Preparation for the Appearance of Christ the Messiah In the chapters devoted to Jewish religious life, we have already indicated how the idea of messianism matured on the one hand, and the religion of justice on the other. For Deutero-Isaiah, the Messiah is none other than a symbolic personage, ideally representing the suffering and righteous part of a suffering people. These are the poor and the holy of Israel, whose merits will save not only the people of God but all the peoples of the earth. These merits amount to the virtues of a true democrat of those times: a sense of justice and love of one's neighbor, humility, submission to a destiny in which everything is acknowledged as divine, and aversion to power, luxury, and the vices and crimes associated with them. The prophetic spirit did not die out in Israel, although it had a hard struggle against official ecclesiasticism and the dry scribes who had contrived to distort the purely democratic “Scripture” and make it the foundation of a personal and arrogant theocracy. The religion of the Jews thus had two faces, expressed in two schools or methods of interpreting Scripture. Aggadah was free interpretation, a creative manner of preaching; Halakhah was dead historical commentary.
Подготовление явления Христа–Мессии. В главах, посвященных иудейской религиозности, мы указывали уже на то, как созрела идея мессианизма с одной стороны, религия справедливости с другой. Для Второисайи Мессия — не кто иной, как символическое лицо, идеально представляющее собою страдальческую и праведную часть страдальческого народа. Это — бедняки и святые Израиля, заслуги которых спасут не только народ Божий, но и все народы земли. Заслуги эти сводятся к добродетелям истинного демократа тех времен: чувству справедливости и любви к ближнему, смирению, преданности судьбе, в которой все признается божественным, отвращению к власти, к роскоши и соединенным с ними порокам и преступлениям. Дух пророческий не умирал в Израиле, хотя ему приходилось трудно в борьбе с официальной церковностью и сухими книжниками, сумевшими извратить чисто демократическое «писание» и сделать из него базис для личной и надменной теократии. Религия иудеев имела, таким образом, два лица, которые выразились в двух школах или манерах толкования писания. Агада — была свободным толкованием, творческой манерой проповедовать, Галаха мертвым историческим комментированием.
Aggadah lived an intense life in the northern provinces, in Galilee, at the beginning of our era; Halakhah ruled in Jerusalem, around the Temple. Not only popular preachers but many Pharisees as well, Hillel and his school, for example, were adherents of Aggadah. No one disputes the connection of Christian morality and Christian messianism with Aggadah and the prophets. Even Harnack, an uncritical admirer of a rather fantastic “primitive Christianity,” the most right-wing theologian among those whom one can still take seriously as men of scholarship, acknowledges to the fullest extent the Jewish-prophetic essence of the Christianity of Jesus: “Together with Wellhausen,” he says, “I must acknowledge that everything Jesus proclaimed as glad tidings, everything John had expressed in his preaching before him, can be found in the prophets and in the Jewish traditions of their time.” But the outlook of Jesus and his immediate disciples is not yet Christianity. It is not our Orthodox-Catholic Christianity, nor even Reformed or “Evangelical” Christianity. It is not even that “original Christianity” whose dubious tradition the worthy Professor Harnack endeavors to uphold with all his ponderous learning. Christianity arose from a multitude of separate cultural streams that eventually merged into two rivers: the Jewish teaching associated with the name of Jesus as its central exponent, and the Greek-Asian teaching associated with the name of Paul and others. Later, the powerful influence of the West, Rome and Africa, with Tertullian and Augustine, also made itself felt. From the very beginning, however, Christianity was a combination of Jewish and Greek-Asian elements. The Christianity of Jesus had probably already incorporated this second element to some extent. Strauss's words remain true: “We may confidently say that Christianity would never have become the religion of the West and the East, nor remained predominantly the religion of the West, if, at its inception and during its earliest development, the Greco-Roman spirit had not operated alongside the forces of Judaism. For Judaism to bring forth Christianity from within itself, it had to be shattered by the terrible hammer of history. The Jewish people had to endure countless persecutions, scatter over the face of the whole earth, and thus create a mass of channels through which elements of foreign culture penetrated its homeland. Furthermore, Christianity would have been inconceivable had it not been preceded by the marriage of West and East, brought about by the genius of the great Macedonian. In Alexandria, a kind of marriage bed had to be erected for this union, and only then could Christianity be born. Had there been no Alexander the Great before him, there would have been no Christ.” Christianity, like every great teaching or movement, is a synthesis. Let us look more closely at the condition of Judaea at that time, and we shall see that the revival of the prophetic spirit had to manifest itself in this country with the force of necessity. Harnack, in his polemic against the socialist school, himself expresses very briefly and forcefully how profoundly the Jewish people had been prepared for the appearance of new prophets, successors to Jeremiah and Deutero-Isaiah. “The untroubled days of the Jewish theocracy had long since passed. For two centuries already, blow after blow had fallen upon it: from the dreadful days of Antiochus Epiphanes onward, the people had never again attained a state of calm. The kingdom of the Maccabees was founded; internal strife and an external enemy quickly brought about its fall. The Romans came into the country and crushed all the aspirations and hopes of the Jewish people with their iron fist. The tyranny
Агада жила интенсивной жизнью в северных провинциях, в Галилее, ко времени начала нашей эры, Галаха господствовала в Иерусалиме, вокруг храма. Не только народные проповедники, но и многие фарисеи (Гиллель и его школа, напр.) были агадистами. Связь христианской морали и христианского мессианизма с Агадой и пророками не оспаривается никем. Даже Гарнак, — некритический поклонник довольно фантастического «первобытного христианства», самый правый богослов из тех, с которыми можно еще считаться, как с людьми науки, — признает еврейско-пророческую сущность христианства Иисуса в самой широкой степени: «Вместе с Вельгаузеном», говорит он, «я должен признать, что все то, о чем благовествовал Иисус, что до него высказывал в своей проповеди Иоанн, все это можно найти у пророков и в иудейских преданиях их времени». Но мировоззрение Иисуса и его непосредственных учеников не есть еще христианство; это не только не наше православно-католическое, но даже не реформатское, не «евангелическое» христианство, это даже не то «первоначальное христианство», сомнительную традицию которого почтенный пр. Гарнак старается поддерживать всею своею тяжеловесной ученостью. Христианство возникло из множества отдельных культурных потоков, слившихся, в конце концов, в две реки: иудейское учение, связанное с именем Иисуса, как центрального выразителя, и греко-азиатское, связанное с именем Павла и других. Позднее на нем сказалось еще могучее влияние Запада, Рима и Африки, с Тертулианом и Августином. Впрочем, уже с самого начала христианство есть сочетание иудейских и греко-азиатских элементов. Христианство Иисуса, вероятно, уже включило до некоторой степени этот второй элемент. Остаются истиной слова Штрауса: «Мы смело можем сказать, что христианство никогда бы не стало религией Запада и Востока и не осталось преимущественно религией Запада, если бы при его возникновении и первоначальном развитии, наряду с силами еврейства, не действовал греко-римский дух. Чтобы еврейство могло породить из себя христианство, оно должно было быть раздроблено ужасным молотом истории, еврейский народ должен был претерпеть несчетное количество гонений, рассеяться по лицу всей земли и создать таким образом массу каналов, по которым элементы чужеземной культуры проникли на его родину. Затем, христианство было бы немыслимо, если бы ему не предшествовал брачный союз Запада и Востока, осуществленный гением великого Македонца; в Александрии должно было воздвигнуться как бы брачное ложе для этого союза, и тогда только могло народиться христианство. Не будь раньше Александра Македонского, не было бы и Христа». Христианство, как всякое великое учение, движение — есть синтез. Присмотримся ближе к состоянию Иудеи того времени, и мы увидим, что оживление пророческого духа должно было проявиться в этой стране с силою необходимости. Гарнак, полемизируя с социалистической школой, сам очень кратко и сильно выражает эту глубокую подготовленность еврейского народа к появлению новых пророков, продолжателей Иеремии и Второисайи. «Безмятежные времена иудейской теократии тогда давно уже прошли. Уже два столетия ее постигал удар за ударом: начиная с страшных дней Антиоха Епифана, народ уже более не приходил в спокойное состояние. Основалось царство Маккавеев; внутренние усобицы и внешний неприятель быстро привели его к падению. Пришли в страну римляне и придавили своим железным кулаком все чаяния и упования еврейского народа. Тирания
