There is no doubt whatever that the first steps of religion are inseparably bound up with the first steps of science and of poetry. Animism — the explanation of the phenomena of the world by analogy with man, as the manifestation of wills or spirits standing behind them — is at once the religion, the poetry and the science of primitive man. Poetry and science merge in him because his hypotheses take on the living character of myth, and because he does not distinguish a hypothesis that satisfies him more or less from the truth. Mythology, that primitive poetic science, becomes religion because it not only objectively clarifies nature for man (as modern science does), and not only gives rein to fantasy (as modern art does), but establishes the mutual relations of man and the mighty beings surrounding him. It is not simple curiosity, not a simple thirst for fantasising (Lust zu fabulieren) that guides primitive man, but practical need.
Нет никакого сомнения в том, что первые шаги религии неразрывно связаны с первыми шагами науки и поэзии. Анимизм, объяснение явлений мира по аналогии с человеком, как проявление стоящих за ними воль или духов, есть и религия и поэзия и наука первобытного чело века. Поэзия и наука сливаются у него потому, что его гипотезы принимают живой характер мифа, и потому, что он не отличает гипотезы, мало-мальски его удовлетворяющей, от истины. Мифология, это первобытная поэтическая наука, становится религией потому, что она не только объективно уясняет человеку природу (как современная наука), и не только дает волю фантазии (как современное искусство), но устанавливает взаимоотношения человека и могучих существ, его окружающих. Не простая любознательность, не простая жажда фантазировать (Lust zu fabulieren) руководит первобытным человеком, а практическая потребность.
In order to live, in order to satisfy the tormentingly insistent voice of his needs, man must act purposively upon nature. This action afterwards proves so mighty that man (originally the higher classes of society) passed over from self-defence to the offensive. But originally labour — as the only real way of acting upon nature — seemed utterly poor and pitiful. If man had then already represented to himself nature's dead indifference to him, had then already understood that only his nervous-muscular energy is the force at his disposal, despair would have taken possession of him.
Для того, чтобы жить, для того, чтобы удовлетворить мучительно настойчивому голосу потребностей — человек должен целесообразно воздействовать на природу. Это воздействие оказывается впоследствии настолько могучим, что человек (первоначально высшие классы общества) пере шел из самозащиты в наступление. Но первоначально труд — как единственно реальный способ воздействия на природу — казался до нельзя убогим и жалким. Если бы человек тогда уже представил себе мертвое невнимание к себе природы, тогда уже понял бы, что только его нервно-мускульная энергия есть сила, которою он располагает, — отчаяние овладело бы им.
Cognition constitutes a necessary presupposition of human labour, for human labour is conscious, goal-positing activity. Finding his way about in nature, man interpreted it by analogy with himself. The animistic hypothesis is the simplest and most natural interpretation of nature for a wholly uncritical mind. But it took hold and acquired enormous significance precisely because it met the practical need of man. As before the strong, with whom it is vain to struggle, man goes down on his knees, as if saying: I am small, pitiful; as before him he throws himself prostrate, as if saying: I am wholly in thy will, thy thing!; as before the mighty he stretches out his hands, imploring help, as a child implores its mother; as to him he brings gifts, wishing to incline his soul towards him — so man behaves in relation to the great and mighty spirits governing the course of material events, on which his well-being and his very existence depend.
Познание составляет необходимую предпосылку человеческого труда, ибо человеческий труд есть сознательная, целеполагающая деятельность. Разбираясь в природе, человек истолковал ее по аналогии с собою. Анимистическая гипотеза самое простое и естественное толкование природы для совершенно некритического ума. Но оно укрепилось и приобрело огромное значение именно потому, что шло на встречу практической потребности человека. Как перед сильным, с кото рым тщетно бороться, человек становится накалены, как бы говоря: я маленький, жалкий; как перед ним, он кидается ниц, как бы говоря: я в твоей воле весь, твоя вещь! как перед могучим, он протягивает руки, умоляя о помощи, как дитя умоляет мать; как ему, он приносит дары, желая склонить к себе его душу, — так поступает человек и по отношению к великим и сильным духам, управляющим ходом материальных событий, от которых зависит его, благополучие и самое существование.
Only this living relation of man to God, to the divine, to the spiritual in nature, gives birth to the special phenomenon — religion, which thus clothes itself in animistic forms.
