Feuerbach considers the cause of the Jews' absolute monotheism to be their tribal egoism:[E74] "God, according to Philo, granted Moses power over all nature; everything obeyed him as its lord. The needs of Israel constitute the almighty world-law; they determine the destiny of the whole world. Jehovah is Israel's acknowledgement of the sanctity and necessity of its own existence — a necessity before which the being of nature and of other peoples is nothing. Jehovah is the good of the people (salus populi), the salvation of Israel, to which everything must be sacrificed; he is exclusive monarchical egoism, the all-destroying fire of wrath in the flaming eyes of vindictive Israel. In a word, Jehovah is the I of Israel, which has acknowledged itself the final end and lord of nature. Thus, glorifying nature, Israel glorified the might of Jehovah and the power of its own self-consciousness. 'Praise God. He is our helper God. God is our saviour. Jehovah, God — my strength.'" (cf. Ps. 68:19–20; Hab. 3:19)[E78]
Причиной абсолютного единобожия иудеев Фейербах считает племенной эгоизм их: «Бог, по Филону, даровал Моисею власть над всей природой, все повиновалось ему, как своему владыке. Нужды Израиля представляют всемогущий мировой закон, — определяют судьбу всего мира. Иегова — это признание Израилем святости и необходимости его существования, необходимости, перед которой бытие при роды, других народов, есть ничто. Иегова — благо народа (salus рорuli), спасение Израиля, которому должно быть все принесено в жертву; он — исключительный монархический эгоизм, все истребляющий огонь гнева в пламенных очах мстительного Израиля. Словом, Иегова — Я Израиля, признавшего себя конечной целью и господином природы. Так, прославляя природу, Израиль прославлял могущество Иеговы и мощь собственного самосознания. «Хвалите бога. Он-бог помощник наш. Бог — спаситель наш. Иегова, бог — моя сила».
Undoubtedly this is to a considerable degree so. The enormous self-consciousness, the almost supernatural force of life of the Jews, which has made them an eternal people despite the persecution of fate — this instinct of life, elaborated by a living tribe amid measureless deserts, unfolded in holy wars for fertile land with the settled Chaldeans, tempered under the terrible blows of conquerors — this strong, tenacious instinct of a great little people expressed itself in the monstrous form of Jehovah. The lower the people fell in reality, the higher it raised itself ideally, in its God.
Несомненно, что это в значительной мере так и есть. Огромное самосознание, почти сверхъестественная сила жизни евреев, сделавшая их вечным народом, несмотря на гонение судьбы, этот инстинкт жизни, выработанный живым племенем среди необозримых пустынь, развернувшийся в священных войнах за плодородную землю с оседлыми халдеями, закалившийся под страшными ударами завоевателей, — этот крепкий живучий инстинкт великого маленького народа выразился в чудовищной форме Иеговы. Чем ниже падал народ реально, тем выше подымал он себя идеально, в боге своем.
But it is not only a matter of egoism. The Semitic nomad, the man of the desert, created his gods amid a monotonous nature, neither variegated nor full of sap. The broad dome of the sky, full of solemnly moving luminaries, embracing the monotonous plain — that is the most marvellous thing he sees. And the stars are only the bright army of the god, for behold he rises, and his flaming countenance reigns majestically, alone. The sun — Baal, Moloch, Melkart — suppresses the other gods by its presence. Jehovah is their brother. A profound connoisseur of the Eastern religions, James Darmesteter, says: "Aryan and Semitic religions form two distinct groups. In the first we find everywhere, under various names, a god of the sky and a goddess of the waters; everywhere a rich polytheism, the deification of all the forces of nature; dualism, the struggle of the gods with demons, which the phenomena of the storm nourish; everywhere whole hosts of graceful or dangerous spirits. On the other side, the peoples of Semitic speech strive towards a strict unity. Everywhere Baal, Moloch or Jehovah, suppressing the rest of nature by his flaming brilliance." 32