of the Edomite adventurer, King Herod, shackled every limb of the people and prevented it from breathing freely. To alleviate its grievous condition seemed beyond human power; all the magnificent promises of antiquity began to appear a complete deception; it seemed that everything was lost. How easy it was, in such a mood, to despair of all earthly things and renounce everything that had been considered so precious in connection with the theocracy! How natural it then was to declare the earthly kingdom, political power, supremacy and wealth, all violence and struggle, vanity of vanities, [Eccl 1:2] and instead await the advent of a new, heavenly kingdom, the kingdom of the poor, the humiliated and the infirm, and the crowning of their virtues, meekness and patience! And if, over the centuries, the image of the God of Israel had presented now one aspect, now another; if he had shattered the weapons of the mighty; if he had treated the sumptuous worship of his priests with contempt; if he had demanded justice and mercy, how tempting it was to conclude that God wished to see his people humiliated, in order afterward to save the humiliated! Thus two or three strokes suffice to sketch the general outline of the new religion and all its hopes, directly dictated by the conditions of the historical moment: the insulted and humiliated await the miraculous advent of God, and miserabilism is proclaimed as the ideal.” And elsewhere: “What do you mean, then, by this Christ of yours? He brought nothing new.” “To this I reply, together with Wellhausen: without doubt, everything Jesus proclaimed as glad tidings, everything John expressed before him in his preaching of repentance, can be found in the prophets and even in the Jewish traditions of their own era.” Despair engendered hope. Revolts flared up. Judas the Gaulonite and other revolutionaries often gathered bands of insurgents around them and fell beneath the swords of the legionaries. Having no hope in its own strength, the Jewish people, with its characteristic stubborn endurance, awaited the coming of the Messiah from day to day. The appointed times had been fulfilled. The cup of suffering was full to the brim. Jehovah had to intervene and manifest, in all its dread power, his will, concealed from the nations. Mysticism had made great advances. The influence of the Persians, and of Asian religious life in general, showed itself in the acceptance of the idea of the immortality of souls and the resurrection of the flesh by the Pharisees, the legalists and the righteous, the Puritans of Judaism; it spread widely among the people. The coming of the Messiah was to be an act not only political but cosmic and mystical. The Messiah himself was no longer a king in the manner of David or Hezekiah, but a higher being, a mighty angel, close, closest of all, to God himself. Two conceptions were bound to enter into strange contrasts and fantastic combinations: the Messiah as a mighty angel, a demigod and half-human being, coming to judge the living and the dead; and the suffering Messiah, atoning for the sins of the world through his righteousness. But Deutero-Isaiah had already made it possible to resolve this antinomy: the Messiah would come, suffer and die, but afterward God would exalt him and make him lord of the world. Such an interpretation seemed to follow clearly from the prophets. At the same time, another kind of mysticism was growing among the Jewish people, of the Hindu-Essene type, with its rejection of the world, the flesh and the pleasures of life, and its demand for ascetic discipline as the ladder by which one could attain blessedness. The Essene sect zealously put these ideas into practice, combining them with a profoundly democratic spirit, a hatred of wealth and worldly power that led them as far as the practice of monastic communism. All these elements were united into a single teaching by the preacher John, who founded a school of his own. Author's footnote : K. Kautsky, in his remarkable book “Judaism and Christianity” and in his recent articles “Jesus der Rebell,” for some reason ignores the prophecies of Deutero-Isaiah.
эдомитского проходимца, царя Ирода, сковала его по всем членам и не давала свободно дышать. Облегчить тяжелое положение — казалось не в человеческих силах; все древние великолепные обещания стали представляться сплошным обманом; казалось, все погибло. Как легко было, в таком настроении, отчаяться во всем земном и отречься от всего того, что в связи с теократией считалось столь ценным! Как естественно было тогда объявить суетой сует земное царство, политическую власть, преобладание и богатство, всякое насилие и борьбу, а вместо того ждать наступления нового, небесного царства, — царства бедных, униженных и расслабленных, и венчания их добродетелей — кротости и терпения! И если в течение столетий образ Бога Израиля выступал то той, то другой стороной, если он сокрушал оружие сильных, если он презрительно относился к пышному священнослужению своих жрецов, если он требовал справедливости и милосердия, — то как соблазнительно было сделать отсюда вывод, что Бог хочет видеть свой народ в унижении, чтобы потом спасти униженных! Так достаточно двух трех штрихов, чтобы наметить общий очерк новой религии и всех ее упований, которые непосредственно продиктованы условиями исторического момента: униженные и оскорбленные ожидают чудесного пришествия Бога, и мизерабилизм провозглашается идеалом». И в другом месте: «Да что вы хотите сказать своим Христом? он не принес ничего нового». «Я отвечаю на это вместе с Вельгаузеном: без сомнения, все то, что благовествовал Иисус, что до него высказал Иоанн в своей проповеди покаяния, — все это можно найти и у пророков, и даже в иудейских преданиях современной им эпохи». Отчаяние порождало надежду. Вспыхивали восстания. Иуда Галонит и другие революционеры созывали часто вокруг себя банды повстанцев и падали под мечами легионеров. Не надеясь на свои силы, еврейский народ ждал, с свойственной ему упрямой выносливостью, пришествия Мессии со дня на день. Сроки исполнились. Чаша страдания полна до краев. Иегова должен вмешаться и грозно проявить свою сокрытую от народов волю. Мистицизм сделал большие успехи. Влияние персов, вообще азиатской религиозности, сказалось в том, что идея бессмертия душ и воскресения плоти была воспринята фарисеями, законниками и праведниками, пуританами иудейства, и широко разлилась среди народа. Пришествие Мессии должно быть не только актом политическим, но космическим и мистическим, сам Мессия уже не царь, на манер Давида или Езекии, но высшее существо, могучий ангел, близкий, ближайший к самому Богу. В странные контрасты и в причудливые соединения должны были вступить два представления: Мессия — могучий ангел, полубог и получеловек, грядущий судить живых и мертвых, и Мессия страждущий, искупляющий своею праведностью грехи мира. Но уже Второисайя дал возможность разрешить эту антиномию: Мессия придет и будет страдать и умрет, но после Бог возвеличит его и сделает господином мира. Такое толкование казалось ясно вытекающим из пророков1). В то же время рос в еврейском народе и мистицизм другого рода, индусско-ессейского типа, с его отрицанием мира, плоти, утех жизни, требованием аскезы, как лестницы, по которой можно дойти до блаженства. Секта ессеев ревностно проводила в жизнь эти идеи, соединяя их с глубокой демократичностью, ненавистью к богатству и мирской власти, дошедшими у них до практики монастырского коммунизма. Все эти элементы соединил в одно учение проповедник Иоанн, создавший свою школу. Примечание автора 1) К. Каутский в своей замечательной книге «Иудаизм и Христианство» и в своих недавних статьях Iesus der Rebell почему-то игнорирует пророчества Второисайи.
