The great philosopher of Social Democracy, whose name as a philosopher is gradually coming to stand beside Engels's — Joseph Dietzgen — inclined to Feuerbach's standpoint. There are wonderful lines in Dietzgen's pamphlet The Religion of Social Democracy, a work rich in content throughout.
Великий философ соц.-демократии, имя которого, как философа, становится постепенно рядом с именем Энгельса, — Иосиф Дицген, склонялся к Фейербаховской точке зрения. Чудные строки содержит в себе вообще богатая содержанием брошюра Дицгена «Религия социал-демократии».
"Dear fellow citizens! The ideas of Social Democracy contain a new religion which, in contrast to all those that exist, strives to be received not only by the heart but also by the mind. From other ordinary objects of mental labour Social Democracy differs in that it is a revelation of the human heart, in the form of a special religion. The aim of religion, properly speaking, is to ease the exhausted human heart of the sorrow of earthly life. Up to now, however, it has been able to attain this only by the idealistic road, resorting to dreams, referring to an invisible God and promising a life beyond the grave. But the Gospel of the present promises to transform at last, in the most real, the most actual and tangible manner, our vale of sorrow and sadness." 10
«Дорогие сограждане! в идеях соц. — демократии содержится новая религия которая в противовес всем данным существующим стремится к тому, чтобы быть воспринятой не только сердцем, но и умом. От других обыкновенных объектов умственной работы соц.-демократия отличается тем, что является откровением человеческого сердца, в виде особой религии. Цель религии, собственно говоря облегчить истомленное человеческое сердце от скорби земной жизни. До сих пор, однако, она могла добиваться этого лишь путем идеалистическим, прибегая к мечтам, ссылаясь не незримого бога и суля загробную жизнь. Евангелие же настоящего обещает преобразовать, наконец, самым реальным, самым действительным и осязательным образом нашу юдоль скорби и печали». 10
That is a categorical and splendid assertion, which we gladly sign.
Вот категорическое и прекрасное утверждение, под которым мы с радостью подписываемся.
But Dietzgen goes further: with no less categorical sharpness he marks the radical change in religious consciousness, the radical difference of the new religion: "If religion comes down to belief in unearthly and super-earthly material beings and forces, to trust in gods and spirits, then in that case democracy has no religion at all. Its place in democracy is taken by the consciousness of the impotence of the individual, who for his own perfection needs social organisation and is by virtue of that subject to it. Cultured human society — that is the highest being in which we believe; our hopes are placed in the Social-Democratic order. Only that order realises the love of which religious dreamers could hitherto only dream. Let people ossified in superstition and limited, finding in themselves no faith in the democratic development of society, transfer their hopes and their love to 'that world'." 11
Но Дицген идет дальше, он с не менее категорической резкостью отмечает радикальную перемену в религиозном сознании, радикальное отличие новой религии: «Если религия сводится к вере в неземные и сверх земные материальные существа и силы, к упованию на богов и духов, то в таком случае демократия вовсе не имеет религии. Место ее в демократии занимает сознание бессилия отдельного человека, который для своего усовершенствования нуждается в общественной организации и в силу этого подчинен ей. Культурное человеческое общество — вот высшее существо, в которое мы веруем, наши надежды возлагаются на соц.-демократический строй. Только этот строй реализует любовь, о которой религиозные фантазеры могли лишь до сих пор мечтать. Пусть люди, закоснелые в суеверии и ограниченные, не находящие в себе веры в демократическое развитие общества, пере носят свои надежды и свою любовь в «тот мир». 11
The fundamental thought which we are trying to develop and prove cannot be better expressed — and precisely in relation to scientific socialism. Thus Dietzgen would have agreed with Plekhanov's conclusions about the complete death of religion, had he started out from Plekhanov's definition. But he is evidently full of doubt as to its fitness. He is inclined, on the contrary, to see the centre of gravity in the "consciousness of the impotence of the individual", in faith in a higher principle (for a Social Democrat, "social organisation"), in hope and love. These elements Dietzgen considers inherent in the doctrine of Social Democracy too. Yet Dietzgen seems to have doubted whether he had not gone too far. As though to please his militant enlightener comrades, he weakened his position, and in doing so naturally fell into contradictions.