Но не в одном эгоизме тут дело. Кочевник семит, человек пустыни — создал своих богов среди однообразной природы, не пестрой, не полносочной. Широкий ку пол неба, полный торжественно движущихся светил, обнимающий однообразную равнину-вот самое дивное, что он видит. И звезды только светлое войско бога, ибо вот он восходит, и пламенный лик его царит величаво, один. Солнце-Ваал, Молох, Мелькарт, подавляет собою других богов. Иегова их брат. Глубокий знаток восточных религий Джемс Дармштеттер говорит: «Арийские и семитские религии образуют две отличные группы. В первой повсюду под различными именами находим бога неба и богиню воды, повсюду богатый поли теизм, обоготворение всех сил природы, дуализм, борьбу богов с демонами, которой дают пищу явления грозы, повсюду целые толпы грациозных или опасных духов. С другой стороны народы семитского языка стремятся к строгому единству. Всюду Ваал, Молох, или Перова, подавляющий остальную природу своим пламенным блеском». 32
That Jehovah faintly resembles a sun-god proves nothing. Monotheism was created out of a broad and faceless animism. The spirits of the desert have no sharply defined individuality — they are elohim in general, the spiritual element in general, finding their lord, like the other spirits, in the phenomenon that infinitely surpasses all others — the sun. The majority of the Semites stopped at sun-worship. But the tribe that lived at the foot of Sinai (the Kenites) replaced in its religious fantasy the terrible but calm deity with another, no less majestic but more living one. Among the spirits there emerged for them the one who thunders in the terrible storms of Sinai and sends the lightning.
То, что Иегова слабо напоминает бога-солнце, ничего не доказывает. Единобожие создавалось из широкого и безликого анимизма. Духи пустыни не имеют резко определенной индивидуальности — это Элогим вообще, вообще духовная стихия, находящая своего господина, как и остальные духи в безмерно все превосходящем явлении- — солнце. Большинство семитов остановилось на солнце почитании. Но племя, жившее у подножия Синея (Кенниты), заслонило в своей религиозной фантазии страшное, но спокойное божество, другим не менее величественным, но более живым. Среди духов выдвинулся для них тот, кто гремит в страшных грозах синайских и шлет молнии. …
The "El" of Mount Sinai, the thunderer Yahu, the Existing One[E79] — was summoned as witness to the compact between the twelve Hebrew tribes. From that time he became the god of national unity. He inherited the majesty of the one God, acquired still more dread and living features, and became the god of the people as distinct from foreign gods and from the gods of families and clans. Jehovah's struggle for predominance would be the struggle of the principle of unity and independence of the newly formed union, of the people, against foreign and separate gods. We shall trace Jehovah's further destiny in the next chapter. For the present, what has been said suffices to clarify the primary causes of monotheism — those supports which helped Israel rise to such a conception: a spirit close to us, like us, loving us, our ally — above all the forces of nature, he can do everything. So it was necessary to glorify the god of unity; political necessity demanded it, the very life of the people. Every victory and success the Jehovists ascribed to their god, but in failures they blamed the people. The whole history was turned into a legend for the sake of saving Jehovah's might. Thus Israel elaborated a faith astonishing in its passionate intensity — that the spirit, after the image and likeness of our spirit[E80], is stronger than the elements that are alien and incomprehensible to us, that it is the creator and lord of nature. And this consoling and proud position the peoples of the world received as a gift from Israel. "What a contrast," exclaims Renan: "instead of a nature animated and living, Judaism elaborated the representation of a nature somehow dry and barren, if I may so express myself. What an enormous distance separates the harsh and simple representation of a single God torn away from the world, and of a nature created by him as a pot is by a potter[E81], from the Indo-European theogony, which animated and deified nature and understood the universe as eternal changeability."
