But the Koigen mentioned above will introduce us to one further question, in the discussion of which we shall perhaps be abandoned by those who agreed with us about the possibility of a religion without God. Koigen equates the religious feeling with "spiritual-worldly assurance". This assurance he calls "the ferment of every religion". If that is so, then I am the first to declare that I am not religious, and that a scientifically thinking Social Democrat cannot be religious. Koigen says:
Но упомянутый нами Койген введет нас еще в один вопрос, при обсуждении которого нас покинут пожалуй те, кто согласился с нами в возможности религии без бога. Койген приравнивает религиозное чувство-«духовно-мировой уверенности». Эту уверенность он называет «ферментом всякой религии». Если это так, то я первый заявляю, что я не религиозен, и что научно-мыслящий социал-демократ не может быть религиозен. Койген говорит:
"As the fundamental value of culture, religion corresponds with all the other kinds of value in the cosmos. It penetrates them in its own way. To thought it grants faith in the world's meaning. To the living man it always points to the perfection of life on the heights of meta-historical consciousness; it introduces into lifeless world-causality and world-identity the eternal breath of life. Man's vital assurance in the world as such is also its business." 15
«Как основная ценность культуры, религия корреспондирует со всеми остальными видами ценностей в космосе. Она проникает их по своему. Мысли она дарит веру в мировой смысл. Живому человеку она всегда указывает на совершенство жизни на высотах метаисторического сознания, она вносит в безжизненную мировую при чинность и мировое тождество вечное дыхание жизни. Жизненная уверенность человека в мире, как таковом, также ее дело». 15
Faith in the world's meaning? That is, faith that the universe has a human meaning? Is it not so? For if it is not a human meaning, then man will neither understand nor accept it. But this is a terrifying kind of anthropomorphism, against which all science cries out. We are not idealists — we are materialists — in the sense that we find nothing in common between the laws of the physical world and our truths and ideals, our moral world. Laas is quite right in considering liberation from "Platonism" — that is, from the representation of moral forces supposedly governing the world — the chief condition of honest cognition. With faith in the world's meaning we most happily return to animism, only in less crude forms. In essence, whoever says "world meaning" says "God". Together with Nietzsche we say: "man! your business is not to seek the meaning of the world, but to give the world meaning." And that means — to subject the world to the spirit in its concrete form of human society; whereas faith in an already existing meaning of the world presupposes its subjection to a supernatural spirit. Man's vital assurance in the world as such — does that mean: assurance that some world catastrophe will not destroy humanity? Harald Høffding, in his in many respects magnificent Philosophy of Religion, defines religion profoundly as care for the fate of values. Science leads us to the law of the eternity of energy, but this energy, remaining quantitatively equal to itself, may differ in the sense of value for man. The death of a man — of Lassalle and Marx, let us say, of Raphael, of Georg Büchner — changes nothing in the energy equations, but it is registered as a grief, as a loss, in the world of feeling, in the world of values.
Вера в мировой смысл? Т. е. вера в то, что вселенная имеет человеческий смысл? Не так-ли? Ибо, если это не человеческий смысл, то человек и не поймет и не примет его. Но это ужасающий вид антропоморфизма, против которого кричит вся наука. Мы не идеалисты — мы материалисты — в том смысле, что не находим ничего общего между законами физического мира и нашими истинами и идеалами, нашим миром моральным. Лаас совершенно прав, считая освобождение от «платонизма», т. е. представления о моральных силах, якобы правящих миром, главным условием честного познания. С верой в смысл мира мы преблагополучно возвращаемся к анимизму, только в менее грубых формах. В сущности кто говорит «мировой смысл» — говорит «Бог». Вместе с Ницше мы говорим: «человек! твое дело не искать смысла мира, а дать миру смысл». А это значит — подчинить мир духу в его конкретной форме человеческого общества: вера же в готовый уже смысл мира предполагает его подчинение супра-натуральному духу. Жизненная уверенность человека в мире как таковом — значит ли это: уверенность в том, что какая-нибудь мировая катастрофа не погубит человечества? Гарольд Геффдинг в своей великолепной во многих отношениях «Философии религии» глубоко определяет религию, как заботу о судьбе ценностей. Наука приводит нас к закону вечности энергии, но энергия эта, оставаясь количественно равна себе самой, может разнствовать в смысле ценности для человека. Смерть человека, например скажем, Лассаль и Маркса, Рафаэля, Георга Бюхнера, ни чего не изменяет в энергетических уравнениях, но она констатируется как горе, как утрата в мире чувства, в мире ценностей.