Только это живое отношение человека к богу, к божественному, к духовному в природе порождает особое явление-религию, которая одевается таким образом в анимистические формы.
Religion presupposes above all needs and sufferings which man feels himself impotent to assuage. This, and only this, leads him beyond the limits of the individual, compels him to seek connection outside himself, allies, protectors. Religion is "connection".
Религия предполагает прежде всего потребности и страдания, утолить которые человек чувствует себя бессильным. Это, и только это выводит егоза пределы индивида, заставляет его искать связи вне себя, союзников, покровителей. Религия — «связь».
Need naturally entails a more or less vague or clear representation of the state that would follow upon its satisfaction. Hunger gives birth to the desire for food, to the dream of being full. So long as man has not gone far from the animal, he does not yet abstract or generalise either his sufferings or his dreams. Hungry, he prays to God for the sending down of fruits or game, because he feels himself dependent on causes he does not understand, and counts good fortune the benevolence of a higher will. But as soon as man learns to generalise — he generalises his griefs: want, labour, sickness, death; he states that life is bad, or in any case is not such as it ought to have been for him to be happy. He pictures to himself a blessed life as the aggregate of all the conditions of his happiness. His fantastic dream, dictated by unsatisfied needs, he refers to the past, or to the future, or considers to exist somewhere nearby. He gives himself up to reflections on how one must influence the will of the gods in order to enter paradise, in order that paradise may return, or come at last upon the earth. The ideal is a dream, but not every dream — a dream engendered by indestructible needs. Religion links the ideal and actuality, seeks the paths from the latter to the former. Thus it becomes idealised, for it becomes more complex. At first religion links a given need with its satisfaction, afterwards all needs in general with their final, eternal satisfaction. It resolves the longing of the organic, the living, for the fullness of life, for happiness. Because need, and consequently suffering, and consequently — at least in embryo — the representation of their assuagement, are proper to organic life in general. For the organism, life, has its own laws, which painfully collide with the laws of the environment. St Paul therefore hits upon the essence of religion with genius when he says: "The sufferings of this present time are not worthy to be compared with the glory which shall be revealed in us. For the earnest expectation of the creature waiteth for the manifestation of the sons of God. For the creature was made subject to vanity, not willingly, but by reason of him who hath subjected the same in hope, because the creature itself also shall be delivered from the bondage of corruption into the glorious liberty of the children of God. For we know that the whole creation groaneth and travaileth in pain together until now. And not only they, but ourselves also, which have the firstfruits of the Spirit, even we ourselves groan within ourselves, waiting for the adoption, to wit, the redemption of our body." (Romans 8.18–24.)[E12]
Потребность естественно ведет за собою более или менее смутное или ясное представление о том состоянии, которое наступило бы по ее удовлетворении. Голод рождает желание пищи, мечту о сытости. Пока человек не далеко ушел от животного, он еще не абстрагирует, не обобщает ни страданий своих, ни мечтаний своих. Голодный он молит Бога о ниспослании плодов или дичи, потому что чувствует себя в зависимости от непонятных ему причин, и удачу считает благосклонностью высшей воли. Но как только человек научается обобщать — он обобщает свои горести: нужду, труд, болезни, смерть; он констатирует, что жизнь дурна, или во всяком случае не такова, какою должна была бы быть для того, чтобы он был счастлив. Он рисует себе блаженную жизнь, как совокупность всех условий своего счастья. Фантастический сон свой, продиктованный неудовлетворенными потребностями, он относит к прошлому, или к будущему, или считает существующим где-то рядом. Он предается размышлениям, как нужно повлиять на волю богов, чтобы войти в рай, чтобы рай вернулся, или пришел, наконец, на землю. Идеал есть мечта, но не всякая мечта, а мечта, порожденная неразрушимыми потребностями. Религия связывает идеал и действительность, отыскивает пути от последней к первому. Так она идеализируется, ибо усложняется. Сначала религия связывает данную потребность с ее удовлетворением, потом все вообще потребности с их окончательным, вечным удовлетворением. Она разрешает тоску органического, живого по полноте жизни, по счастью. Потому что потребность, а следовательно страдание, и следовательно, хотя бы в зародыше, и представление об утолении их, свойственны органической жизни во обще. Ибо организм, жизнь имеет свои законы, которые болезненно сталкиваются с законами среды. Гениально подходит поэтому к сущности религии ап. Павел, когда говорит: «Нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас. Ибо Тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих. Потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начато к Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего» (Римл. 8. 18-24).