John's preaching was momentous. He called upon those who shared his convictions to break with the old world, to wash away their old sinful nature in the rite of baptism by water, so widespread in Asia, and to begin living in expectation: that is, in ascetic estrangement from earthly things, in tremulous hope of the imminent coming of the Messiah, who would change the face of the world. In John, Essene morality, the Essenes' hatred of worldly things and culture carried to extremes, and their fervently communal spirit, were combined with the Pharisaic teaching of the transfiguration of the world and the flesh, of the resurrection of the dead after the appearance in the world of God's light-bearing messenger, the Messiah. Everything was ready for his appearance. “He is here; he is there,” [Cf. Matt. 24:23; Mark 13:21; Luke 17:23][E1] people said to one another. Following the prophets, one could more readily expect the Messiah in the guise of a poor righteous man and sufferer than as a king or leader. Many fanatics, hermits and preachers, setting the souls of this tormented and emotionally overwrought crowd aflame with their fiery words, often asked themselves in the depths of their souls: “Am I not He? Are the sufferings foretold by the prophets, and the subsequent resurrection in the form of the dread Judge, not destined for me?” John too asked himself this question, and others asked him. But sensing no miracle-working power within himself, who knows with what muted sorrow he may have replied: “Not I; he will come, immeasurably worthier and stronger!” [cf. John 1:20; Matt. 3:11] Someone had to be recognized as the Messiah. The necessary coincidence of circumstances could easily occur. He had to be a poor righteous man, possessing the power of speech, the gift of healing the sick, the hypnotic power of influencing hysterics and neuropaths that faith in oneself confers, and the courage to preach and sacrifice himself. He had to be a prophet, essentially little above those Aggadic prophets frequently seen in Galilee. Legend would supply the rest. It was harder, of course, for the second part of the prediction to be fulfilled: the resurrection and the Second Coming. Whoever was regarded as the acknowledged Messiah had, in any event, to act and teach so that “what was spoken by the prophets might be fulfilled.” Subsequently, legend and dogmatic thought were ready to encrust with diamond stalactites any object, any person, that might find its way into their depths, finally obscuring the original features of the person and molding him according to their own historically determined laws. Already in his work “Religion within the Bounds of Bare Reason,” Kant says that the historical Christ is, in essence, altogether inessential to religion, since the object of our faith is not He, but the ideal of a truly God-pleasing human being, implanted in the supersensible depths of our nature, which is symbolically reflected in the image of the Son of God descended from heaven. Nevertheless, we do not believe that legend had nothing to work with. Between John the Baptist and James Oblias, figures whose historicity is beyond doubt, someone else stands. We have no precise historical testimony concerning Jesus outside Christian literature. Renan says in this connection: “One of the most astonishing peculiarities of this mysterious history is the absolute silence maintained about it by both the Jewish and the pagan sources contemporary with the event. The most penetrating critics regard even the few sentences the historian Flavius Josephus devotes to Jesus Christ as later Christian interpolations.” And in themselves these sentences teach us very little! “At this time,” says the Jewish historian, “there lived a certain Jesus, a wise man, if indeed he may be called a man, for he performed many incredible miracles and became a teacher of the friends of truth, so
Проповедь Иоанна была знаменательна. Он звал единомышленников покончить со старым миром, в обряде крещения водою, столь распространенном в Азии, смыть с себя старое греховное естество и начать жить ожиданием, т. е. в аскетическом отчуждении от земного, в трепетном уповании на скорое пришествие Мессии, который изменит лицо мира. Ессейская мораль, их до крайности доведенная ненависть к мирскому, к культуре, их экзальтированно-общинный дух — соединялись у Иоанна с фарисейским учением о преображении мира и плоти, о воскресении мертвых после появления в мире светоносного посланника Бога-Мессии. Все было готово для появления его. «Он здесь, он там», говорили друг другу. Следуя пророкам, скорее можно было ожидать Мессию, в виде бедного праведника и страдальца, чем как царя или вождя. Многие фанатики, пустынники и проповедники, огненным словом воспламеняя души этой измученной и экзальтированной толпы, часто спрашивали себя в глубине души: «Не я ли Он? Не мне ли предстоят страдания, реченные пророками, и последующее воскресение в образе грозного Судии?» Спрашивал себя об этом и Иоанн, спрашивали его и другие, но не слыша в себе чудотворящей силы, кто знает, с какою глухой скорбью, быть может, он ответил: «не я, он придет, безмерно достойнейший и сильнейший!» Кого-нибудь должно было признать Мессией. Совпадение фактов могло случиться легко. Это должен был быть бедный праведник, обладающий силою слова, даром исцеления больных (гипнотической силой влияния на истериков и невропатов, даруемой верою в себя), мужеством проповеди и самоотвержения, это должен был быть пророк, в сущности, немногим выше тех пророков агадистов, которых видели часто в Галилее — остальное дополнила бы легенда. Труднее, конечно, было осуществиться второй части предсказания: воскресению и второму пришествию. Кто бы ни считался признанным — во всяком случае он должен был поступать и учить так, чтобы «исполнилось реченное от пророков», а в дальнейшем легенда и догматическая мысль готовы были обрастить бриллиантовыми сталактитами всякий предмет, всякое лицо, какое ни попало бы в их глубины, затемняя окончательно первоначальные черты личности и придавая ей формы согласно своим исторически-определенным законам. Уже Кант в своем сочинении «Religion innerhalb der Grenzen der blossen Vernunft» говорит, что исторический Христос, в сущности, совершенно несуществен для религии, т. к. предметом нашей веры является не Он, а идеал истинно-богоугодного человека, заложенный в сверхчувственных глубинах нашего существа, который отражается символически в образе с небес спустившегося Сына Божия. Однако, мы не думаем, чтобы легенда работала на пустом месте. Между Иоанном Крестителем и Иаковом Облиамом, личностями несомненно историческими, стоит еще кто-то. Точных исторических свидетельств о Иисусе, вне христианской литературы, мы не имеем. Ренан говорит по этому поводу: «Одна из удивительнейших особенностей этой таинственной истории заключается в абсолютном молчании, которое хранят о ней, как еврейские, так и языческие современные событию источники. Наиболее проницательные критики считают позднейшими христианскими вставками даже те немногие фразы, которые посвящает Иисусу Христу историк Иосиф Флавий». А фразы эти научают нас и сами по себе очень немногому! «В это время, говорит еврейский историк, жил некто Иисус, человек мудрый, если только можно назвать его человеком, ибо он совершил много невероятных чудес и стал учителем друзей истины, так
that many Jews and Greeks joined him. He was the Christ. And when, upon the judgment of our most eminent men, he was crucified, those who loved him remained faithful to him. For he appeared to them again on the third day, as this and many other marvelous things concerning him had been foretold by the prophets.” If these lines really belong to Josephus, that means only that he hastily incorporated a current legend of the time into his history. Yet he describes the entire administrations of Herod and Pilate in the greatest detail. Philo of Alexandria speaks at length about the Essenes and tells us about Pilate, but says nothing about Jesus. Everything leads one to think that the first appearance of Jesus, that the actual Christ, passed almost unnoticed. But the legend that took possession of His name swiftly raised Him to heaven, to the right hand of the One God, where the whole world beheld Him. In view of the precariousness of the historical documents and the extreme contentiousness of all questions concerning the person of Christ, we prefer to leave his biography aside, referring the reader to the already extensive literature on this question available in translation. In any event, the prophecies exerted an extraordinarily powerful influence upon the evangelists' narrative, and perhaps upon the Gospel events themselves. We therefore consider it worthwhile to recall here the most striking prophecy of this kind: “All we like sheep went astray; each of us turned to his own way, and the Lord laid upon Him the sins of us all. He was tortured, but suffered willingly and did not open His mouth; like a sheep He was led to the slaughter, and as a lamb is silent before its shearer, so He did not open His mouth. He was taken from bonds and judgment; but who shall explain His generation? For He was cut off from the land of the living; for the transgressions of His people He suffered execution.