Лучше нельзя выразить основную мысль, которую мы стараемся развить и доказать, и именно по отношению к научному социализму. Таким образом Дицген согласился бы с выводами Плеханова о полной смерти религии, если бы исходил из его определения. Но он очевидно полон сомнения в его пригодности. Он склонен напротив видеть центр тяжести в «сознании бессилия индивида», в вере в высшее начало (для соц.-демократа «общественная организация» ), в надежде и любви. Эти элементы Дицген считает присущими и учению соц.-демократии. Однако, Дицген словно усомнился, не зашел ли он слишком далеко. Словно в угоду воинствующим товарищам — просветителям он ослабил свою позиции и при этом естественно впал в противоречия.
"There is something finished about the unreasonable howl concerning the universality, eternity and inevitability of religion. A simple negation of religion would be simply Russian nihilism — with full right excluded from international usage. We do not acknowledge senseless negation: the 'Kulturkämpfer' are ridiculous to us, since we ourselves intend to fight for the successes of culture."
«В неразумном вопле о всеобщности, вечности и неизбежности религии есть нечто законченное. Простое отрицание религии было бы просто русским нигилизмом, — с полным правом выключенным из интернационального обихода. Мы не признаем бессмысленного отрицания: нам смешны «культуркемпферы», так как мы сами намерены бороться за успехи культуры».
Here a sharp word is said about the pure negators, but further on Dietzgen comes down still more ferociously on the other side: "We recognise in man an inborn systematiser," he says: "it is perhaps for that reason that slavish mediators and fools endow us with religion."
Здесь резкое словцо сказано по поводу чистых отрицателей, но дальше Дицген еще свирепее обрушивается в другую сторону: «Мы при знаем в человеке врожденного систематика, говорит он: рабские посредники и глупцы, быть может, потому и наделяют нас религией».
Strongly said. And since Dietzgen himself began his lecture with the words "Dear fellow citizens, the ideas of Social Democracy contain a new religion" — the superficial reader will perhaps ask: "And what do you turn out to be, then?" But by the people who endow us with religion Dietzgen means those who, like Mr Bulgakov for instance, strive to prove the presence in scientific socialism of superstition and metaphysics; he means persons who impose the old forms of religion and are ready to make use of the essential similarity of the biological content of the old religions and of scientific socialism. This thought of Dietzgen's is perfectly clear from what follows.
Очень сильно сказано. И так как сам Дицген на чал свою лекцию словами: « Дорогие сограждане, в идеях социал-демократии содержится новая религия» — то поверхностный читатель пожалуй спросит: «А вы кто же такой тогда выходите?» Но Дицген под людьми, наделяющими нас религией, разумеет тех, которые, подобно напр. г. Булгакову, стремятся доказать наличность в научном социализме суеверия и метафизики, он разумеет лиц, навязывающих старые формы религии и готовых пользоваться для этого существенным сходством биологического содержания старых религий и научного социализма. Эта мысль Дицгена совершенно ясна из продолжения.
"We do not acknowledge the word religion — not because we deny all community and kinship between the religious and the Social-Democratic everyday world-view, but in order to stress the difference, in order to break — not only in appearance but in inner content, not only in name but in deed — with an object vulgarised by the priests."
«Мы не при знаем слова религия не потому, что отрицаем всякую общность и родственность религиозного и социал-демократического житейского мировоззрения, а для того, чтобы под черкнуть разницу, чтобы разорвать не только по внешности, но и по внутреннему содержанию, не только по имени, но и на деле с объектом, опошленным попами».
What matters is that Dietzgen, even in this outburst of freethinking repentance, firmly maintains the idea of the kinship of the religious and the Social-Democratic world-views. Further on, though, his logic fails him. Indeed, not to accept the word religion means precisely to get off "in name" and "in appearance". One may accept a vulgarised word and illuminate it with new content. Has the word "ideal" not been vulgarised? — even the word "matter", the word "socialism"? Words are pure on pure lips; and Social Democracy will only gain when it says: yes, I am a new, a great religious force, and I bring with me a religion which replaces all previous ones and contains them within itself in a higher potency.