«Эль» горы Синая, громовержец Ягу, Сущий — был при зван в свидетели договора между 12 племенами еврейскими. С тех пор он стал богом национального единства. Он унаследовал величие единого бога, приобрел еще более грозные и живые черты и стал богом народа в отличии от богов чужестранных и богов семейств и родов. Борьба Иеговы за преобладание будет борьбу принципа единства и независимости новообразовавшегося союза, народа против чужих и сепаратных богов. За дальнейшею судьбой Иеговы мы проследим в следующей главе. Пока довольно сказанного для выяснения первопричин монотеизма, тех опор, которые помогли Израилю подняться до такой концепции: дух близкий нам, подобный нам, любящий нас, союзник наш — выше всех сил природы, он все может. Так надо было прославить бога единства, этого требовала политическая необходимость, самая жизнь народа. Всякую победу и удачу иеговисты приписывали своему богу, но при неудачах винили народ. Вся история была превращена в легенду для спасения мощи Иеговы. Так выработал Израиль порази тельную по страстности своей веру в то, что дух, по образу и подобию нашего духа, сильнее чужих и непонятных нам стихий, что он создатель и повелитель природы. И это утешительное и гордое положение народы мира приняли в дар от Израиля. «Какой контраст, восклицает Ренан: вместо натуры одухотворенной и живой, еврейство выработало представление, если смею так выразиться, какой-то сухой и бесплодной природы. Какое огромное раз стояние отделяет жесткое и простое представление о едином Боге, оторванном от мира, и о природе, созданной им, как горшок горшечником, от индоевропейской теогонии, одушевлявшей и обожествлявшей природу, понимавшей вселенную, как вечную изменчивость».
True, this assurance of the victory of reason, of the absolute might of spirit and will, was bought at the price of its estrangement from man. Could the man of that time speak of his own reason, his own will, as of divine and sovereign super-elements? Evidently not. A myth had to be created of a super-will, a super-reason, a super-man. But it was only an enormous shadow of man cast upon the sky. And moreover in all the purity of his spirituality, his most human quality[E82], his will to might. "Israel was of course not God's chosen one," says Darmesteter: "he himself, in the sweat of his brow, created him for himself[E83]." As we shall see later, the will to might received, thanks to Israel's historical destiny, a supplement in the shape of a "thirst for justice." And here the same process took place, and Darmesteter rightly observes: "The prophets spoke in the name of Jehovah; the new world speaks in the name of human thought; but Jehovah was only the apotheosis of the human soul, the human conscience projected upon the heavens."
Правда эта уверенность в победе разума, в абсолют ной мощи духа, воли, покупалась ценою отчуждения ее от человека. Мог ли тогдашний человек о своем разуме, своей воле говорить, как о божественных и повелительных сверх-стихиях. Очевидно нет. Надо было создать миф о сверх-воле, сверх-разуме, сверхчеловеке. Но это была лишь огромная тень человека отброшенная на небо. И при том во всей чистоте его духовности, его нечеловечной чего, его воли к мощи. «Израиль не был конечно избранником Бога, говорит Дармштеттер, он сам в поте лица создал его себе». Как мы увидим позднее, воля к мощи получила благодаря исторической судьбе Израиля дополнение в виде «жажды справедливости». И тут совершался тот же процесс, и Дармштеттер правильно замечает: «Пророки говорили именем Иеговы, новый мир говорит именем мысли человеческой, но Иегова был лишь апофеозом души человеческой, людской совестью проецированной на небеса».
From all that has been said it is already evident that the belittling of Judaism in comparison with Hellenism, which is brightly evident in Feuerbach, cannot be acknowledged correct. It must be noted further that the force of life of the Israelite tribe showed itself not only in tenacity and in the will to might expressed in Jehovah, but also in a profound realism. Only the later, decadent, so to speak, Judaism was partly imbued with the mysticism of other Eastern religions. Into Christianity mysticism poured in a broad wave, among other things precisely out of joyous Greece. "Joyous" Greece began to decompose considerably earlier than the fatal wars of Athens and Sparta; it created, partly borrowing from the East, a cult of the life beyond the grave, even a cult of death as deliverance. We know that in this too there shows itself the thirst for life — refracted, dispersed, disfigured. But Judaism, so untiringly logical in developing its fantastic representation of the Almighty, was deeply realistic in its conception of life. The distinction of soul and body was very vague for the Jews, and the life of the soul outside and after the body did not interest them at all. And yet this was the most religious people on the globe and in human history. Renan rightly says of Judaism:
Из всего вышесказанного уже видно, что то принижение иудаизма по сравнению с эллинизмом, которое ярко сказа лось у Фейербаха, не может быть признано правильным. Надо отметить еще, что сила жизни израильского племени сказалась не только в живучести и воли к мощи, выразившейся в Иегове, но и в глубоком реализме. Лишь позднейшее, декадентское, так сказать, иудейство отчасти прониклось мистицизмом других восточных религий. В христианство мистицизм влился широкой волной между прочим как раз из жизнерадостной Греции. «Жизни радостная» Греция начала разлагаться еще значительно раньше фатальных войн Афин и Спарты, она создала, отчасти заимствуя с востока, культ загробной жизни, даже культ смерти, как избавления. Мы знаем, что и в этом сказывается жажда жизни, переломленная, раз сеяная, обезображенная. Иудейство же столь неутомимо логичное в развитии своего фантастического представления о Вседержителе, было глубоко реалистично в своей концепции жизни. Различие души и тела было очень смутно для иудеев, а жизнь души вне и после тела их совершенно не интересовала. И тем не менее это был самый религиозный народ земного шара и человеческой истории. Ренан справедливо говорит о иудаизме:
"A mighty tradition of idealism and of some paradoxical power of hope — a religion whose confessors went to every kind of sacrifice, while it promised them nothing beyond the limits of earthly life."