Summarising all that has been said, and extracting from primitive science and primitive poetry the essentially religious element, we may define religion as follows: — religion is such thinking about the world, and such world-feeling, as psychologically resolves the contrast between the laws of life and the laws of nature. This is the general definition of religion. It does not embrace all its essential sides, but its further properties can be derived from this definition.
Резюмируя все сказанное и выделяя из первобытной науки и первобытной поэзии элемент существенно религиозный, мы можем определить религию следующим образом: — религия есть такое мышление о мире и такое миро-чувствование, которое психологически разрешает контраст между законами жизни и законами природы. Это общее определение религии. Оно не охватывает всех существенных ее сторон, но дальнейшие ее свойства могут быть выведены из этого определения.
Animism gave nourishment, material and form to the primitive religion thus understood. For man, still terribly weak in cognition and labour, it created the possibility of hope — for cognition was replaced by mythological creation, and labour by magism: prayer, rite, incantation.
Анимизм давал пищу, материал и форму для понятой таким образом первобытной религии. Он создавал для человека, еще страшно слабого познанием и трудом — возможность надеяться, ибо познание заменилось мифологическим творчеством, труд — магизмом: молитвой, обрядом, заклинанием.
But new times came. Man gradually became more self-confident. Mythological creation was replaced by metaphysics and at last by exact science; faith in magism collapsed and was replaced by faith in labour. In place of animism there now stands scientific energeticism, in place of magism modern technology. But has this changed anything in the religious essence of the human soul? Has man attained happiness? Do desires no longer live in his soul? Have his dreams of true happiness grown paler, his ideals dimmer and nearer?
Но пришли новые времена. Человек мало-по-малу стал самоувереннее. Мифологическое творчество сменилось мета физикой и наконец точной наукой, вера в магизм рухнула и заменилась верой в труд. На месте анимизма стоит теперь научный энергетизм, на месте магизма-со временная техника. Но изменило ли это что-нибудь в религиозной сущности души человеческой? Разве человек добился счастья? Разве в душе его не живет больше же ланий? Разве его мечты об истинном счастье стали бледнее, его идеалы тусклее и ближе?
If that were so, Hartmann would be right. It would mean that humanity had become "positive" — that is, commercially calculating, easily satisfied, creeping, decrepit.
Если бы это было так, то Гартман был бы прав. Это значило бы, что человечество стало «положительным», т. е. коммерчески расчётливым, удовлетворимым, ползучим, дряхлым.
But everything is the other way about: never has man's pride been so great as now. His greed has become bottomless; what would have seemed happiness to a savage seems pitiful to modern man; he is drawn eternally forward, he is insatiable — and Carlyle, with horror but accurately, defined his essence: "Do you see that collier? You think a hundred shillings are enough to make him content? And I tell you: if the Lord God gave him half the world, he would begin to want the other half."
Но ведь все наоборот: никогда еще гордость человека не была так велика, как теперь. Жадность его стала без донной, то, что показалось бы счастьем дикарю, жалко со временному человеку, его влечет вечно вперед, он ненасытен, и Карлейль с ужасом, но верно определил его сущность: «видите вы этого угольщика? Вы думаете, ему достаточно сотни шиллингов, чтобы быть довольным? А я вам говорю: если бы Господь Бог дал ему пол мира, он стал бы желать другой половины».
That greed, that conquering dream which the Greeks considered a sin and the source of unhappiness, we consider the best thing in man; with pride we speak of our eternal dissatisfaction, which the titans of the new poetic dream — Faust, Manfred — reflected in themselves. The longing is alive in man, and whoever cannot think the world religiously is condemned to pessimism — unless he is a plain philistine, ready along with Chekhov's schoolmaster to repeat: "I am content, I am content."
Ту жадность, ту завоевательную мечту, которую греки считали грехом, источником несчастья, мы считаем лучшим в человеке, с гордостью говорим мы о нашей вечной неудовлетворенности, которую отразили в себе титаны новой поэтической мечты — Фауст, Манфред. Тоска жива в человеке, и кто не умеет мыслить мир религиозно-тот осужден на пессимизм, если только он не простой филистер, готовый вместе с Чеховским учителем повторять: «Я доволен, я доволен».
