I informed him that I had not met the Cossack and pointed to the unhappy victim of his rabid bravery. “The scoundrel!” said the second Cossack. “No sooner does he drink his fill of chikhir than off he goes and cuts up anything that comes in his way. Let us be after him, Eremeich, we must tie him up or else”...
Происшествие этого вечера произвело на меня довольно глубокое впечатление и раздражило мои нервы; не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот вечер я ему твердо верил: доказательство было разительно, и я, несмотря на то, что посмеялся над нашими предками и их услужливой астрологией, попал невольно в их колею но я остановил себя вовремя на этом опасном пути и, имея правило ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо, отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги. Такая предосторожность была очень кстати: я чуть-чуть не упал, наткнувшись на что-то толстое и мягкое, но, по-видимому, неживое. Наклоняюсь — месяц уж светил прямо на дорогу — и что же? предо мною лежала свинья, разрубленная пополам шашкой… Едва я успел ее осмотреть, как услышал шум шагов: два казака бежали из переулка, один подошел ко мне и спросил, не видал ли я пьяного казака, который гнался за свиньей. Я объявил им, что не встречал казака, и указал на несчастную жертву его неистовой храбрости. — Экой разбойник! — сказал второй казак, — как напьется чихиря, так и пошел крошить все, что ни попало. Пойдем за ним, Еремеич, надо его связать, а то…
They took themselves off, and I continued my way with greater caution, and at length arrived at my lodgings without mishap. I was living with a certain old Cossack underofficer whom I loved, not only on account of his kindly disposition, but also, and more especially, on account of his pretty daughter, Nastya.
Они удалились, а я продолжал свой путь с большей осторожностью и наконец счастливо добрался до своей квартиры. Я жил у одного старого урядника, которого любил за добрый его нрав, а особенно за хорошенькую дочку Настю.
Wrapped up in a sheepskin coat she was waiting for me, as usual, by the wicket gate. The moon illumined her charming little lips, now turned blue by the cold of the night. Recognizing me she smiled; but I was in no mood to linger with her. “Good night, Nastya!” I said, and passed on. She was about to make some answer, but only sighed.
Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки, завернувшись в шубку; луна освещала ее милые губки, посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она улыбнулась, но мне было не до нее. "Прощай, Настя", — сказал я, проходя мимо. Она хотела что-то отвечать, но только вздохнула.
I fastened the door of my room after me, lighted a candle, and threw myself on the bed; but, on that occasion, slumber caused its presence to be awaited longer than usual. By the time I fell asleep the east was beginning to grow pale, but I was evidently predestined not to have my sleep out. At four o’clock in the morning two fists knocked at my window. I sprang up. “What is the matter?” “Get up--dress yourself!” I dressed hurriedly and went out. “Do you know what has happened?” said three officers who had come for me, speaking all in one voice. They were deadly pale. “No, what is it?” “Vulich has been murdered!”
Я затворил за собою дверь моей комнаты, засветил свечку и бросился на постель; только сон на этот раз заставил себя ждать более обыкновенного. Уж восток начинал бледнеть, когда я заснул, но — видно, было написано на небесах, что в эту ночь я не высплюсь. В четыре часа утра два кулака застучали ко мне в окно. Я вскочил: что такое?.. "Вставай, одевайся!" — кричало мне несколько голосов. Я наскоро оделся и вышел. "Знаешь, что случилось?" — сказали мне в один голос три офицера, пришедшие за мною; они были бледны как смерть. — Что? — Вулич убит.
I was petrified. “Yes, murdered!” they continued. “Let us lose no time and go!” “But where to?” “You will learn as we go.” We set off. They told me all that had happened, supplementing their story with a variety of observations on the subject of the strange predestination which had saved Vulich from imminent death half an hour before he actually met his end. Vulich had been walking alone along a dark street, and the drunken Cossack who had cut up the pig had sprung out upon him, and perhaps would have passed him by without noticing him, had not Vulich stopped suddenly and said: “Whom are you looking for, my man?” “You!” answered the Cossack, striking him with his sabre; and he cleft him from the shoulder almost to the heart... The two Cossacks who had met me and followed the murderer had arrived on the scene and raised the wounded man from the ground. But he was already at his last gasp and said these three words only--“he was right!” I alone understood the dark significance of those words: they referred to me. I had involuntarily foretold his fate to poor Vulich. My instinct had not deceived me; I had indeed read on his changed countenance the signs of approaching death.