[E2] His grave was assigned among evildoers, but He was buried with a rich man, because He had committed no sin, and there was no falsehood in His mouth. But it pleased the Lord to strike Him, and He delivered Him to torment; when His soul offers a sacrifice of propitiation, He shall see long-lived descendants, and the will of the Lord shall be successfully fulfilled by His hand. He shall look with satisfaction upon the labors of His soul; through knowledge of Him, He, the Righteous One, My Servant, shall justify many and bear their sins upon Himself. Therefore I shall give Him a portion among the great, and He shall divide the spoil with the strong, because He delivered His soul unto death and was numbered among evildoers, while He bore the sin of many upon Himself and became an intercessor for transgressors.” [Isa. 53:6–12] The Original Preaching There can be no doubt that the proclamation of the world's imminent end stood at the center of the original Christian teaching. All of life, morality and every value had to be revalued from a new point of view: the face of the world is passing away. [1 Cor. 7:31] What people call power, nobility, wealth and beauty will burn up on that day before the face of the wrathful deity. The proud will be brought low. Mighty nations and the nobility of the Jewish people will be condemned; the righteous will be rewarded. Here the concept of the righteous man coincides with that of the poor man. Harnack tries to refute the exaltation of poverty and the poor as the background of the Gospel, but in vain. According to the Gospel, Christ proclaimed not only the end of the world but also the overthrow of the proud and the exaltation of the poor and humiliated. The morality of the original preaching amounted to the
что многие евреи и эллины примкнули к нему. Он был Христос. И когда, по приговору наших знатнейших, он был распят, любившие его остались ему верны. Ибо он явился им вновь на третий день, как это и многое другое чудесное было предсказано о нем пророками». Если эти строки подлинно принадлежат Иосифу, то это значит лишь, что он наскоро включил в свою историю ходячую легенду того времени. Между тем все правление Ирода и Пилата описано им с величайшими подробностями. Филон Александрийский много говорит о ессеях, рассказывает о Пилате, но об Иисусе молчит. Все заставляет думать, что первое явление Иисуса, что реальный Христос прошел почти незамеченным, но овладевшая Его именем легенда быстро вознесла Его на небеса, одесную Единого Бога, где Его увидал весь мир. В виду шаткости исторических документов и крайней спорности всех вопросов, касающихся личности Христа, мы предпочитаем оставить в стороне его биографию, отослав читателя к богатой уже переводной литературе по этому вопросу. Во всяком случае пророчества сильнейшим образом влияли на повествование евангелистов, а может быть, и на самые евангельские события. Мы считаем поэтому не лишним напомнить здесь самое яркое пророчество этого рода: «Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу, — и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязаем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят; но род его кто изъяснит? Ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа своего претерпел казнь. Ему назначили гроб с злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его. Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его. На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез познание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих и грехи их на Себе понесет. Посему Я дам Ему часть между великими и с сильными будет делить добычу за то, что предал душу Свою на смерть и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем». Первоначальная проповедь. Не может быть сомнения в том, что в центре первоначального учения христианского стояло возвещение близкой кончины мира. Вся жизнь, мораль, все ценности должны были быть переоценены под новым углом зрения: лицо мира преходит. То, что называют могуществом, знатностью, богатством, красотою, сгорит в день оный перед лицом разгневанного божества. Гордые будут унижены. Могущественные народы и знать народа еврейского будут осуждены, праведники будут награждены. Понятие праведника совпадает при этом с понятием бедняка. Гарнак старается опровергнуть возвеличение нищеты и нищих, как фон евангелия, но тщетно. Христос по евангелию не только возвещал кончину мира, но и низвержение гордых и возвеличение бедных и униженных. Мораль первоначальной проповеди сводилась к идеализации
idealization of justice toward one's neighbors, of a sense of living solidarity among the poor, of meekness and hope in the power of “heavenly Justice,” joined to inexhaustible patience. It would be superfluous to demonstrate here, by following the texts, especially Luke, precisely this character of the Gospel, which earned it such hatred from Nietzsche. But Nietzsche, who called Renan a “Hanswurst in psychologicis,” himself lapses in his “Antichrist” into cloying idealization, endeavoring for some reason to lay the responsibility for the “slave morality” he detests upon the first generation of Christians and to portray Jesus as a kind of Buddhist poet, preaching a healing and comforting passivity for the sake of enjoying one's inner life. It is not difficult to recognize in Nietzsche's Christ the Christ of liberal theology, Harnack's Christ. There is not a shadow of historical reality in him. Nietzsche himself has shown himself a fantasist and inventor in psychologicis. In the Gospel we have the teaching of an adherent of “slave morality,” already proclaimed by the Old Testament tribunes of the rabble, the inspired nabi. The Gospel preacher had no means of escaping it. A beautiful feature of his preaching was his hatred not only of those proud of their wealth and nobility, but also of those proud of their legalistic righteousness. Here too the Jesus of the Gospel is a direct disciple of his great predecessors, who declared: “The sacrifice to God is a contrite spirit, a contrite heart.” [Ps. 51:17] Christ is the herald of the nearness of Judgment, the champion of poverty, the purifier of religion of its legalistic and ritual husk. And in all this, according to the Gospel, he stood upon the ground of the law: if not the laws of the Pharisees, then the law of the prophets. In the Gospel, Jesus is not without two other characteristics of the prophets: nationalism, that is, an exclusive and jealous love for his own people; and the heat of indignation, smoldering beneath the ashes of a patient meekness more enforced than voluntary. The first is acknowledged even by such an official professor of theology as Pfleiderer. Here is what he writes about Jesus's nationalism: “It is beyond doubt that, in Jesus's conception, the apocalyptic kingdom of God was intended for the Jewish people alone, and that Jesus considered himself sent only to the sheep of the house of Israel. The pagans are excluded from this kingdom, and the gifts of God may fall to them only as crumbs from the children's table fall to dogs. [cf. Matt. 15:24; Matt. 15:26–27] For Jesus, the kingdom of God is a nationally Jewish kingdom, filled with earthly blessedness. For the sacrifices God demands of the righteous in this vale, they will be rewarded a hundredfold with blessings of the most tangible kind.” [cf. Matt. 19:29] To cite the texts is unnecessary. Everyone knows them. Passion and impetuousness of temperament also break through in the Gospel. One senses that the preacher is obliged to restrain himself, entrusting his vengeance upon his enemies to God and the Day of Judgment. At the moments of decisive confrontation between Jesus, at the head of a crowd of Galilean pilgrims, and the nobility and Pharisees of Jerusalem, he was ready, as involuntary details of the Gospel narrative let us glimpse, for a decisive act. But apparently he was held back by his disciples' insufficient resolve and lack of preparation. A profound drama breathes from verses 36, 37 and 38 of chapter 22 of Luke, so incomprehensible to the ordinary reader. [cf. Luke 22:36–38] A tempest breathes from the ending of the parable of the talents: “Those enemies of mine who did not want me to reign over them,[E3] bring them here and slay them before me. And when he had said this, he went on ahead, ascending to Jerusalem.” [Luke 19:27–28] It would be interesting to reconstruct the true meaning of Jesus's final experiences as the Gospel depicts them. The texts just indicated seem to confirm Kautsky's hypothesis of the originally rebellious mood of Christianity. In our opinion, however, the extraordinarily dramatic final chapters of the Gospels depict instead, with