If the longing of primitive man is a thirst for life to continue, to defend itself against the attacks of the environment, then the new longing is a thirst to dominate nature. That is the great change that has taken place in man's religious feeling.
Если тоска первобытного человека есть жажда жизни продолжаться, защитить себя от нападений среды, то новая тоска есть жажда господствовать над природой. Вот великая перемена, совершившаяся в религиозном чувствовании человека.
So the need has grown, the ideal has become more majestic. Meanwhile the hope of allied forces has collapsed; in nature there is no spirit other than man. So what does it mean to have a religion? It means being able to think and feel the world in such a way that the contradictions between the laws of life and the laws of nature are resolved for us. Scientific socialism resolves these contradictions by setting forth the idea of the victory of life, of the subjugation of the elements to reason by means of cognition and labour, science and technology.
Итак потребность выросла, идеал стал величествен нее. Между тем надежда на союзные силы рухнула, в природе нет иного духа, кроме человека. Итак, что же значит иметь религию? Это значит уметь мыслить и чувствовать мир таким образом, чтобы противоречия законов жизни и законов природы разрешались для нас. Научный социализм разрешает эти противоречия, выставляя идею победы жизни, покорения стихии разуму путем познания и труда, науки и техники.
Thus we assert that religion is alive and will live, but that it has completely changed its forms. In essence the former religions too expressed the thirst for happiness, and the former ones too strove towards it by cognition and labour. But now cognition has at last been purified, and labour has been purified too. This purification of man's great instruments from slag, from absurd hypotheses and false procedures, could only raise religion to a new height, and in no way destroy it.
Итак мы утверждаем, что религия жива и будет жить но что она совершенно изменила свои формы. В сущности и прежние религии выражали жажду счастья, и прежние стремились к нему познанием и трудом. Но теперь познание наконец очистилось, очистился и труд. Это очищение великих орудий человека от шлаков, нелепых гипотез и ложных приемов-могло лишь возвести религию на новую высоту, но никак не уничтожить ее.
In confirmation of this, let us consider the same question from yet another side.
В подтверждение этого рассмотрим тот же вопрос еще и с другой стороны.
I have already said that the individual who could satisfy his need by his own powers would not need religion: between his ideal and his actuality there would be no abyss impassable for the individual. Religion — that is, a thinking and feeling of the world which resolves the contradiction of ideal and actuality — arises only where this contradiction is keenly felt. The pig before its trough and the philistine in his house — a "full cup" on the one side and the "gods" on the other — may have no religion. True, the blessed equilibrium of the former is shaky, which they fail to feel only through the stupidity proper to them; and the solid blessedness of the latter is a non-existent thing! The needs of a more or less psychically developed individual considerably exceed his powers, and further development makes the ideal grow far more quickly than it improves actuality.
Я уже сказал, что индивид, который мог бы сам, своими силами удовлетворить свою потребность, не нуждался бы в религии: между его идеалом и его действительностью не было бы непереходимой для индивида пропасти. Религия, т. е. мышление и чувствование мира, разрешающее противоречие идеала и действительности, возникает только там, где противоречие это ярко чувствуется. Свинья перед корытом и филистер в «доме — полной чаше» с одной стороны и «боги» с другой — могут не иметь религии Правда блаженное равновесие первых шатко, чего они не чувствуют лишь по глупости им присущей, а прочное блаженство вторых вещь несуществующая! Потребности индивида мало-мальски психически развитого значительно превосходят его силы, и дальнейшее развитие растит идеал еще гораздо быстрее, чем улучшает действительность.
Dietzgen too keenly noticed this side of the matter and expressed it in the words: "the place of belief in God in democracy is taken by the consciousness of the impotence of the individual… cultured human society — that is the highest being in which we believe." Science, system — has no relation whatever to the feeling of love, to hope. The world is not only cognised, not only is work produced, but the whole labour process is in its turn valued. But to value means to place what is valued in connection with our living needs. Science, system — is the business of the head and satisfies the head; science answers the questions "how?" and "what?", it ought not to answer the questions "is it good? is it bad?" Religion answers these questions and draws a practical conclusion. It states the evil in the world and seeks victory over it, and finds it in hope.