Я остолбенел. — Да, убит — продолжали они, — пойдем скорее. — Да куда же? — Дорогой узнаешь. Мы пошли. Они рассказали мне все, что случилось, с примесью разных замечаний насчет странного предопределения, которое спасло его от неминуемой смерти за полчаса до смерти. Вулич шел один по темной улице: на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: "Кого ты, братец, ищешь" — "Тебя!" — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца… Два казака, встретившие меня и следившие за убийцей, подоспели, подняли раненого, но он был уже при последнем издыхании и сказал только два слова: "Он прав!" Я один понимал темное значение этих слов: они относились ко мне; я предсказал невольно бедному его судьбу; мой инстинкт не обманул меня: я точно прочел на его изменившемся лице печать близкой кончины.
The murderer had locked himself up in an empty hut at the end of the village; and thither we went. A number of women, all of them weeping, were running in the same direction; at times a belated Cossack, hastily buckling on his dagger, sprang out into the street and overtook us at a run. The tumult was dreadful. At length we arrived on the scene and found a crowd standing around the hut, the door and shutters of which were locked on the inside. Groups of officers and Cossacks were engaged in heated discussions; the women were shrieking, wailing and talking all in one breath. One of the old women struck my attention by her meaning looks and the frantic despair expressed upon her face. She was sitting on a thick plank, leaning her elbows on her knees and supporting her head with her hands. It was the mother of the murderer. At times her lips moved... Was it a prayer they were whispering, or a curse?
Убийца заперся в пустой хате, на конце станицы. Мы шли туда. Множество женщин бежало с плачем в ту же сторону; по временам опоздавший казак выскакивал на улицу, второпях пристегивая кинжал, и бегом опережал нас. Суматоха была страшная. Вот наконец мы пришли; смотрим: вокруг хаты, которой двери и ставни заперты изнутри, стоит толпа. Офицеры и казаки толкуют горячо между собою: женщины воют, приговаривая и причитывая. Среди их бросилось мне в глаза значительное лицо старухи, выражавшее безумное отчаяние. Она сидела на толстом бревне, облокотясь на свои колени и поддерживая голову руками: то была мать убийцы. Ее губы по временам шевелились: молитву они шептали или проклятие?
Meanwhile it was necessary to decide upon some course of action and to seize the criminal. Nobody, however, made bold to be the first to rush forward. I went up to the window and looked in through a chink in the shutter. The criminal, pale of face, was lying on the floor, holding a pistol in his right hand. The blood-stained sabre was beside him. His expressive eyes were rolling in terror; at times he shuddered and clutched at his head, as if indistinctly recalling the events of yesterday. I could not read any sign of great determination in that uneasy glance of his, and I told the major that it would be better at once to give orders to the Cossacks to burst open the door and rush in, than to wait until the murderer had quite recovered his senses.
Между тем надо было на что-нибудь решиться и схватить преступника. Никто, однако, не отважился броситься первым. Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.
At that moment the old captain of the Cossacks went up to the door and called the murderer by name. The latter answered back. “You have committed a sin, brother Ephimych!” said the captain, “so all you can do now is to submit.” “I will not submit!” answered the Cossack. “Have you no fear of God! You see, you are not one of those cursed Chechenes, but an honest Christian! Come, if you have done it in an unguarded moment there is no help for it! You cannot escape your fate!” “I will not submit!” exclaimed the Cossack menacingly, and we could hear the snap of the cocked trigger. “Hey, my good woman!” said the Cossack captain to the old woman. “Say a word to your son--perhaps he will lend an ear to you... You see, to go on like this is only to make God angry. And look, the gentlemen here have already been waiting two hours.”
В это время старый есаул подошел к двери и назвал его по имени; тот откликнулся. — Согрешил, брат Ефимыч, — сказал есаул, — так уж нечего делать, покорись! — Не покорюсь! — отвечал казак. — Побойся Бога. Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну, уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь! — Не покорюсь! — закричал казак грозно, и слышно было, как щелкнул взведенный курок. — Эй, тетка! — сказал есаул старухе, — поговори сыну, авось тебя послушает… Ведь это только бога гневить. Да посмотри, вот и господа уж два часа дожидаются.