справедливости к ближним, чувства живой связи между бедными, кротости и упования на силу «Справедливости небесной», связанных с неистощимым терпением. Было бы излишне доказывать тут, следуя за текстами (особенно Луки) именно этот характер евангелия, снискавший ему такую ненависть со стороны Ницше. Но Ницше, назвавший Ренана «Hanswurst in psychologicis», сам в своем «Антихристе» впадает в слащавую идеализацию, стараясь почему-то взвалить ответственность за ненавистную ему «мораль рабов» на первое поколение христиан и изобразить Иисуса каким-то буддийским поэтом, проповедующим целебную и отрадную пассивность во имя наслаждения внутреннею жизнью. В Христе Ницше не трудно узнать Христа либерального богословия, Христа Гарнака. В нем нет ни тени историчности. Ницше сам показал себя фантазером и выдумщиком in psychologicis. Мы имеем в Евангелии учение адепта «морали рабов», провозглашенной еще ветхозаветными трибунами черни, вдохновенными Наби. От нее некуда было уйти евангельскому проповеднику. Красивой чертой его проповеди была ненависть, не только к гордым богатством своим и знатностью, но и к гордым своею законническою праведностью. И тут евангельский Иисус является прямым учеником великих предшественников, заявивших: «Жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно». Христос — провозглашатель близости Суда, сторонник бедности, очиститель религии от ее законнической и обрядовой шелухи. И во всем этом он по Евангелию стоял на почве закона, если не законов фарисеев, то закона пророков. Иисусу не чужды в Евангелии и две другие черты пророков: национализм, т. е. исключительная и ревнивая любовь к своему народу, и жар возмущения, тлеющий под золою больше вынужденной, чем добровольной терпеливой кротости. Первое признает и такой официальный профессор богословия, как Пфлейдерер. Вот что пишет он о национализме Иисуса: «Несомненно, что по мысли Иисуса апокалиптическое царство божие предназначалось для одного лишь еврейского народа, а самого себя Иисус считал посланным только к овцам дома Израилева. Язычники исключены из этого царства и дары Божии могут перепадать им лишь как крошки со стола детей — псам. Царство Божие для Иисуса есть национально еврейское царство, исполненное земного блаженства. За жертвы, которых требует в сей юдоли Бог от праведных, оные будут награждены сторицею всякими благами самого реального свойства». Приводить тексты излишне. Они всем известны. Прорывается в Евангелии также страстность и порывистость темперамента. Чувствуется, что проповедник вынужден сдерживать себя, возлагая свою месть против врагов своих на Бога и день Суда. В момент решительного столкновения Иисуса во главе толпы галилейских паломников со знатью и фарисеями Иерусалима, он был готов, как это сквозит из невольных черт евангельского повествования, на решительный акт. Но он, провидимому, был удержан недостаточной решимостью и неподготовленностью учеников. Глубокой драмой веет от столь непонятных для обычного читателя 36-го, 37-го и 38-го абзаца 22-й главы от Луки. Грозою веет от конца притчи о талантах: «Врагов моих, тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте передо мною. И, сказав это, он пошел далее, восходя к Иерусалиму». Представляется интересным восстановить истинный смысл последних переживаний Иисуса, как их рисует Евангелие. Только что указанные тексты как бы подтверждают гипотезу Каутского о первоначальном бунтарском настроении христианства, но по нашему мнению столь драматические последние главы Евангелий рисуют скорее с
considerable realism, a wavering between possibilities of action and pure mysticism. Naturally, everything that follows cannot simply be accepted as historical reality. Yet it is quite possible that the facts resembled this narrative; in any event, correctly interpreted, the account of Christ's ministry in Jerusalem is an important socio-psychological document. The wavering indicated above was, of course, explained by the fact that the ideal was so great, while the actual forces, “two swords,” were so insignificant that, willy-nilly, one had to put one's hope in “more than ten legions.” [cf. Matt. 26:53][E4] Possessed by his God, by his faith in himself, inflamed with hostility toward his enemies the Pharisees, sensing the danger of his position and his power over the crowds of Galileans carried away by him, the Jesus of the Gospel asks himself more and more often whether it is his destiny to play the decisive role in the history of the world. His relatives do not believe in his prophetic mission. They have harshly rejected him. Many times he asks Peter: “Who do people think I am? Who do you think I am?” [cf. Matt. 16:13–20] And when Peter answers him, “You are the Messiah!” [cf. Matt. 16:13–20] Jesus is full of joy. Now he hints at this to his disciples, now he tells them outright, forbidding them, however, to spread the news for the time being. [cf. Matt. 16:13–20] His heart expands whenever someone cries out to him: “Son of David!” [cf. Zech 9:9; Matt. 21:1–11] According to the Gospel, subsequent events unfolded as follows. The inner drama grew: the drama of doubt and surges of self-confidence in the heart of the preacher and miracle-worker already famous in the small, simple-hearted province of Galilee. Those close to him said: “Go to Jerusalem.” Clearly, he had to test his powers and the decrees of providence in Jerusalem, but the teacher was also aware of the danger of a direct confrontation with the priests, scribes and Pharisees. Having resolved to come to Jerusalem for Passover, he seems ready to become the leader of the enormous crowd of Galilean pilgrims, almost all his supporters, who had poured into Jerusalem for the festival. The drama grew. And through the convergence of great socio-economic and socio-psychological forces, this drama in a corner of Asia, this collision of the last nabi with the official church of a little people, was destined to become one of the greatest tragedies in world history. This little people had such a passionate need for salvation and a savior; it had awaited him for centuries and created for itself his image as a martyr for the common people's truth, who was to triumph through his very death. But behind this small, passionate, painfully religious people stood the proletariat of the entire Roman imperial world. The poor of the Jordan valley, with the eyes of sufferers, of the desperate who believed in their despair, with eyes thirsting for a miracle, watched every new Nazarite: was this the one? And it seemed to them that they had found him in Jesus of Nazareth.[E5] Christianity is like the effect of a spark thrown into dry gunpowder. The result is so tremendous that afterward one involuntarily exaggerates the significance of the spark itself, taking it and its force as the real cause of the explosion, whereas it served merely as an external impulse; the cause lay in the enormous chemical energy concealed in the material. Jesus went to Jerusalem surrounded by the hopes of his people, which were destined to become the faith of the advanced races of humanity. He went full of inner turmoil, full of hopes and doubts. Following the indication of the prophets, Jesus procured a donkey for his triumphal entry into Jerusalem. [cf. Zech 9:9; Matt. 21:1–11] Everything must be fulfilled according to Scripture; but does Scripture not speak of torments and death? So be it. With noisy enthusiasm the Galileans welcomed their prophet. The poor, who had little affection for the Temple aristocracy, set a new luminary against it. “This is John,” [cf. Matt. 16:13–20] said some, confusing him with the one who had only recently
достаточным реализмом колебание между активными возможностями и чистой мистикой. Само собою, все последующее не может быть просто принято за историческую действительность, однако, весьма возможно, что факты были подобны этому повествованию; во всяком же случае правильно интерпретированная повесть о служении Христа в Иерусалиме является важным социально-психологическим документом. Вышеуказанное колебание объяснялось конечно тем, что идеал был так велик, а реальные силы (эти «два меча») так ничтожны, что волей-неволей приходилось уповать на «более, чем десять легионов». Одержимый своим Богом, своею верою в себя, раскаленный враждой к своим недругам фарисеям, чувствующий опасность своего положения и власть свою над толпами увлеченных им галилеян, евангельский Иисус все чаще спрашивает себя, не ему-ли суждено сыграть решительную роль в истории мира. Его родные не верят в его пророческую миссию. Они сурово отвергли его. Много раз спрашивает он у Петра: «за кого считают меня? За кого ты меня считаешь?» И когда Петр отвечал ему: «ты — Мессия!» — Иисус полон радости. Он то намекает на это своим ученикам, то прямо говорит им об этом, запрещая, однако, до поры, до времени разглашать весть. Сердце его расширяется, когда кто-либо кричал ему: «Сын Давидов!» Дальнейшие события по Евангелию шли так: Внутренняя драма росла. Драма сомнения и порывов самоуверенности в сердце знаменитого уже в маленькой простодушной провинции Галилее проповедника и чудотворца. Близкие его говорили: «иди в Иерусалим». Очевидно надо было проверить свои силы и предначертания провидения в Иерусалиме, но учитель сознавал и опасность непосредственного столкновения со священниками, книжниками и фарисеями. Решившись прийти в Иерусалим на Пасху, он как-бы готов стать вождем огромной толпы галилейских паломников, почти сплошь его сторонников, нахлынувших в Иерусалим по поводу праздника. Драма росла. И по истечении великих социально-экономических и социально-психологических сил эта драма в уголке Азии, это столкновение последнего наби с официальною церковью маленького народца — должна была стать одной из величайших трагедий мировой истории. Этот маленький народ так страстно нуждался в спасении и спасителе, веками ждал его и создал себе его образ, как мученика за простонародную правду, который должен победить самою смертью своею. Но за маленьким страстным, мучительно религиозным народцем стоял пролетариат всего римско-имперского мира. Бедняки долины Иордана очами страждущих, отчаянных и в отчаянии верующих, очами, жаждущими чуда, следили за каждым новым назареем: не этот-ли?[E5] И им казалось, что они нашли его в Иисусе из Назарета. Христианство подобно эффекту взрыва сухого пороха от брошенной в него искры. Результат так громаден, что потом невольно преувеличивают значительность самой искры, принимая ее и ее силы за реальную причину взрыва, между тем как она послужила лишь внешним толчком, причина-же крылась в огромной химической энергии, скрытой в материале. Иисус шел в Иерусалим, окруженный надеждами своего народа, которым суждено было стать верою передовых рас человечества, он шел полный внутреннего смятения, полный надежд и сомнений. Следуя указанию пророков, Иисус раздобыл осла для своего торжественного въезда в Иерусалим. Все должно исполняться по писанию; но не говорит-ли писание о муках и смерти? — Да будет. Галилеяне с шумным восторгом приветствовали своего пророка. Бедняки, недолюбливавшие храмовую аристократию, противопоставляли ей новое светило. «Это Иоанн» — говорили одни, смешивая его с недавно еще