Progress is above all the growth of the quantity and the height of cultural values. Is progress an immanent law of nature? In answering "yes!" we are pure metaphysicians, for we assert what science does not guarantee us.
Прогресс есть прежде всего рост количества и высоты культурных ценностей. Является ли прогресс имманентным законом природы? Отвечая «да!» — мы являемся чистыми метафизиками, ибо утверждаем то, чего не гарантирует нам наука.
In essence science in general carries within it no guarantee of the absoluteness of its laws. Mill is right on this point. When we say: the earth will go on revolving on its axis in ten years and in a hundred — we express only the highest degree of probability. The probability that the laws of nature are unshakeable is so great that when facts contradict them we say: we formulated the laws badly, and we formulate them anew so that they may embrace the exception. For the "law of lawfulness" — that is, for the proposition "identical conditions produce an identical result" — the whole mass of human experience speaks. In essence it is only this property of nature that makes it possible for life and thought to exist.
В сущности наука вообще не имеет в себе гарантий безусловности своих законов. Милль прав в этом отношении. Говоря: земля и через 10 и через 100 лет будет вращаться вокруг своей оси — мы выражаем лишь величайшую степень вероятности. Вероятность того, что законы природы незыблемы, настолько велика, что когда факты противоречат им, мы говорим: мы дурно формулировали законы, и формулируем их снова так, чтобы они обняли исключение. За «закон закономерности», т. е. за положение: «одинаковые условия вызывают одинаковый результат» говорит вся громада человеческого опыта. В сущности только это свойство природы и дает возможность жизни и мысли существовать.
But science never gives assurance, always only a probability, though often one practically equal to assurance. What applies to science in general applies in an incomparably greater measure to complex scientific forecasts: about the fate of the world, of the earth, of humanity.
Но наука никогда не дает уверенности, всегда одну вероятность, хотя часто практически равную уверенности. То, что относится к науке вообще, в еще несравненно большей мере относится к сложным научным прогнозам: о судьбе мира, земли, человечества.
Benedetto Croce speaks beautifully of this: "The future society of which we speak with such assurance — not as our supposition but as something whose coming is determined by science — carries within it no subjective character of necessity. The forecasts of history, even of scientific socialism, can never have that character. In history we always have to do with forces indefinite both in quantity and in intensity; here only an estimate of probability is possible. This estimate gives birth in us to a living feeling of hope, when it reinforces our ideal strivings; in order to arrive at more, that is, at practical tactics, we must have the conviction of the significance of personal and collective efforts as an element coordinating external forces and cooperating with them."
Прекрасно говорит об этом Бенедетто Кроче: «Будущее общество, о котором мы говорим с такою уверенностью не как о нашем предположении, но как о чем-то, наступление чего определено наукой — вовсе не имеет в себе субъективного характера необходимости. Прогнозы истории, даже научного социализма, никогда не могут иметь этого характера. В истории мы всегда имеем дело с силами неопределенными и по количеству и по интенсивности; здесь возможен лишь учет вероятности. Этот учет рождает в нас живое чувство надежды, когда он подкрепляет наши идеальные стремления: чтобы прийти к большему, т. е. к практической тактике, надо, чтобы мы имели убеждение в значительности личных и коллективных усилий, как элемента координирующего внешние силы и кооперирующего с ними».,
But if socialism as the future, thanks to Marx's analysis of the tendencies of capitalist society, possesses a probability bordering on certainty, then in the more general question — whether life, organic matter, reason will conquer in their self-affirmation before the face of senseless matter, of nature, ready like Chronos to destroy its own children — in this question science is rather against us. No, the elemental course of things will not halt in order to spare values. Archimedes before his death asked his murderers not to disturb his drawings. In vain would humanity implore the deaf elements not to erase its cultural beginnings; they would not halt in their sweep, as the sun could not halt at a man's command.[E13]
Но если социализм, как будущее, благодаря Марксову анализу тенденций капиталистического общества, обладает вероятностью, граничащей с достоверностью, то в более общем вопросе о том, победят ли жизнь, органическая материя, разум — в их самоутверждении перед лицом бессмысленной материи, природы, подобно Хронос у готовой истребить детей своих, в этом вопросе — наука скорее против нас. Нет, стихийный ход вещей не остановится ради того, чтобы пощадить ценности. Архимед перед смертью просил убийц не спутывать его чертежей. Напрасно человечество стало бы умолять глухие стихии не стирать его культурных начинаний, они не остановились бы в своем размахе, как солнце не могло остановиться по приказу человека.