«Могущественная традиция идеализма и какой-то парадоксальной силы упования, религия, исповедники которой шли на всевозможные жертвы, между тем как она не обещала им ничего за пределами земной жизни».
And the Jewish religion conquered the world in its own peculiar way. Noting the Jewish origin of Christianity, Darmesteter continues:
И еврейская религия своеобразно победила мир. Отмечая еврейское происхождение христианства, Дармштеттер про должает:
"Mohammed, who came out of the school of the Jews and of the Jewish Christians, founds Islam, whose dogma coincides with the Jewish dogma but is lowered in accordance with the narrower mind in which it was reflected. The mythology of Islam too is rabbinical and Judaeo-Christian. Thus, beginning with the seventh century A.D., two Jewish colonies populate the region of human thought — colonies struggling with the metropolis, cursing and denying it. They not only persecute the followers of the mother religion, but — what is far worse — each distorts its principles in its own way: the Christian West retained its mythical spirit, introducing dogmas into it and thereby forcing science to silence or to blasphemy; the Arab East turned God from a law of reason into a royal arbitrary will, which soon led to passivity and ignorance."
«Магомет, вышедший из школы иудеев и иудейских христиан, основывает Ислам, догма которого совпадает с иудейской догмой, но понижается соответственно более узкому уму, в котором она отразилась. Мифология ислама также раббиническая и иудеохристианская. Таким образом, начиная с УП века по Р. Х., две иудейские колонии заселяют область человеческой мысли, колонии, борющиеся с метрополией, проклинающие и отрицающие ее. Они не только преследуют последователей религии матери, но что гораздо хуже, искажают каждая по своему ее принципы: христианский запад сохранил свой мифический дух, внеся в него догматы и принудив тем науку к молчанию или кощунству; арабский восток превратил бога из закона разума в царственный произвол, что вскоре привело к пассивности и невежеству»
Darmesteter decidedly disagrees with the claim that Jewry has outlived itself, that its historical mission ended with the birth of Christianity. He notes the enormous services of Jewry in the Middle Ages. It was they who preserved for us, in the fully tolerant environment of Moorish culture, the best possession of ancient thought. Their living thought stood against dogma. Darmesteter vividly depicts the fate of Jewry after the dispersion and speaks of the position of the Jew as bearer of the mother religion among Christians:
Дармштеттер решительно не согласен с тем, будто бы еврейство пережило себя, будто его историческая миссия кончилась с порождением христианства. Он отмечает огромные заслуги еврейства в средние века. Именно они сохранили там, в полной терпимости среде мавританской культуры, лучшее достояние античной мысли. Их живая мысль противостояла догме. Дармштеттер ярко рисует судьбу еврейства после рассеяния и говорит о положении еврея, как носителя религии — матери, среди христиан:
"The hatred of the peoples for the Jews was to a considerable degree brought up by the church, but the church also tries to protect the Jews from the storms it has itself raised. And that is because it fears the Jew and needs him: for Christianity is founded on his book — and is it not terrible that he possesses the secret of that book, that he may be the judge of the faith of his judges? Sometimes by a smile, an accidental word, he lets it be understood that he condemns it, and considers himself able to point out its defects and errors. He is a demon holding the key of the sanctuary. Hence the priest's great dream: not to burn the Jew, but to convert him."