made such a stir as a preacher. The Galileans replied: “This is a prophet like Elijah; his miracles are great. Perhaps this is the Messiah.” [cf. Matt. 16:13–20] The enthusiasm of the people alternated with disputations with the Pharisees, clashes in the Temple that sometimes reached the point of outright fighting between Jesus's zealots and the Temple adherents, the expulsion of the traders, [cf. Matt. 21:12–17; Matt. 21:23–27; Matt. 21:46; Matt. 26:5] and predictions of coming calamities for Jerusalem. The Pharisees and priests were extremely alarmed. “By what right do you act in this way? Who authorized you to do this?” [cf. Matt. 21:12–17; Matt. 21:23–27; Matt. 21:46; Matt. 26:5] they asked Jesus. But Jesus answered with passionate attacks: painted tombs full of bones and decay, [cf. Matt. 23:27; Matt. 23:33; Mark 12:40] serpents, brood of vipers, [cf. Matt. 23:27; Matt. 23:33; Mark 12:40] devourers of widows, [cf. Matt. 23:27; Matt. 23:33; Mark 12:40] these were Jesus's customary expressions when addressing the Pharisees. Hostility toward Jesus and fear of him grew. Yet by day the people surrounded the spokesman of their moods and ideals in a tight ring, and to arrest him would have meant provoking a rebellion; at night Jesus concealed himself, going out of Jerusalem. [cf. Matt. 21:12–17; Matt. 21:23–27; Matt. 21:46; Matt. 26:5] The situation seemed favorable. Jesus understood his enemies' fears and felt the strength of his influence. His confidence grew. Jesus now openly expressed his profound faith in the mystical mission given to him by God: “I and my Father are one; what I do, my Father does.” [cf. John 10:30–33] Some were struck by this dizzying thought, particularly strange, but all the more attractive, to a Jew, whereas in the pagan world figures like Apollonius of Tyana, and earlier Empedocles and Pythagoras, were not uncommon. But not only his enemies; the enormous majority of his supporters, especially those who knew Jesus's origins and family, considered this an unheard-of audacity. Messiah, prophet, leader: yes, all that was profoundly Jewish. A demigod, perhaps even God: that was inadmissible. Apparently even the crowd of Galileans, who enthusiastically listened to their own prophet, their Nazarene Messiah, began to reproach Jesus, seeing degradation and madness in his claims to divinity. And, as happens with a volatile Eastern crowd, the higher their love had risen, the deeper their indignation: “I have performed many good works before your eyes; for which of them do you wish to stone me?” [cf. John 10:30–33] “We do not wish to stone you for your good works, but for blasphemous words: for you are a man, yet make yourself God.” [cf. John 10:30–33] It was precisely the daring of this claim, mad in Jewish eyes and altogether un-Jewish, that made Jesus the son of Joseph unacceptable to the majority of Palestine's population, yet accorded perfectly with the mystical mood of the pagan world at that time. The very thing for which the Galilean pilgrims were ready to stone him won him Saul's fiery soul. But at first Jesus's popularity was destroyed. Days of sorrow and anguish followed, sometimes reaching despair. Yet Jesus did not retreat. As the Gospel relates, he insisted upon his divine calling and his divine nature. Who, then, sustained the Galilean during the terrible mockery, torture and shameful execution? How could the teacher not only endure all the torments with dignity, as all Nazarites and Zealots did, but also avoid shaking the still-precarious faith in his divinity that he had implanted in the minds of his nearest disciples? He was sustained by the poetry of the people's sorrow, which had poured in a wave of eloquence from beneath Deutero-Isaiah's reed pen. A suffering Messiah was not alien or impossible to the Jews. Asia and Hellas, and Rome after them, had already created the image of a suffering God; they could meet the Jews halfway, the Jews who had created the image of a redeeming Messiah, crushed, annihilated, crucified. “The Messiah, the hope of the world, will be a righteous man and a sufferer,” taught the prophets of Israel. “And he will be God!” replied Asian religious consciousness. And before the horror of Jesus's suffering stood
гремевшим проповедником. Галилеяне отвечали: «Это пророк, подобный Илии, чудеса его велики, — быть может это Мессия». Восторги народа сменялись диспутами с фарисеями, столкновениями в храме, доходившими иногда до прямой драки между ревнителями Иисуса и храмовниками (изгнание торжников); предсказаниями Иерусалиму грядущих бед. Фарисеи и священники были крайне встревожены. «По какому праву поступаешь ты так? Кто уполномочил тебя на это?» — спрашивали они Иисуса. Но Иисус отвечал им страстными нападками: Крашеные гробы, полные костей и тлена, змеи, порождения ехидны, пожиратели вдов, — вот обычные выражения Иисуса в его обращении к фарисеям. Озлобление и страх перед Иисусом росли. Но днем народ тесным кольцом окружал выразителя своих настроений и идеалов, и арестовать его — значило вызвать мятеж, ночью-же Иисус скрывался, выходя вон из Иерусалима. Положение казалось благоприятным. Иисус понимал страх своих врагов, чувствовал силу своего влияния. Уверенность росла в нем. Свою глубокую веру в мистическую миссию, данную ему Богом, Иисус выражает теперь открыто: «Я и отец мой едино; что творю я, то творит отец мой». Одних поражала эта головокружительная мысль, особенно странная, но тем более притягательная для еврея, тогда как в мире языческом фигуры, подобные Аполлонию Тианскому, а раньше Эмпедоклу и Пифагору, были нередки. Но не только враги, а и громадное большинство сторонников, особенно знавших происхождение и семью Иисуса, считали это неслыханной дерзостью. Мессия, пророк, вождь — да, все это было глубоко еврейским. Полубог, может быть даже Бог, это было недопустимо. Провидимому, даже толпа Галилеян, восторженно слушавших своего родного пророка, своего Назаретского Мессию, стала упрекать Иисуса, видя падение и безумие в его претензиях на божественность. И как бывает с подвижной восточной толпой, чем выше была их любовь, тем глубже было их негодование: «Много добрых дел сотворил я перед очами вашими, за которые из них хотите побить меня камнями?» — «Не за добрые дела твои хотим мы побить тебя камнями, а за богохульные речи: ибо ты человек, а делаешь себя Богом». Именно безумное в глазах евреев, совершенно не еврейское мужество этого посягательства сделало Иисуса — сына Иосифа неприемлемым для большинства населения Палестины, но вполне отвечало мистическому настроению тогдашнего языческого мира. То, за что готовы были побить его камнями галилейские паломники, покорило ему пламенную душу Савла. Но сначала популярность Иисуса была уничтожена. Наступали дни печали, тоски, доходившей иногда до отчаяния. Но Иисус не отступал. Он настаивал, как повествует Евангелие, на своем божественном призвании и божественной своей сущности. Кто-же поддержал Галилеянина во время ужасных надругательств, пыток, позорной казни? Как мог учитель не только с достоинством перенести все муки (это делали все назареи и зелоты), но не поколебать в умах ближайших учеников вложенной туда еще шаткой веры в его божественность? Его поддерживала поэзия скорби народной, излившаяся волной красноречия из-под трости Второисайи. Мессия-страдалец — это не было чуждо, не было невозможно для евреев. Азия и Эллада, а за ними Рим уже создали образ страдающего Бога, они могли пойти на встречу Иудеям, создавшим образ Мессии искупителя, раздавленного, уничтоженного, распятого. «Мессия, надежда мира, будет праведником и страдальцем» — учили пророки Израиля. «И это будет Бог!» — отвечала азиатская религиозность. И перед ужасом страдания Иисуса стояли
