The whole life of the organism, as modern biology teaches (especially the profoundly deep theory of the greatest of modern biologists, Le Dantec), is the interchange of energy and matter between the environment and the organism. The environment forms the organism. If we consider any act of the organism, we shall see that it is a chemical-mechanical reaction to the influences of the environment. The causes conditioning the form of this reaction lie partly in the environment, partly in the organism itself. But the organs which by their structure determine the character of the organism's reaction to the influences of the environment are themselves the result of preceding functions; they are themselves, so to speak, the crystallised solution of this or that task which nature sets, for these tasks are for the most part of a very categorical character: adapt yourself — that is, manage to preserve life under the new condition — or be destroyed, die — that is, cease to be an integral organism, disintegrate into your constituent elements. Whatever continued to live — that, then, solved the riddle of the Sphinx. The organism is thus wholly a product of external forces. Its new modifications of the cerebral system, or of this or that organ, are indeed determined by its own properties prior to the onset of the new conditions that called forth those modifications; but these original properties of its own are likewise not given of themselves, but have come about by the same process. And yet the organism is something entirely particular, sharply standing out against the background of inorganic nature: the very essence of the living organism consists precisely in this, that it is wholly — a striving to live, to remain itself, to preserve the coordination of all its parts. This is an objective bio-psychological fact for the outside observer. But we have no right to represent the organism to ourselves as a self-preserving automaton: it is given to us also as a feeling subject.
Вся жизнь организма, как учит современная биология (особенно глубокая теория крупнейшего из современных биологов Ле-Дантека), есть взаимообмен энергии и вещества между средою и организмом. Среда формирует организм. Если мы рассмотрим любой акт организма — мы увидим, что он является химико-механической реакцией на воздействия среды. Обусловливающие форму этой реакции причины лежат частью в среде, частью в самом организме. Но органы, определяющие своею структурой характер реакции организма на воздействия среды-сами являются результатом предшествовавших функций, они сами, так сказать, кристаллизировавшееся решение тех или иных задач, которые ставит природа, ибо задачи эти имеют большею частью весьма категорический характер: приспособишь, т. е. сумей сохранить жизнь при новом условии, или разрушься, умри, т. е. перестань быть целостным организмом, распадись на составные элементы. Что продолжало жить — то, стало быть, разрешало задачу Сфинкса. Организм есть таким образом целиком продукт внешних сил. Новые видоизменения его мозговой системы, или того или другого органа определяются правда его свойствами до наступления новых, вызвавших эти изменения условий, но ведь эти его исходные свойства тоже не даны сами по себе, а произошли путем того же процесса. И тем не менее организм есть нечто совершенно особое, резко выделяющееся на фоне неорганической природы: самая сущность живого организма в том именно и заключается, что он весь есть — стремление жить, остаться самим собою, сохранить координацию всех своих частей. Это объективный биопсихологический факт для стороннего наблюдателя. Но ведь мы не имеем права представлять себе организм само сохраняющимся автоматом, он дан нам и как чувствующий субъект.
The organism suffers when external forces, invading it, disturb the harmony of parts and processes established within it; it suffers when it does not find outside itself the conditions necessary for the continuation of its planned and many-sided functioning; it takes pleasure when it again finds the relative harmony of its functions — and if for this even a rather deep change of the brain, or of this or that organ, was required, it continues to feel itself itself; it feels itself changed, that is, in the very change it affirms its identity. And between these facts of self-feeling and the physiological facts objectively observed there exists a complete parallelism and functional interdependence (that is, with a change in one series of phenomena a definite change in the other series is given).
Организм страдает, когда внешние силы, вторгаясь, нарушают установившуюся в нем гармонию частей и процессов; он страдает, когда не находит условий во вне, необходимых для продолжения планомерного и всестороннего своего функционирования, он наслаждается, когда вновь находит относительную гармонию своих функций и, если для этого потребовалось даже довольно глубокое изменение мозга, или того или другого органа — он продолжает ощущать себя собою, он чувствует себя изменившимся, т. е. в самом изменении утверждает свое тождество. И между этими фактами самочувствия и фактами физиологическими, объективно наблюдаемыми, существует полная параллельность и функциональная взаимозависимость (т. е. с изменением одного ряда явлений дано определенное изменение другого ряда).
A complex organism is an organism adapted to very numerous reactions of self-preservation. But if a complex organism is capable of complex self-defence, then on the other hand it presents complex demands upon the environment for its full, many-sided development. All its numerous organs must necessarily function in order to grow in the epoch of the organism's general growth, and to be maintained once it has reached its full development. For every organism we could construct a "best of worlds" in which its life might attain the highest fullness possible for it. In fact organisms in the overwhelming majority of cases are by no means in ideal conditions. The environment is hard and obeys its own laws, which take no account of the organism.