«Ненависть народов к евреям в значительной степени воспитана церковью, но церковь пытается также и защитит евреев от вызванных ею бурь. И это потому, что она боится еврея и нуждается в нем: ведь христианство основано на его книге, но не страшно ли, что он владеет тайной этой книги, что он может быть судью веры судей своих. Иногда улыбкой, нечаянным словом, он дает понять, что осуждает ее, и считает себя в силах указать на ее недостатки и заблуждения. Это демон, владеющий кличем от святилища. Отсюда великая мечта священника: не сжечь еврея, а обратить его».
The historian Froissart naively relates of Louis the Saint:
Историк Фруассир наивно рассказывает о Людовике Святом:
"A great folly he (St Louis) committed in instituting disputations; for before those disputations ended, many Christians were shaken in the faith, being unable to disentangle themselves from the objections of the Jews. Then the king said that no one but learned clerics should dispute with a Jew; a layman, when he hears a Jew censure the faith, should not defend it with arguments, but with the sword, thrusting it into the Jew's belly as far as it will go."
«Большую глупость сделал он (св. Людовик), учредив диспуты; ибо прежде нежели оные диспуты кончились, многие христиане пошатнулись в вере, не сумев разобраться в возражениях иудеев. Тогда король сказал, что никто кроме ученых клириков не должен спорить с евреем; светский человек, когда он услышит, что еврей порицает веру, не должен защищать ее доводами, но шпагой, погружая ее в живот еврея, насколько толь ко Она может войти».
A living faith would not have come to such treatment of a dead faith.
Живая вера не пришла бы к подобному обращению с верой мертвой.
But Jewry, which had separated off from itself the branches of Christianity and Mohammedanism — two syntheses with initially alien spiritual currents — did not stop in its religious creation, astonishing the world. Spinoza was the creator of a new great religion.
Но еврейство, отделившее от себя ветви христианства и магометанства, два синтеза с первоначально чуждыми духовными течениями, не остановилось в своем удивляющем мир религиозном творчестве. Спиноза был создателем новой великой религии.
How could it happen that the founder of the highest form of pantheism, the first true monist, was a Jew? It seems to me that here too James Darmesteter penetrated deeply into the connection of ideas: he notes the inclination of the Jews to pantheism; every Jewish philosophy, having freed itself and outgrown belief in a personal God, arrives at pantheism: the Kabbala, Spinoza, Maimonides. "Monotheism naturally turns into naturalistic monism with the falling away of God."
Как могло случиться, что основателем высшей формы пантеизма, первым истинным монистом был еврей? Мне кажется, что и тут Джемс Дармштеттер глубоко проник в связь идей: он отмечает склонность евреев к пантеизму; всякая еврейская философия, освободившись, переросши веру в личного бога, приходит к пантеизму: Каббала, Спиноза, Маймонид. «Монотеизм естественно обращается в натуралистический монизм с отпадением бога».
Spinoza took an enormous step in two directions: in cleansing the heavens of the phantom born of human fantasy, and in reconciliation with nature. Causa sui was placed above the will, as caprice, as changeable arbitrariness. God's will was declared lawful. With this proclamation magic, myths and prayers fell away, the miracle was expelled: there remained the law, which can be known, and the labour of man thirsting to avoid evil and striving towards the good, which according to Spinoza is the same life in its expansion.
Спиноза сделал огромный шаг в двух направлениях: в очищении неба от призрака, рожденного человеческой фантазией и в примирении с природой. Саusа sui была доставлена выше воли, как каприза, как изменчивого произвола. Воля божия объявлена была закономерной. С этим провозглашением падал магизм, мифы, молитвы, чудо изгонялось: оставался закон, который можно познать, и труд человека, жаждущего избегать зла и стремящегося к благу, которое по Спинозе есть та же жизнь в ее расширении.