The old woman gazed fixedly at him and shook her head. “Vasili Petrovich,” said the captain, going up to the major; “he will not surrender. I know him! If it comes to smashing in the door he will strike down several of our men. Would it not be better if you ordered him to be shot? There is a wide chink in the shutter.”
Старуха посмотрела на него пристально и покачала головой. — Василий Петрович, — сказал есаул, подойдя к майору, — он не сдастся — я его знаю. А если дверь разломать, то много наших перебьет. Не прикажете ли лучше его пристрелить? в ставне щель широкая.
At that moment a strange idea flashed through my head--like Vulich I proposed to put fate to the test. “Wait,” I said to the major, “I will take him alive.”
В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу. — Погодите, — сказал я майору, я его возьму живого.
Bidding the captain enter into a conversation with the murderer and setting three Cossacks at the door ready to force it open and rush to my aid at a given signal, I walked round the hut and approached the fatal window. My heart was beating violently. “Aha, you cursed wretch!” cried the captain. “Are you laughing at us, eh? Or do you think that we won’t be able to get the better of you?” He began to knock at the door with all his might. Putting my eye to the chink, I followed the movements of the Cossack, who was not expecting an attack from that direction. I pulled the shutter away suddenly and threw myself in at the window, head foremost. A shot rang out right over my ear, and the bullet tore off one of my epaulettes. But the smoke which filled the room prevented my adversary from finding the sabre which was lying beside him. I seized him by the arms; the Cossacks burst in; and three minutes had not elapsed before they had the criminal bound and led off under escort. The people dispersed, the officers congratulated me--and indeed there was cause for congratulation.
Велев есаулу завести с ним разговор и поставив у дверей трех казаков, готовых ее выбить, и броситься мне на помощь при данном знаке, я обошел хату и приблизился к роковому окну. Сердце мое сильно билось. — Ах ты окаянный! — кричал есаул. — что ты, над нами смеешься, что ли? али думаешь, что мы с тобой не совладаем? — Он стал стучать в дверь изо всей силы, я, приложив глаз к щели, следил за движениями казака, не ожидавшего с этой стороны нападения, — и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз. Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет. Но дым, наполнивший комнату, помешал моему противнику найти шашку, лежавшую возле него. Я схватил его за руки; казаки ворвались, и не прошло трех минут, как преступник был уж связан и отведен под конвоем. Народ разошелся. Офицеры меня поздравляли — точно, было с чем!
After all that, it would hardly seem possible to avoid becoming a fatalist? But who knows for certain whether he is convinced of anything or not? And how often is a deception of the senses or an error of the reason accepted as a conviction!... I prefer to doubt everything. Such a disposition is no bar to decision of character; on the contrary, so far as I am concerned, I always advance more boldly when I do not know what is awaiting me. You see, nothing can happen worse than death--and from death there is no escape.
После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем или нет?.. и как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!.. Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!
On my return to the fortress I related to Maksim Maksimych all that I had seen and experienced; and I sought to learn his opinion on the subject of predestination. At first he did not understand the word. I explained it to him as well as I could, and then he said, with a significant shake of the head: “Yes, sir, of course! It was a very ingenious trick! However, these Asiatic pistols often miss fire if they are badly oiled or if you don’t press hard enough on the trigger. I confess I don’t like the Circassian carbines either. Somehow or other they don’t suit the like of us: the butt end is so small, and any minute you may get your nose burnt! On the other hand, their sabres, now--well, all I need say is, my best respects to them!”
Возвратясь в крепость, я рассказал Максиму Максимычу все, что случилось со мною и чему был я свидетель, и пожелал узнать его мнение насчет предопределения. Он сначала не понимал этого слова, но я объяснил его как мог, и тогда он сказал, значительно покачав головою: — Да-с! конечно-с! Это штука довольно мудреная!.. Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны или не довольно крепко прижмешь пальцем; признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему брату неприличны: приклад маленький, того и гляди, нос обожжет… Зато уж шашки у них — просто мое почтение!
Afterwards he said, on reflecting a little: “Yes, it is a pity about the poor fellow! The devil must have put it into his head to start a conversation with a drunken man at night! However, it is evident that fate had written it so at his birth!”
Потом он примолвил, несколько подумав: — Да, жаль беднягу… Черт же его дернул ночью с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уж так у него на роду было написано…
I could not get anything more out of Maksim Maksimych; generally speaking, he had no liking for metaphysical disputations.
Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических прений. Конец