many people, with a question in their voices: “Is Scripture not being fulfilled in him?” It came to pass that one of the many Nazarites who dreamed of a messianic calling said the great words of himself: “I am the Messiah; I am God!” [cf. John 10:30–33] True, he had been destroyed by the powers of this world. But the prophets had foreseen this. He must rise again and come in new glory. People waited for this in anguish. For centuries they awaited the Second Coming, which was to be visible from end to end of the universe. The resurrection, however, did not keep them waiting. The little community's desire was so acute and burning; the age was so receptive and credulous! A few hallucinations or dreams were enough to turn hope into certainty. Faith was born in the risen Christ, coming upon the clouds to judge the living and the dead. Let us sum up: if Jesus had not existed, legend would have created him. It is more probable, however, that the facts naturally took a step toward legend, which summoned the facts, prepared them through universal expectation, and created the atmosphere. Legend and reality collaborated. Legend played a greater role than reality. And is legend not the most real reality of all? For it is the tenacious, mighty offspring of its time and conditions, the cry of the masses' aching heart! The imagination of the masses actually made Jesus a teacher, a herald of the nearness of the Kingdom of God, a leader of the poor and unlearned. It actually led him to the heights of breathtaking self-exaltation and destruction, and then, through imagination alone, it made him an expiatory sacrifice in the eyes of the Lord, a great Angel, the Son of God, the Logos, God, the focus of all the dreams and hopes of a long succession of peoples and generations, of great minds and hearts. And … the creative activity of the people was ultimately forging a weapon against itself. The Ebionites At the site of Jesus's ministry, in Jerusalem itself, a central Christian community took shape, whose teaching was naturally closest to that of Jesus. The community numbered quite a few Nazarites and Pharisees in its ranks. It held firmly to Jewish national consciousness and the national law. The Christians strove to be more righteous than the most righteous, [cf. Matt. 5:18] and, in accordance with the master's teaching, did not wish to violate a single jot of the law. [cf. Matt. 5:18] The Christians adopted an ascetic, mendicant form of Essene communism not based on labor. And this is perfectly understandable. All these people were poor, finding comfort in close fellowship and scraping by on offerings and donations, rewarding the donors in return with their prayers, which reached God. Anyone who wished to save his soul had to enter the order of the “poor of Jerusalem” and share all his property with the community. They had to scrape by somehow. No one thought of organizing labor, since the world was to pass away in the very near future. “The moral life of the first Christians,” says Pfleiderer, “was under the influence of the idea of the world's end … What was the point of seeking to improve the social order when everything was soon to be destroyed? The only duty was, through meekness and love, to alleviate one's neighbor's immediate suffering. And in this respect the Christians did so much that they aroused the pagans' astonishment.” A spirit of peace, love and intense, joyful expectation reigned in the community. Its reverse side was a burning, vengeful hatred of the mighty of this world, always restrained, not daring, in accordance with the principles of meekness, to manifest itself in acts of violence, yet anticipating with delight the shame and torment of their enemies when the “Mighty One” should come. Proud of their righteousness, the Jerusalem poor, or Ebionites, were also proud of their fasts and prayers. They
многие с вопросом в голосе: «Не исполняется-ли на нем Писание?» Свершилось, что один из многих назареев, мечтавших о мессианическом призвании, сказал о себе великое слово: «Я — Мессия, Я — Бог!» Правда он был уничтожен силами мира сего. Но пророки это предвидели. Он должен воскреснуть и прийти с новою славой. Этого мучительно ждали. Веками ждали второго пришествия, которое должно было быть видно от края и до края вселенной. Воскресенье-же не заставило себя ждать. Желание маленькой общины было так остро и жгуче, время было так податливо и легковерно! Довольно было несколько галлюцинаций или снов, чтобы надежда превратилась в уверенность. Родилась вера в Христа воскресшего, грядущего на облаках судить живых и мертвых. Резюмируем: если-бы Иисуса не было, то легенда создала-бы его. Более вероятно, однако, что факты естественно сделали шаг навстречу легенде, которая призывала факты, подготовляла их всеобщим ожиданием, создавала атмосферу. Легенда и действительность сотрудничали. Легенда играла большую роль, чем действительность. И разве легенда не самая действительная действительность? Ведь это живучее, великое порождение времени и условий, крик наболевшего сердца масс! Воображение масс сделало Иисуса реально учителем, провозвестником близости Царства Божия, вождем бедных и неученых, она реально повела его к высотам захватывающего самовозвеличивания и гибели, и дальше, уже чисто фантастически она сделала его искупительной жертвой в глазах Господа, великим Ангелом, Сыном Божиим, Логосом, Богом, средоточием всех мечтаний и упований длинной вереницы народов и поколений, великих умов и сердец. И… народное творчество выковывало в конце концов оружие против себя. Эбиониты. На месте служения Иисуса в самом Иерусалиме образовалась центральная христианская община, учение которой было разумеется наиболее близко к учению Иисуса. Община насчитывала в своих рядах немало назареев и фарисеев, она крепко держалась за национальное еврейское самосознание и национальный закон. Христиане старались быть праведнее праведнейших, и, согласно учению учителя, не хотели нарушить ни иоты закона. Ессейский коммунизм, аскетического, нищенского, не трудового типа был воспринят христианами. И это совершенно понятно. Все это была беднота, находившая утешение в близком общении и перебивавшаяся на приношения и жертвы, вознаграждая за то жертвователей своими доходчивыми до Бога молитвами. Кто хотел спасения души, должен был вступить в орден «бедных Иерусалима» и поделиться с общиной всем своим имуществом. Надо было перебиться как-нибудь. О трудовой организации никто не думал, так как свет должен был прейти в самом скором времени. «Моральная жизнь первых христиан, говорит Пфлейдерер, находилась под влиянием идеи кончины мира… К чему было стремиться усовершенствовать общественный строй, когда все подлежало близкому разрушению. Обязанностью было лишь кротостью и любовью облегчить ближнему непосредственное страдание. И в этом отношении христиане делали так много, что вызывали изумление язычников». Дух мира, любви и напряженного радостного ожидания царил в общине. Обратной стороной его была жгучая мстительная ненависть к сильным мира, всегда сдержанная, не смевшая, согласно принципам кротости, проявиться в актах насилия, но с восторгом предвкушавшая позор и мучение врагов, когда придет «Сильный». Гордясь своею праведностью, Иерусалимские бедные, или эбиониты, гордились и своими постами и молитвами. Они
surpassed the Pharisees themselves, while concealing and embellishing their ritual merits with their modesty and rejecting in ritual everything in which wealth in gold, rather than readiness to serve God, played a part. At the head of this stern and joyful, loving and hate-filled, revolutionary and conservatively legalistic, profoundly Jewish sect stood neither Peter, the good and irresolute man whom the authentic documents, the Epistles of St. Paul, portray to us, nor the loving John, inclined to mystical ecstasies, but Jesus's brother, James. Renan gives the following characterization of this man, extraordinary in his own way: “James the Just, or the ‘Image of the Lord,’ was the most exact observer of the law. According to certain traditions, he was an ascetic who practiced all the abstinences of the Nazarites: a virgin, abstaining absolutely from drink, eating no meat, never cutting his hair, and so forth. He always went about dirty, barefoot and in sackcloth.” Here Renan points to a profound difference between the ways of life of Jesus and James. It is doubtful whether the difference was so profound. Even if one takes into account Jesus's answers to John's delegation, one must remember that Jesus limits the period of relative joy in life affirmed there to the duration of his own stay upon the earth. [cf. Matt. 9:14–15] “Asceticism was becoming increasingly fashionable among the proselytes and prevailed in the young church,” says Renan. “James never left the Temple. Long prayers had formed calluses on his knees like those of a camel. Everyone believed that, like Jeremiah, he lamented and prayed away the sins of the people, thereby averting the calamities threatening them. He needed only to raise his hands to heaven to perform miracles. He was called ‘Oblias,’ the shield of the people, for he alone held back the wrath of God. Non-Christian Jews respected him no less than the Christians did. Such was the leader of the first Christian church.” The Christian spirit was eminently capable of combining and entering into a complex synthesis with the religious aspirations of the Near Eastern and Helleno-Roman worlds. Yet, contained as though in a closed vessel within Jewish observance of the law, it was firmly fenced off