Nature became a part of God — not his handiwork, not his garment, but his body, his lawful side (an attribute). God was, so to speak, made lawful, and nature deified. But in Spinoza there remains still the acknowledgement of the moral character of substance; it is beneficent, and one must revere it. The identification of God's will with the laws of nature brought Spinoza's Judaism closer to cosmism. His religion is penetrated with a calm love. Man kisses the hem of the robe of the god-substance; he must know his place. The Jewish and the Hellenic reverences merge.[E84] The Jewish postulate of the triumph of the living spirit is thrown out, and so is the revolt that broke through among the Greeks from time to time.
Природа стала частью бога, не изделием его, не одеждой его, а его телом, его правомерной стороной (атрибутом). Бог был, так сказать, о закономерен, природа обожествлена. Но у Спинозы остается еще признание морального характера субстанции, она благостна, перед нею надо благоговеть. Отождествление воли бога с законами природы приблизило иудаизм Спинозы к космизму. Его религия проникнута спокойной любовью. Человек целует полу ризы бого-субстанции, он должен знать свое место. Сливаются иудейское и эллинское благовония. Выбрасывается иудей скуй постулат торжества живого духа и, прорывавшийся от времени до времени у эллинов, бунт.
The doctrine of Marx appeared as a still higher synthesis. It was the fifth great religion formulated by Jewry. In scientific socialism the Jewish realism found expression again, and with enormous force. In it there are not and cannot arise any transcendent representations. It is the religion of the development of the species, of striving towards might by way of organisation, science and technology. But the goal of life is seen not in the contentment and utility of Bentham with his bookkeeping of advantages and disadvantages, of which Marx spoke so contemptuously[E85], nor in well-being, but in conscious furtherance of the development of humanity.
Учение Маркса явилось еще высшим синтезом. Это была пятая великая религия, формулированная иудейством. В научном социализме снова и с огромной силой сказался иудейский реализм. В нем нет и не может воз никнуть никаких трансцендентных представлений. Это религия развития вида, стремления к мощи путем организации, науки и техники. Но не в довольстве и пользе Бентама с его бухгалтерией выгод и невыгод, о которой так пре зрительно отозвался Маркс, не в благополучии усматривается цель жизни, а в сознательном содействии развитию человечества.
In the end, in the eyes of scientific socialism there is nothing higher than the human species. Its successes are furthered consciously or unconsciously by the progressive classes, and individuals likewise, consciously or unconsciously, are taken up by their classes. Classes and nations are, as it were, organs and modes of all-human society, in their struggle determining its destiny; individuals are modes, living manifestations of their classes, receiving from them their mental cast, and by and large determined in their own destiny by the destiny of those classes.
В конце концов в глазах научного социализма нет ничего более высокого, чем вид человеческий. Его успехам сознательно или бессознательно содействуют прогрессивные классы, а индивиды, также сознательно или бессознательно, захватываются своими классами. Классы и нации как бы органы и модусы всечеловеческого общества, в борьбе своей определяющие его судьбу; индивиды-модусы, живые проявления своих классов, от них получающие свой душевный склад, их судьбою в общем и целом определяемые в своей судьбе.
That practicalism which Feuerbach detected in Judaism and condemned constitutes the essence of scientific socialism. "To make nature a serving-maid" — that precisely is the programme of socialism! The struggle of reason with the elements — that is, planned labour — is the essence of history according to Marx. Humanity at last becomes conscious of the saving significance of labour and will conduct consciously and in organised fashion that struggle which it conducted half-elementally, in disorder, at war with itself.[E86]
Тот практицизм, который Фейербах усмотрел в иудействе и осудил, составляет сущность научного социализма. «Сделать природу служанкой» — да это и есть программа социализма! Борьба разума со стихиями, т. е. планомерный труд — это сущность истории по Марксу. Человечество наконец сознает спасительное значение труда и поведет сознательно и организованно ту борьбу, которую оно вело полу-стихийно, вразброд, враждуя само с собой.