But the same Archimedes who with the feeble gesture of an old man's trembling hand covered his drawings from the crude monsters of muscle and steel who had come to kill him, proudly declared that he would have turned the earth if he had found a point of support. There are no limits to cognition, nor to the technology founded upon it. Think of the psychical life of the mollusc — our ancestor — and of the wireless telegraph! Meanwhile the psychical life of a descendant, perhaps not so distant, given the pace of progress, will as monstrously surpass ours as the brain-power of a Faraday or a Marconi surpasses the power of the nerve-cell of a protozoon. There is no limit to the power of thought — that is, to the purposive self-organisation of the social nervous-cerebral system, and with it to the progress of technology.
Но тот же Архимед, который немощным жестом закрыл дрожащею рукой старика свои чертежи от грубых чудищ из мускулов и стали, пришедших убить его, гордо заявлял, что повернул бы землю, если бы на шел точку опоры. Нет пределов для познания и основанной на нем техники. Подумайте о психической жизни моллюска — нашего предка, и о беспроволочном телеграфе! Между тем психическая жизнь потомка не столь далёкого, быть может, прибеги прогресса, так же чудовищно пре взойдет нашу, как сила мозга Фарадея, Маркони превосходит силу нервной клетки протозоа. Нет предела для силы мысли, т. е. для целесообразной самоорганизации общественной нервно-мозговой системы, а с нею вместе и для прогресса техники.
We can say only that a struggle lies ahead. This struggle will begin with a new and unprecedented sweep precisely after the victory of the socialist principles of society. Socialism is the organised struggle of humanity with nature for its complete subjection to reason: in the hope of victory, in striving, in the straining of forces — the new religion. Together with St Paul we may say: "we are saved in hope" (Romans 8:24a)[E14]. The new religion cannot lead to passivity, to which in essence every religion that gives an unconditional guarantee of the triumph of the good leads; the new religion goes wholly into action. "Man is born not for contemplation," said Aristotle, "but for action"; and the principle of tender contemplation is now expelled from religion and replaced by the principle of untiring activity. The new religion, the religion of humanity, the religion of labour, gives no guarantees. But I hold that even without God and without guarantees — masks of that same God — it remains a religion.
Мы можем сказать лишь, что предстоит борьба. Эта борьба начнется с новым небывалым размахом именно после победы общественных принципов социализма, Социализм это организованная борьба человечества с Природой для полного ее подчинения разуму: в надежде на победу, в стремлении, напряжении сил — новая религия. Мы вместе с ап. Павлом можем сказать: «мы спасены в надежде». Новая религия не может вести к пассивности, к которой в сущности ведет всякая религия, дающая безусловную гарантию в торжестве добра, — новая религия вся уходит в действие. «Человек рожден не для созерцаний», говорил Аристотель, «а для действия», и начало умиленного созерцания изгоняется теперь из религии и заменяется началом неустанной активности. Новая религия, религия человечества, религия труда, не дает гарантий. Но я полагаю, что и без бога и без гарантий — маски того же бога — она остается религией.
Chapter II. The Origin of Religion and the Chief Stages of Its Development
Starting from our definition of religion, the question of its origin by no means coincides with the question of the origin of belief in spirits, and we need not dwell in detail on this side of the matter, which has been admirably elucidated by Tylor, Lippert, Spencer and others.
Исходя из нашего определения религии — вопрос о ее происхождении вовсе не совпадает с вопросом о происхождении веры в духов, и мы можем не останавливаться подробно на этой стороне дела, прекрасно выясненной Тэйлором, Липпертом, Спенсером и др.