from its neighbors. Christianity still had a long evolution ahead of it, from Ebionitism to its modern philosophical forms. Not only the orthodox theologians but Renan as well were very eager to view the “poor of Jerusalem” as people unworthy of Christ, who had failed to understand him. But even among the theologians, the most penetrating and scientifically minded impartially note the nationalist and legalistic features inherent in the Gospel preaching: that is, even in the teaching of Christ as refracted through the prism of the Hellenic elements of the first-century church. Thus Pfleiderer admits: “The new religion, the religion of divine-humanity in the author's view, still had the form of a seed in Jesus, shining through his piety, his living faith and his love for human beings; but it was wrapped in the garments of the Jewish messianic idea and enclosed within the boundaries of Jewish nationality. The universal religion of the spirit was only later to attain full consciousness of its distinctive nature, and for this purpose had to break the shell of the Jewish-Christian beliefs of the first community.” Pfleiderer sees the history of Christianity, on the whole, as a fairly straightforward development of the “religion of divine-humanity,” the “pure religion of the spirit”: that is, what we call liberal Christianity. Of course, with the expansion of the Christian community at first, and the progress of thought later, Christianity was bound to improve, at least in its internal logic and coherence, and also in its adaptation to a wider milieu and the demands of scientifically developed thought. Yet the history of Christianity is, to an incomparably greater degree, the complex and tortuous resultant of the class struggle. At the stage at which we are observing Christianity
превзошли самих фарисеев, прикрывая, однако, и подкрашивая свои обрядовые заслуги своею скромностью и отвергая в обрядах все то, в чем играло роль богатство золотом, а не готовностью служить Богу. Во главе этой суровой и радостной, любвеобильной и ненавистнической, революционной и консервативно-законнической, глубоко еврейской секты стоял не Петр, этот добрый и нерешительный человек, каким рисуют нам его подлинные документы (Послания Св. Павла), не любящий и склонный к мистическим экстазам Иоанн, а брат Иисуса — Иаков. Ренан дает такую характеристику этого необыкновенного в своем роде человека: «Иаков» праведный или «Образ Господень» был самым точным блюстителем закона; согласно некоторым традициям, он был аскетом, практиковавшим все воздержания назареев; девственный, абсолютно не пьющий, не употребляющий мяса, не обрезывающий волос и т. п. — он всегда ходил грязный, босой и в рубище». Тут Ренан указывает на глубокую разницу между образом жизни Иисуса и Иакова. Вряд-ли эта разница так глубока. Если даже считаться с ответами Иисуса посольству Иоанна, то надо помнить, что время утверждаемой там относительной радости жизни Иисус ограничивает сроком пребывания своего на земле. «Аскетизм становился все более модным среди прозелитов и господствовал в юной церкви», говорит Ренан: «Иаков никогда не выходил из храма. На коленах его от долгих молитв образовались мозоли, как у верблюда. Все верили, что он, подобно Иеремии, оплакивает и замаливает грехи народа, отстраняя таким образом грозящие ему беды. Достаточно было ему поднять руки к небу, чтоб совершать чудеса. Его прозвали «Облиам» — щит народа, ибо он один сдерживал гнев Божий. Евреи-нехристиане уважали его не менее христиан. Таков был вождь первой христианской церкви». Дух христианский был в высшей степени способен к соединению и сложному синтезу с религиозными чаяниями передне-азиатского эллино-римского миров, но содержась, как в замкнутом сосуде, в еврейской законности он был прочно отгорожен от соседей. Христианству предстояла еще длинная эволюция от эбионитизма до современных его философских форм. Не только ортодоксальным богословам, но и Ренану, хотелось очень смотреть на «иерусалимских бедных», как на людей недостойных Христа, не понявших его. Но даже среди богословов, наиболее проницательные и научно мыслящие беспристрастно отмечают националистические и законнические черты, присущие евангельским проповедям, т. е. даже учению Христа, преломившемуся сквозь призму эллинских элементов церкви первого века. Так Пфлейдерер признается: «Новая религия (религия богочеловечества по мнению автора) в Иисусе имела еще вид семени, просвечивая в его благочестии, его живой вере и любви к людям: но она была закутана в одежды иудейской мессианической идеи и замкнута, в границах еврейской национальности. Общая религия духа должна была лишь позднее достигнуть полного сознания своей особенности и для этого должна была разбить скорлупу еврейско-христианских верований первой общины». Пфлейдереру история христианства представляется в общем довольно прямолинейным развитием «религии богочеловечества» — «чистой религии духа», т. е. того, что мы называем либеральным христианством. Конечно с расширением общины христиан сначала, с прогрессом мысли потом, оно должно было совершенствоваться по крайней мере в смысле внутренней логичности и согласованности, а также и приспособленности к более широкой среде и требованиям научно-развитой мысли. Однако история христианства в несравненно-большей степени представляет собою сложную и извилистую равнодействующую классовой борьбы. На той стадии, на которой мы наблюдаем христианство
at present, it is the ideology of the tormented poor of Jerusalem and of Jewry in general. These poor found psychological consolation in the rejection of the evil “world,” in anticipating its imminent destruction and their own imminent triumph, and in faith in the divinely revolutionary mission of the teacher recently and shamefully crucified, who had suffered and endured like their whole community and become its ideal representative; who, according to their common belief, had risen again and was preparing in heaven the dread march of his tens of legions of angels [cf. Matt. 26:53][E4] against their proud oppressors. They found a satisfactory organization for themselves in fraternities of beggars, living together on whatever God sent. The proletariat of the world suffered and searched. It had to discover the healing elixir produced by the collective creative activity of entire generations of Jewish sufferers. But for this to happen, the elixir had to lose its specific peculiarities. And this was accomplished by the intermediary between Jerusalem and Antioch and apostle of Macedonia and Hellas, Saul-Paul, not without powerful assistance from the intermediary between Jerusalem and Alexandria, Apollos. “The memory of Christ Jesus,” says Schultz, “would very soon have been effaced if, after his death, a highly learned Pharisee had not independently become his apostle and made him a new deity of the Greco-Roman world, devoting his learning and inexhaustible energy to this work.” Let us note that Paul's learning was rather limited and that, upon becoming acquainted with Hellenic thought, he ruefully contrasted his own “foolishness” with its “wisdom.” His energy, of course, must be given its full due. But he too, like Jesus, although perhaps displaying more vigorous and conspicuous activity, was essentially an instrument of the collective soul of the world's proletariat: a natural link that necessarily had to arise between the preparatory religious consciousness of Asia Minor and the Christian treasure of the “poor of Jerusalem.”
сейчас, — оно есть идеология замученной бедноты Иерусалима и еврейства вообще. Эта беднота нашла психологическое утешение для себя в отрицании злого «мира», в предвкушении его близкого разрушения и своего близкого торжества, в вере в божественно-революционную миссию недавно позорно распятого учителя, страдавшего и терпевшего, подобно всей их общине, ставшего ее идеальным представителем, по общей вере воскресшего и готовящего на небе грозный поход своих десятков легионов ангелов против гордых угнетателей. Они нашли для себя удовлетворительную организацию в братствах нищих, живущих сообща, чем Бог послал. Пролетариат мира страдал и искал. Он должен был найти целебный элексир, выработанный коллективным творчеством целых поколений еврейских страдальцев. Но для этого элексир должен был потерять свои специфические особенности. И это совершил посредник между Иерусалимом и Антиохией и апостол Македонии и Эллады — Савл-Павел, не без мощной помощи посредника между Иерусалимом и Александрией — Аполлоса. «Память о Христе Иисусе, говорит Шульц, очень скоро изгладилась-бы, если-бы по его смерти высоко учёный фарисей не сделался самостоятельно его апостолом и не сделал-бы его новым божеством греко-римского мира, отдав этому делу свою ученость и свою неисчерпаемую энергию». Заметим, что ученость Павла была довольно ограничена и, познакомившись с эллинской мыслью, он с горестью противопоставлял свое «юродство» ее «мудрости». Энергии его, конечно, надо отдать полную справедливость. Но и он, как и Иисус, хотя быть может проявлял более энергичную и яркую деятельность, был в сущности орудием коллективной души мирового пролетариата, естественным и необходимо долженствовавшим возникнуть звеном между подготовительной религиозностью Малой Азии и христианским сокровищем «Иерусалимских бедных».