We shall see further that Marx in a certain sense proved the continuer of the prophets' work also as the proclaimer of the thirst for justice. 33
Мы еще увидим, что Маркс в известном смысле явился продолжателем дела пророков и как провозгласитель жажды справедливости
33
But Marx was far from being a pure Jew, nor could he have been one. The labour conception of life does not permit a contemptuous attitude to nature. Natural science ceases to be reverent admiration, but it loses not a hair's breadth of its theoretical depth and of the beauty of its conquests and bold constructions from the fact that it becomes conscious of itself as the daughter and vicar of labour, and gives the practical man primacy over the theoretical. Reverent natural science cannot free itself from mythological principles, from fantastic hypotheses; only practical natural science, understood as the need to orient oneself in phenomena in order to dominate them (as Ernst Mach teaches), arrives at a true realism, eliminating from science all subjective admixtures, arriving at a world-view founded on pure experience (Avenarius).
Но Маркс далеко не был чистым иудеем, да и не мог им быть. Трудовая концепция жизни не позволяет презрительно относиться к природе. Естествознание пере стает быть благоговейным любованием, но оно ни на волос не теряет в своей теоретической глубине и красоте своих завоеваний и смелых построений оттого, что сознает себя дочерью и наместницей труда, отдает практическому человеку примат перед теоретическим. Благоговейное естествознание не может освободиться от мифологических принципов, от фантастических гипотез, — только естествознание практическое, понятое, как потребность ориентироваться в явлениях для господства над ними (как учит Эрнст Мах), приходит к истин ному реализму, устраняя из науки все субъективные при меси, приходя к миросозерцанию, основанному на чистом опыте (Авенариус).
In the labour process, unlike magic, nature plays an enormous role. Not only must one understand it in order to be able to struggle with it and conquer it; one must also come to love it. For to love nature means being able to extract from it the maximum of enjoyments — not only the necessary though lower ones of a purely physiological kind, but also those of a purely aesthetic order. Man the master wants the earth not only economically well-ordered but beautiful. The acknowledgement of it as man's sole arena, and of the life of this our body as the only life, entails love for the earth and the body — a tender love, full of the thirst to adorn and develop. If theory in the socialist acquires a more practical character than in the idolater (that is, in the cosmic contemplator, the pantheist), the same must be said of his aesthetics: it is not the self-sacrificing love of a sigher, but the hot love of a lover, a husband. "Man is born to contemplate the world," says Cicero in his work De Natura.
В трудовом процессе, в отличие от магизма, при рода играет огромную роль. Не только понять ее надо, чтобы уметь бороться с ней и побеждать ее, но надо и полюбить ее. Ибо любить природу значит уметь извлекать из неё максимум наслаждений, не только необходимых, но низших, порядка чисто физиологического, но и порядка чисто эстетического. Человек-хозяин хочет землю не только экономически-благоустроенной, но прекрасной. При знание ее единственной ареной человека, а жизни этого нашего тела — единственной жизнью ведет за собою любовь к земле и телу, любовь нежную, полную жажды украсить, развить. Если теория у социалиста приобретает более практический характер, чем у идолопоклонника (т. е. созерцателя космиста, пантеиста), то тоже нужно сказать и о его эстетике: это не самоотверженная любовь вздыхателя, а горячая любовь любовника, супруга. «Человек рожден, чтобы созерцать мир», говорит Цицерон в своем сочи нении «De Naturа».
Is that not the pitiful note of a slave sitting at the threshold of his mistress's dressing-room, present at her toilet, her play, her exultation in her own beauty, and in slavish admiration not daring even to think of real love or of an attempt to win reciprocity. But Marx teaches: "not to interpret the world, but to remake it."[E87] That is the language of a man. Treacherous, soulless, mighty, brilliantly beautiful, intoxicatingly rich nature, you will yourself be an obedient slave; in you man will find his bottomless happiness, and the very explosions of your revolt, and the depth of your fatal soullessness, your treachery as an unreasoning being, lovely great goddess, the dangers of love alone with you, will ravish the masculine heart of man. It was in distance from the slave, from the humiliated brother-man, that unfortunate Nietzsche sought his pathos. This pathos will be drawn from the consciousness of the greatness of reason over what is immeasurably stronger but not rational, and therefore lies at its feet. Woman, as sister, mother and comrade, Nietzsche wanted to turn into a "dangerous plaything". No, woman will sit beside him on the throne of dominion, and the dangerous plaything, terrible and delightful, will be the universe, luxuriously spread out around the divine human pair.