Эту сторону дела чутко подметил и Дицген и выразил ее словами: «место веры в бога в демократии занимает сознание бессилия отдельного человека… Культурное человеческое общество — вот высшее существо, в которое мы веруем». … Наука, система-не имеет никакого отношения к чувству любви, к надежде. Мир не только познается, не только производится работа, но и весь трудовой процесс опять таки оценивается. Но оценивать значит ставить оцениваемое в связь с нашими живыми потребностями. Наука, система-дело головы и удовлетворяет голову, наука отвечает на вопросы «как? и что?», она не должна отвечать на вопросы «хорошо-ли? дурно-ли?» Религия же отвечает на эти вопросы и делает практический вывод. Она констатирует зло в мире и ищет победы над ним, и находит ее в надежде.
Dr Koigen, in his somewhat unclear book The World-View of Socialism — in places very far from our outlook, but deep — beautifully draws, so to speak, the emotional picture and defines the value of religion. He says of religion:
Красиво рисует, так сказать, эмоциональную картину и определяет ценность религии д-р Койген в своей несколько неясной, местами очень далекой от нашего воззрения, но глубокой книге «Мировоззрение социализма». Он говорит о религии:
"Invisibly it comes, it raises and unites, widens and reconciles us with the royally rolling waves of the world-stream. Powerfully and tenderly it awakens the feeling of true life, to a deep immediacy, to prayer to the world. The gaze opens to all that is truly valuable and great, to what is worthy of desire and necessary; and all the past and the future, 'yesterday' and 'tomorrow', become an unending present, a continuing 'today'. This happens not by force of forgetfulness, not as a consequence of romantic fantasy, but exclusively by force of a new socially-creative act. Friend, sister, brother, neighbour, nature, the hope of victory over the minus of life, dominion over the world and its re-creation into a world of inexhaustible creativity — everything begins joyfully to move, everything radiates and shines, everything receives its meaning and its destination. Once again one can look at the world directly and confidently; once again the immortality of life smiles." 13
«Невидимо приходит она, поднимает и объединяет, расширяет и примиряет нас с царственно катящимися волнами мирового потока. Мощно и нежно будит оно чувство настоящей жизни, к глубокой непосредственности, к молитве миру. Открывается взор для всего истинно ценного и великого, для достойного желания и необходимого, и все прошедшее и будущее, «вчера» и «завтра», становится не с кончаемым настоящим, продолжающимся «сегодня». Это происходит не в силу забвения, не вследствие романтической фантазии, но исключительно в силу нового социально творческого акта. Друг, сестра, брат, ближний, природа, надежда на победу над минусом жизни, господство над миром и пересоздание его в мир неиссякаемого творчества — все начинает радостно двигаться, все лучится и светится, все получает свое значение и назначение. Опять можно прямо и уверенно глядеть на мир, опять улыбается бессмертие жизни». 13
The solution of the world's religious problem presupposes the admission of a higher force akin to the individual, close to him, upon which he can place his hopes.
Решение религиозной проблемы мира предполагает допущение высшей силы, родственной индивиду, близкой ему, на которую он может возложить свои упования.
For the old religious man this is spirits, gods or God: they express the super-individual element of religion. For the newly religious man there exists only what he finds in experience; the super-experiential he rejects. But in experience two great super-individual magnitudes are given: the cosmos and humanity. It is upon these that the new religious thought comes to rest.
Для старого религиозного человека это духи, боги или бог: они выражают собою сверхиндивидуальный элемент религии. Для ново-религиозного человека существует лишь то, что он находит в опыте, сверхопытное он отвергает. Но в опыте даны две великие сверхиндивидуальные вели чины: космос и человечество. На них и останавливается новая религиозная мысль.
We shall speak of cosmism later. For the present let us note that scientific socialism is anthropological — to use Feuerbach's expression. 14
О космизме мы будем говорить еще. Пока отметим, что научный социализм — антропологичен, употребляя выражение Фейербаха.