Сложный организм — это организм, приспособленный к весьма многочисленным реакциям самосохранения. Но если сложный организм способен на сложную самозащиту, то с другой стороны он представляет сложные требования к среде для полного, все стороннего своего развития. Все многочисленные органы его необходимо должны функционировать для того, чтобы росте в эпоху общего роста организма и поддерживаться по достижении своего полного раз вития. Для каждого организма мы могли бы конструировать «наилучший из миров», в котором жизнь его могла бы достигнуть наивысшей для него полноты. На самом деле организмы в подавляющем большинстве случаев отнюдь не находятся в идеальных условиях. Среда жёстка и повинуется собственным законам, не считающимся с организмом.
The struggle for existence between individuals of the same species and of different species, together with all the needs and calamities of the inorganic environment, press upon the organism and, if they do not destroy the organism itself, destroy the possibility of full development for this or that organ or aptitude, and direct its narrowed life more or less one-sidedly — whereby, under changed conditions, precisely this one-sidedness leads to destruction. The organism constantly and naturally feels upon itself the oppression of the environment. All that lives suffers. Under more or less favourable circumstances — that is, with abundance of nourishment and many-sided exercise (diversity of the environment's influences) — the organism and the species progress hereditarily, that is, they develop to a considerable degree the strength and purposive perfection of their organs. In this the power of life shows itself. But in the majority of cases the struggle for life has an oppressive character, permitting no many-sided development, no fullness of life, no maximum of self-affirmation.
Борьба за существование между индивидами одного и того же вида и разными видами, совместно со вся кими нуждами и напастями неорганической среды, давят на организм и если не уничтожают его самого, то уничтожают возможность полного развития для тех или других органов или навыков, направляют его суженную жизнь более или менее односторонне, причем при изменившихся условиях эта именно односторонность приводит к гибели. Организм постоянно и естественно чувствует на себе гнет среды. Все живое страдает. При мало мальки благоприятных обстоятельствах, т. е. при обилии питания и разностороннего упражнения (разнообразии воздействий среды) организм, вид наследственно прогрессируют, т. е. развивают до значительной степени силу и целесообразное совершенство своих органов. В этом сказывается сила жизни. Но в большинстве случаев борьба за жизнь имеет угнетающий характер, не допускающий всестороннего раз вития, полноты жизни, максимума самоутверждения.
Let us note here that precisely those species and individuals which unfold a great diversity of strong and definite organs and aptitudes produce upon man a natural impression of beauty (harmoniousness, strength, grace, health, intelligence). Of course here too beauty, and the cheerfulness of life inwardly answering to it, are relative. We repeat — ideal conditions of environment are extremely rare, and therefore almost every species and every individual in nature has its vices, defects and limitations. When Plato represented to himself the perfect idea of the horse, the bird and so on, he was following in the footsteps of the Greek idealism that had already expressed itself in myth and sculpture — an idealism that consciously expressed the possibility of life latent in all of us living beings, the elemental thirst for fullness of life, for the full development of those potentialities which only imperfectly develop in all of us living beings under the influence of a blind "nature" far removed from purposiveness.
Отметим здесь, что именно те виды и особи, которые развертывают большое разнообразие сильных и определенных органов и навыков — производят на человека естественное впечатление красоты (стройность, сила, грация, здоровье, ум). Конечно, и тут красота и внутренне отвечающая ей жизнерадостность — относительны. Повторяем — идеальные условия среды крайне редки и потому почти всякий вид и всякая особь в природе имеют свои пороки, недостатки, ограниченности. Когда Платон представлял себе совершенную идею лошади, птицы и. т. д., он шел потопам греческого идеализма, уже сказавшегося в мифах и скульптуре, идеализма, сознательно выразившего возможность жизни, таящуюся во всех нас, живых существах, стихийную жажду полноты жизни, полноты развития тех задатков, которые лишь несовершенно развиваются во всех нас, живых существах, под влиянием далекой от целесообразности, слепой «природы»,
A chain of clearly conscious separate sufferings and deprivations, and a general feeling of the non-correspondence of the inner laws (of the potentialities thirsting for development) with the external environment — that is the lot of the organically living in the overwhelming majority of cases. This non-correspondence of the laws of life and the laws of the environment is first consciously perceived by man, and by no means in the first years of his existence on earth. At first only separate cases are consciously perceived, as by animals too, and the same purely animal elements are present: pain or deprivation, the striving to remove the pain, to assuage hunger and thirst, the sexual need, the need for exercise and so on; and where this is impossible — the dream, that is, the imagined image, illuminated by desire, of the object necessary for the solution of the life-task. But man is besides a social being, that is, a cooperating one. When he feels thirst he does not only look about him seeking, say, a fruit; he looks about him also seeking a stick with which he might knock the fruit from too high a tree (a tool). He looks about him seeking a man who would give him food, or help him to obtain it by pointing out its whereabouts or assisting him in obtaining it. Yet another man seems to his fellow only a weak support. Another man, and even a tribe, do not definitively (or even approximately) resolve the contradiction, increasingly noticeable to him, between his needs and his surroundings. The less noticeable this contradiction, the less place there is for religion, of course. But the reverent attitude of certain savages to the commune, to the tribe, to the "world", already bears a religious tinge. Not I, but thou. I cannot — but thou, the "world", canst; the commune is more important, higher than I. Reverence and self-sacrificing love (as the result of valuing oneself and the commune) in relation to the tribe, the state (πόλις) or kingdom, empire — patriotism — is in an incomparably greater degree a religion, even if the supernatural colouring is entirely secondary, than, for instance, the fetishist's relation to his little block of a god, whom he does not at all revere as higher than himself, but merely counts a talisman capable of magically helping him to attain something, as a key, for instance, can open a locked chest.