Важно, что Дицген и в этом порыве либрпансерского раскаяния твердо поддерживает идею родственности религиозного и соц.-демократического мировоззрения. Дальше же логика ему изменяет. Действительно не принимать слово религия, значит именно отделаться «по имени» и «по внешности». Можно признать опошленное слово и осветить его новым содержанием. Разве не опошлено слово «идеал»? — даже слово «материя», слово «социализм»? Слова чисты в чистых устах, и соц.-демократия только выиграет, когда скажет: да, я новая, великая, религиозная сила, и несу с собою религию, которая заменяет все прежние и содержит их в себе в высшей потенции.
Having begun with a bold assertion, Dietzgen in the last lectures seems to have taken fright at his own boldness, to the detriment of the clarity of his conception.
Начавши с смелого утверждения, Дицген в послед них лекциях словно испугался своей смелости к ущербу для ясности своей концепции.
At first the cognitive task is considered as a particular task, not exhausting religion. Religion is "not only" the idea of liberation from sorrows, not only the expression of a practical need, but also the striving to know the world, to systematise one's experience. But this second, secondary and incidental task in the second part of Dietzgen's work displaced even the memory of the first, thanks to which there suddenly turned out to be possible the purely rationalist formula: "to have religion means to have a scientific system".
Сначала познавательная задача рассматривается, как частная задача, не исчерпывающая религии. Религия «не только» идея освобождения от скорбей, не только выражение практической потребности, но и стремление познать мир, систематизировать свой опыт. Но эта вторая, второстепенная и побочная задача во второй части работы Дицгена вытеснила даже память о первой, благодаря чему и оказалась вдруг возможной чисто рационалистическая формула: «иметь религию значит иметь научную систему».
In the second lecture Dietzgen summarised the thought of his first lecture as follows:
Во второй лекции Дицген так резюмировал мысль своей первой лекции:
"In the Social-Democratic movement we have found a new form of religion, in so far as this movement pursues a goal analogous to that of religion: to free the human race from the poverty under whose burden it, helpless, began its struggle for existence in this world of vicissitudes."
«В соц.-демократическом движении мы нашли новую форму религии, поскольку это движение преследует аналогичную религии цель: освободить род людской от бедности, под бременем которой он, беспомощный, начал свою борьбу за существование в этом мире превратностей».
But he begins the sixth chapter of his book like this:
Но шестую главу своей книги он начинает так:
"Our last lecture was devoted to the following thesis: 'Man must have a system.' For his intellectual need consists in acquiring a starting point from which he might contemplate the world. In order not to lose himself in the chaotic diversity of the world, man, systematising both the stars in the sky and the world, subdivides everything into regions, orders, classes, genera, families, individuals. In a word, to diversity he gives diverse names. To possess the capacity to orient oneself in everything, to be able to bring everything under a definite rubric — that we call having a 'system'."
«Последняя наша лекция была посвящена следующему тезису: «Человек должен иметь систему». Ведь его интеллектуальная потребность заключается в том, чтобы приобрести исходную точку зрения, с которой он мог бы взирать на мир. Чтобы не затеряться в хаотическом разнообразии мира, человек, систематизируя и звезды на небе и мир, подразделяет все на области, разряды, классы, роды, семейства, индивиды. Одним словом, разнообразию он придает разнообразные названия. Обладать способностью ориентироваться во всем, уметь все подводить под определенную рубрику мы называем иметь «систему».