Disputes over whether we are dealing with a simple explanation of natural phenomena by analogy with our own actions, or with a faulty induction which, through a series of false inferences, led to belief in an immortal soul and in hosts of shades of the dead swarming everywhere, lie, one might say, outside the scope of our task. For us this is a particular question belonging to the history of humanity’s intellectual development. Of course these primitive hypotheses nourished religious myth and religious ritual, but the root of religion does not lie here.
Споры о том, имеем ли мы дело с простым разъяснением явлений природы по аналогии с собственными нашими поступками, или с плохою индукцией, рядом ложных наведений приведшей к вере в бессмертную душу и роящиеся повсюду сонмы теней умерших — лежат, можно сказать, вне пределов нашей задачи. Для нас это частный вопрос, относящийся к истории умственного раз вития человечества. Конечно, эти примитивные гипотезы давали пищу религиозному мифу, религиозному ритуалу, но не здесь лежит корень религии.
By this we by no means wish to deny the enormous role played in the development of religion by belief in the dead, probably the earliest form of animism, although, despite all Lippert’s numerous and ingenious arguments, we think that simple analogy, instinctively animating the elements, also played its part. We insist only that animism in itself is not yet religion, but, like materialism, for example, is merely a philosophy of nature. Speaking abstractly, a man can be equally irreligious or equally religious while adhering to either of these two philosophies of nature. Certain exceptional cases confirm our abstract assertion.
Мы не хотим отнюдь отрицать этим огромной роли, которую сыграла в развитии религии вера в мертвецов, бывшая, вероятно, первейшей формой анимизма, хотя, не смотря на все остроумные и многочисленные доводы Лип перта — мы думаем, что и простая аналогия, инстинктивно одушевлявшая стихии, также имела место. Мы настаиваем только на том, что анимизм, сам по себе, не есть еще религия, а наравне с материализмом, напр., есть лишь натурфилософия. Абстрактно говоря, человек может быть одинаково нерелигиозным и одинаково религиозным при обеих, например, названных натурфилософиях. Некоторые исключительные случаи подтверждают наше абстрактное утверждение.
Epicurus, for example, is one of the most irreligious men in human history. Like Lucretius, he is a stranger not only to hopes of divine assistance, but also to the great hopes both of the immortality of the soul and of progress. The very essence of Epicurean morality consists precisely in purifying the soul not only of superstitions, but also of great passions and hopes: life is merely individual existence between the cradle and the funeral urn; let us try to make it bearable, and not spoil it with fictions. And yet the utterly irreligious Epicurus is an animist, insofar as he admits the existence of gods, who, however, have no concern for men, just as men, in essence, have none for them.
Эпикур, напр., является одним из самых нерелигиозных людей человечества, ему, как и Лукрецию, не только чужды надежды на помощь божества, но и великие надежды, как на бессмертие души, так и на прогресс. Самая суть морали эпикурейцев заключается именно в том, чтобы очистить душу не только от суеверий, но и от великих страстей и упований: жизнь есть только индивидуальное существование между колыбелью и погребальной урной — постараемся ее сделать сносной, не будем ее портить вы маслами. И тем не менее не-религиознейший Эпикур — анимист, поскольку он допускает существование богов, которым, впрочем, нет дела до людей, как в сущности и людям до них.
On the other hand, Strauss, almost a materialist, demanded pious reverence before all-mother matter and its laws with such fervour that Nietzsche rightly noted the affinity between this enthusiastic worship, which forbids criticism, and the inquisitorial reverence before God the Spirit that characterised the Catholic clergy.
С другой стороны, почти материалист НПтраус с таким жаром требовал благочестивого преклонения перед все матерью материей и ее законами, что Ницше справедливо отметил близость этого энтузиастического поклонения, воспрещающего критику, с инквизиторским благоговением перед Богом-Духом, отличавшим католическое духовенство,
The centre of gravity lies in man’s felt connection with this or that object, rather than in the manner of intellectually interpreting it. Where this living connection is absent, even hosts of spirits will not prove the presence of religion; where it exists, religion exists too, even though there may be no trace of spiritualism.
Центр тяжести лежит в чувственной связи человека с тем или другим объектом, а не в способе головного толкования этого объекта. Где нет этой живой связи, там и сонмы духов не докажут присутствия религии; где она есть, там есть и религия, хотя бы не чувствовалось и запаха спиритуализма.
The roots of religion lie even deeper than the roots of animism.
Корни религии лежат ещё глубже, чем корни анимизма