Цепь ясно сознаваемых отдельных страданий, лишений, и общее чувство несоответствия внутренних законов (жаждущих развития задатков) и внешней среды — вот участь органически живого в подавляющем большинстве случаев. Это несоответствие законов жизни и законов среды сознается впервые человеком, и далеко не в пер вые годы его существования на земле. Сперва сознаются лишь отдельные случаи, как и животным, и налицо имеются те же чисто животные элементы: боль или лишения стремление устранить боль, утолить голод, жажду, потребность половую, потребность в упражнении и т. п. ; при не возможности — мечту, т. е. освещенный желанием воображаемый образ необходимого для разрешения жизненной задачи объекта. Но человек кроме того существо социальное, т. е. сотрудничающее. Когда он испытывает жажду — он не только оглядывается, ища, скажем, плода, он оглядывается также, ища палки, которою мог бы сбить плод со слишком высокого дерева (орудие). Он оглядывается, ища человека, который дал бы ему пищу или бы помог добыть ее, указав ее местонахождение, или содействуя ему в добывании. Однако, другой человек кажется своему собрату лишь слабой подмогой. Другой человек и даже племя не разрешают окончательно (или даже приблизительно) все более заметного для него противоречия между его потребностями и окружающим. Чем менее заметно это противоречие, тем меньше места и для религии, конечно. Но благоговейное отношение некоторых дикарей к общине, к племени, к «миру», уже носит на себе оттенок религиозный. Не я, но ты. Я — не могу, ноты — «мир» — можешь, община важнее, выше меня. Благоговение и самоотверженная любовь (как результат оценки себя и общины) по отношению к племени, государству (Пада;) или царству, империи, — патриотизм — в несравненно большей степени религия, если даже сверхнеестественная окраска является совершенно второстепенной, — чем напр. отношение фетишиста к своему богу чурбанчику, которого он вовсе не почитает во обще выше себя, а лишь считает талисманом, способным магически помочь достигнуть чего-либо, как ключ, напр., может отпереть запертый сундук.
I think therefore that it is a mistake to exclude from the history of religion the history of patriotism, of the communal feeling, and to include in it all the minutiae of fetishism (magism). But in any case for primitive man, as for the barbarian, and even for the "barbarian of our own day", society is too weak a helper. Man could not stop at a real patriotism as religion, and chiefly for two reasons. First, society was rapidly decomposing, disintegrating into mutually hostile classes and individual families; the consciousness of its integrity remained perhaps only in the minds of its ruling class, and even then only in the flourishing season of the aristocracy — hence the decline of the tribal and afterwards of the state religions, which, however, never occupied the whole field of humanity's religious consciousness. And this for the second reason. Namely: man, analysing nature and arriving at animism, extended the possibility of organised cooperation and help beyond the limits of the human world to the elements, or rather to the wills acting in them, infinitely and obviously surpassing in their might the human will: for them, for those wills, everything is possible. When man is able to formulate his religious feeling in general propositions, he will say: "the world is badly made from my point of view, life in it is suffering. But this contradiction can be completely removed, blessedness can be granted. By whom? — by the gods, man-like wills governing the world." Such is the first solution of the human religious problem.
Я думаю поэтому, что ошибкой является устранение из области истории религии — истории патриотизма, общинного чувства и включение в нее всех мелочей фетишизма (магизма). Но во всяком случае для первобытного человека, как и для варвара, и даже для «варвара наших дней», общество является слишком слабым помощником. Остановиться на реальном патриотизме, как религии, человек не мог и, главным образом, по двум причинам. Во-первых, общество быстро разлагалось, распадалось на взаём о враждебные классы и индивидуальные семьи, сознание его целостности оставалось разве в умах его правящего класса, да и то в цветущую пору аристократии; отсюда падение родовых, а потом и государственных религий, которые, впрочем, никогда не занимали всего поля религиозного сознания человечества. И это по второй причине. Именно: человек, анализируя природу, придя к анимизму, расширил возможность организованного сотрудничества и помощи за пределы человеческого мира, на стихии, или вернее на действующие в них воли, бесконечно и очевидно превосходящие своим могуществом Волю людскую: для них, для тех воль все возможно. Когда человек сумеет формулировать в общих положениях свое религиозное чувство, он скажет: «мир создан с моей точки зрения дурно, жизнь в нем есть страдание. Но это противоречие может быть совершенно устранено, может быть даровано блаженство. Кем? — богами, человекоподобными волями, правящими миром». Таково первое решение человеческой религиозной проблемы.