And since to have a system, according to Dietzgen, means to have religion, we have happily landed in the region of the purest rationalism. Religion is once again considered, as with Plekhanov, as a surrogate for science, and is naturally displaced by true science. How did it happen that Dietzgen forgot those profound definitions of religion from which he had started out? The explanation lies in the following phrase, which serves as the transition from the first tendency to the second:
Атак как иметь систему по Дицгену и значит иметь религию то мы благополучно очутились в области чистейшего рационализма. Религия вновь рассматривается, как и у Плеханова, как суррогат науки и естественно вытесняется истинной наукой. Как случилось, что Дицген забыл тяглу Бокия определения религии, из которых он исходил? Объяснение лежит в следующей фразе, служащей перехс дом от первой тенденции ко второй:
"I called religion worldly wisdom, because it not only promises, by the mediation of mighty gods, prayers and weeping, to liberate from worldly sorrow and the misadventures of nature, but because it imparts to our thinking a systematic precision. The universal significance of religion for uncultured peoples rests on the need, common to all, for a systematic world-view. There is inherent in us a practical need — dominion over the objects of the earth — and equally a creative need — the gathering of them into one. We strive to know the beginning and the end of what surrounds us."
«Я назвал религию житейской мудростью, потому что она не только сулит при посредстве могущественных богов, молитв и плача освободить от житейской скорби и злоключений природы, но потому, что она придает нашему мышлению систематическую точность. Всеобщее значение религии для некультурных народов основывается на общей всем потребности в систематическом миро воззрении. Нам присуща практическая потребность — господство над объектами земли, равно и творческая потребность — сводка их воедино. Мы стремимся познать начало и конец окружающего нас».
This juxtaposition will make Dietzgen's thought finally clear to us: as the reflection in the mind, feeling and activity of the individual of the great process of humanity's liberation, scientific socialism is a new and the highest form of religion; as a representation of the world, as science, scientific socialism has nothing in common with any of the previous forms of religion. That, it seems to me, is how Dietzgen's thought — which unfortunately found such contradictory expression in his lectures — can be precisely put. 12
Это сопоставление окончательно уяснит нам мысль Дицгена: как отражение в уме, чувстве и деятельности индивида великого процесса освобождения человечества — научный социализм есть новая и наивысшая форма религии; как представление о мире, как наука-научный социализм не имеет ничего общего ни с одной из прежних форм религии. Вот, как мне кажется, можно точно выразить мысль Дицгена, отразившуюся к сожалению в его лекциях столь противоречиво. 12
Every religion embraces science too, satisfying the mind and aesthetics together with ethics, satisfying feeling, and fears and hopes, in their influence on man's activity. This is not a world-view only, it is not a system of knowledge — it is a vast mood, infinitely complex in its elements, embracing almost all the relations of the individual to his environment. Social Democracy too is far from being a system of knowledge and nothing more; it too is a mood, full of hope, joys, fighting elation, readiness for sacrifice. And Liebknecht was of course neither a "fool" nor a "mediator" when he cried out to the bourgeois Reichstag:
Всякая религия охватывает и науку, удовлетворяя ум и эстетику вместе с этикой, удовлетворяя чувство, и страхи и упования, в их влиянии на деятельность чело века. Это не мировоззрение только, это не система знаний — это огромное настроение, бесконечно сложное по своим элементам, обнимающее собою почти все отношения индивида к среде. Соц.-демократизм тоже далеко не система знаний и только, он тоже настроение, полное надежды, радостей, боевого подъема, готовности на жертвы, и конечно Либкнехт не был ни «глупцом», ни «посредником», когда он крикнул буржуазному рейхстагу:
"Is socialism not the highest morality, selflessness, self-sacrifice, love of one's neighbour? If, during the exceptional law against socialists, we brought the greatest sacrifices, reconciled ourselves to the destruction of our families and to the loss of our means of livelihood, parted for long years from wives and children only to serve our cause — then that was a religion, but not the religion of the priests, but the religion of humanity. It was faith in the victory of good and of the idea."
«Разве социализм не есть самая высокая нравственность, бескорыстие, самопожертвование, любовь к ближнему? Если мы во время исключительного закона о социалистах приносили величайшие жертвы, примирялись с раз рушением семьи и с лишением средств к жизни, на долгие годы расставались с женами и детьми для того лишь, чтобы служить нашему делу, то это было религией, но не религией попов, а религией человечества. Это была вера в победу добра и идеи».