14
The old religions are characterised by the idea of the individual immortality of the human spirit in its creations. The super-individual principle in the old religions came down to the recognition of a sort of patronage of a higher being over the individual, but the individual himself was in fact proclaimed eternal. If the thirst for individual immortality were a law of life, then religion would become impossible, once irrefutable proof had been obtained that the conception of the soul is merely a necessary and natural error. But together with this there would remain a place only for pessimism — that is, for the stating of the complete irreconcilability of ideal and actuality, and consequently for the unconditional condemnation of the world. One would have to say: "the world is evil, and will remain evil, for in it there is and will remain death, with which life is irreconcilable." But in fact life is reconcilable with death14a; man can conquer death and does conquer it — unconsciously, by sexual love, reproduction, care for children; consciously, by love for his species and for his culture. But love for the species and for the culture in which the "spiritual" personality of man is preserved, while his body dissolves into the material universe — true, deep, ardent, living love — is a feeling infinitely more irrational from the standpoint of "sound egoism" than love for a God who guarantees individual immortality and blessedness. For the individualist, this transfer of the centre of gravity from himself to the species, and above all to those mediating super-individual magnitudes which further the development of the species — school, party, class — is always bound up with a certain sad feeling of resignation. The sorrowing Michael Kramer, raising his son to the sky, said "not I, but thou; not I, but perhaps — thou!" And in those words of the father there was resignation, and sorrow, and despair, and hope.
Старым религиям присуща идея индивидуального бессмертия духа человеческого в его творениях. Сверхиндивидуальный принцип сводился в старых религиях к признанию своего рода патроната высшего существа над индивидом, но индивид сам фактически провозглашался вечным. Если бы жажда индивидуального бессмертия была законом жизни-то религия стала бы не возможной, раз получено неопровержимое доказательство того, что концепция души есть лишь необходимое и естественное заблуждение. Но с тем вместе оставалось бы место лишь для пессимизма, т. е. констатирование полной непримиримости идеала и действительности, стало быть для безусловного осуждения мира. Пришлось бы сказать: «мир есть зло, и пребудет злом, ибо в нем есть и пребудет смерть, с которою жизнь непримирима». Но на самом деле жизнь примирим а со смертью , человек может победить смерть и побеждает ее — бессознательно — половой любовью, размножением, заботою о детях, — сознательно любовью к своему виду и к своей культуре. Но любовь к виду и к культуре, в которых «духовная» личность человека сохраняется, в то время, как тело его расплывается в материальной вселенной-истинная, глубокая, горячая, живая любовь, — чувство бесконечно более иррациональное с точки зрения «здравого эгоизма», чем любовь к богу, гарантирующему индивидуальное бессмертие и блаженство. Для индивидуалиста в этом перенесении центра тяжести с себя самого на вид и прежде всего на те посредствующие сверхиндивидуальные величины, которые способствуют развитию вида — школа, партия, класс — всегда связана с некоторым грустным чувством резиньяции. Скорбный Михаил Крамер, подымая к небу своего сына говорил «не я, но ты, не я, но, может быть — ты!» И в этих словах отца была резиньяция, и скорбь, и отчаяние, и Надежда. 14a
But for the true socialist there is no resignation here at all. He has penetrated deeply into the essence of the relations of individual and species; for him reality is the species, humanity, and the individual is only a particular expression of that essence. Socialism is cooperation in time and space. But in rejecting himself for the sake of the species, the individual finds himself tenfold stronger. Thus the socialist is more religious than the old religious man. M. Gorky expressed this beautifully in his reply to the questionnaire of the journal Mercure de France: "The unconditional consciousness of the presence of progress," says the famous writer, "must awaken in man a religious feeling — that is, a complex creative feeling of faith in his own powers, of hope in victory, of love for life"; and further: "socialism means competition with the past and the future in science and art… a feeling of connection with the past and the coming; this religious feeling must grow."
Но для истинного социалиста тут нет никакой резиньяции. Он глубоко проник в сущность отношений индивида и вида, для него реальность — вид, человечество, а индивид лишь частное выражение этой сущности. Социализм есть кооперация во времени и пространстве. Но отвергая себя ради вида, индивид находит себя удесятерено сильным. Таким образом социалист религиозное старо религиозного человека. Это прекрасно выразил М. Горький в своем ответе на анкету журнала Мercure dе Еrance: «Безусловное сознание наличности прогресса, говорит знаменитый писатель, должно возбуждать в человеке религиозное чувство, т. е. сложное творческое чувство веры в свои силы, надежды на победу, любви к жизни» и далее: «социализм означает соревнование с прошлым и будущим в науке и искусстве… чувство связи с прошлым и грядущим; это религиозное чувство должно расти».