Разве это не жалкая нота раба, сидящего у порога уборной своей госпожи, присутствующего при ее туалете, ее играх, ее ликовании красотой своей, и в рабском любовании не осмеливающегося и помыслить о настоя щей любви и о попытке добиться взаимности. Но Маркс учит: «не истолковывать мир, а переделать его». Это язык мужчины. Коварная, бездушная, могучая, блистательно-красивая, упоительно богатая природа, ты будешь сама покорной рабой, в тебе найдет человек свое бездонное счастье и самые взрывы бунта твоего и глубина твоего рокового бездушия, твое вероломство неразумного существа, пре лестная, великая богиня, опасности любви вдвоем с тобой, — будут восхищать мужское сердце человека. В расстоянии от раба, брата-человека униженного, искал пафоса несчастный Ницше. Этот пафос будет почерпнут в сознании величия разума над безмерно сильнейшим, но не разумным и потому лежащим у ног. Женщину, как сестру, мать и подругу хотел Ницше превратить в «опасную игрушку». Нет, женщина сядет рядом на троне господства, а опасной игрушкой, страшной и восхити тельной будет вселенная, роскошно раскинувшаяся вокруг божественной четы человеческой.
But the most important synthesis, which it was necessary to accomplish, grew out of the yawning contradiction between the Jewish affirmation of the freedom of the spirit and its royal rights, and the Hellenic affirmation of the limitedness of the spirit and the dependence of consciousness on being. Here beats the heart of scientific socialism. "It is not consciousness that determines being, but being that determines consciousness." — Previous philosophical systems strove to interpret the world; the new ones set as their goal to remake it.[E88] Whoever has found how these two propositions are harmoniously united in scientific socialism has penetrated to the essence of Marx's philosophy of history, of Marx's religion in my terminology. But this question is so vast, and so important in the purely practical respect (as in many ways conditioning instinct), that it demands separate treatment. The opposites — individual and society, progress and justice, freedom and determinism — were reconciled by the mighty thought of Marx.
Но самый важный синтез, который необходимо было совершить, вырастал из зияющего противоречия иудейского утверждения свободы духа и его царственных прав и эллинского утверждения — ограниченности духа и зависимости сознания от бытия. Тут бьется сердце научного социализма. «Не сознание определяет бытие, а бытие определяет сознание» — Прежние философские системы стремились истолковать мир, новые ставят своей целью переделать его. Кто нашел, как гармонически соединяются в научном социализме эти два положения, тот проник в сущность марксовой философии истории, марксовой религии по моей терминологии. Но этот вопрос так обширен и так важен в чисто практическом отношении (как во многом обусловливающий инстинкт), что нуждается в особой трактовке. Противоположности — индивид и общество, прогресс и справедливость, свобода и детерминизм были примирены могучей мыслью Маркса.
But occupied with seething publicistic activity and with the great task of a deep and subtle analysis of the dominant phenomena and tendencies of the epoch we are living through, Marx only cast a ray of light over the whole region of religious philosophy; he concentrated wholly on the titanic work of the genius's vivisection of capital. This work gives scientific socialism a basalt foundation. The plan of the building itself was sketched by the hand of the great teacher. The pupils must industriously and thoughtfully work over all the parts of the harmonious whole which is still being built. And let true love for Marx, enthusiastic wonder before his genius, not hinder his cause from growing. The last great religion, given by a titan-Jew to the proletariat and to humanity, cannot congeal into a dogma.
Но занятый кипучей публицистической деятельностью и великой задачей глубокого и тонкого анализа доминирующих явлений и тенденций переживаемой нами эпохи, Маркс лишь бросил луч света на всю область религиозной философии, он весь сосредоточился на титанической работе гениальной вивисекции капитала. Эта работа дает базальтовый устой научному социализму. План самого здания набросан рукою великого учителя. Ученики должны усердно и вдумчиво обрабатывать все части гармонического целого, которое еще строится. И пусть истинная любовь к Марксу, восторженное удивление перед его гением не помешает его делу расти. Не может застыть в догму последняя великая религия, подаренная титаном-евреем пролетариату и человечеству.