Engels, of course, like Marx, does not believe in Plekhanov’s truth given once and for all; of materialism he said:
Энгельс, конечно, как и Маркс, не верит в плехановскую, раз навсегда данную истину; о материализме он говорил:
> ‘It has to assume a new form with every new great discovery that marks an epoch in natural science.’
«Ему приходится принимать новый вид с каждым новым великим открытием, составляющим эпоху в естествознании».
Nevertheless, in Engels one may perhaps discern a somewhat exaggerated valuation of the findings of precisely present-day natural science as unshakably exact.
Тем не менее у Энгельса, быть может, можно отметить некоторое преувеличение оценки данных именно нынешнего естествознания, как незыблемо точные.
Speaking of Hegel’s philosophy, Engels writes:
Говоря о философии Гегеля, Энгельс пишет:
> ‘We have no need to consider here how far this worldview accords with the present state of the natural sciences, which predict a possible end for the earth itself and a certain end to its habitability, thereby saying that human history will have not only an ascending but also a descending branch. In any case, we are still very far from the turning point beyond which the downward movement of social history will begin, and we cannot reproach Hegelian philosophy for failing to concern itself with a question that the natural science of its time had not placed on the agenda.’
«Нам нет надобности рассматривать здесь, насколько это миросозерцание соответствует нынешнему состоянию естественных наук, которые самой земле предсказывают возможный, а ее обитаемости несомненный конец и тем самым говорят, что у человеческой истории будет не только восходящая, но и нисходящая ветвь. Мы находимся во всяком случае еще очень далеко от той поворотной точки, за которой начнется движение общественной истории сверху вниз, и мы не можем упрекать гегелевскую философию в том, что она не занималась вопросом, не поставленным на очередь современным ей естествознанием».
But can we not level this reproach at Engels’s philosophy? Apparently Engels accepted the ‘breaking of consciousness on the wheel’, that is, the dogma of the fated alternation of ascending and descending branches, of reason’s being nailed to evolution’s iron wheel. Thus he considers it to Fourier’s credit that he
Но не можем ли мы в этом упрекнуть философию Энгельса? По-видимому «колесование сознания», т. е. догмат о фатальном чередовании восходящих и нисходящих ветвей, о пригвожденности разума к железному коловращению эволюции, признавался Энгельсом. Так он считает заслугой Фурье, что тот
> ‘just as Kant introduced into natural science the idea of the earth’s future destruction, introduced into the historical worldview the idea of humanity’s future destruction.’
«подобно тому, как Кант ввел в естествознание идею о будущей гибели земли, ввел в историческое мировоззрение идею о будущей гибели человечества».
In the face of such a prospect, our only consolation can be the fact that we are far from the sorrowful turning of the sun toward a cosmic winter. We shall not, however, be able to prevent it. Necessity thus seems, according to Engels, to remain forever man’s sovereign, and this somewhat weakens the magnificent, purely Marxian music of the future that Engels gave us in the famous ninth chapter of his Anti-Dühring.
Утешением, ввиду такой перспективы, может служить лишь тот факт, что мы находимся далеко от печального солнцеворота на мировую зиму. Предотвратить его, однако, мы не будем в состоянии. Необходимость таким образом как будто навсегда останется, но Энгельсу, царицей человека, и это несколько ослабляет ту великолепную, чисто марксовскую музыку будущего, которой подарил нас Энгельс в знаменитой девятой главе своего Антидюринга.
Before inviting the reader to recall with us these splendid pages, full of hope for the species, joy in the future, and deep historical feeling, we shall conclude our comparison of Marx with Engels.
Прежде чем предложить читателю вспомнить вместе с нами эти прекрасные страницы, полные видовой надежды, радости грядущим и глубокого исторического чувства, мы покончим наше сопоставление Маркса Энгельсу.
Marx often speaks of the generally ascending branch of human history, which is, of course, not contradicted by temporary declines. That is why we regard Engels’s music of the future as brilliant variations on a Marxian theme. But nowhere does Marx speak of a fated descending branch. No one, of course, is entitled to deny the possibility of the collapse of all humanity’s work of cultural construction and all the rudiments of the order we are building; but we are no more entitled to regard this collapse as inevitable. This is a question of the struggle between rational life and irrational elemental forces. Can we set limits to man’s growing power? The world is not finished; it is not a machine wound up once and for all. Science has a great interest in formulating immutable laws and extending the principle of determinism everywhere; nevertheless, natural scientists too understand with increasing clarity that their laws evolve in a double sense: first, through their displacement within science by more perfect formulas, and second, through changes in nature itself.
Маркс часто говорит об общей восходящей ветви человеческой истории, чему, конечно, не противоречат временные падения. Поэтому-то энгельсовскую музыку будущего мы считаем блестящими вариациями на марксовскую тему. Но Маркс нигде не говорит о фатальной ветви нисходящей. Отрицать возможность крушения всего человеческого культуростроительства и всех начал конструируемого нами порядка – никто, конечно, не в праве, но не больше прав у нас считать это крушение неизбежным. Это вопрос борьбы разумной жизни и неразумных стихий. Можем ли мы указать пределы растущей силе человека? Мир не готов, он не раз навсегда заведенная машина. Наука в высокой мере заинтересована в формулировании незыблемых законов и в проведении повсюду принципа детерминизма, однако и натуралисты все более ясно понимают, что законы их эволюционируют вдвойне, во-первых, благодаря вытеснению их в науке формулами более совершенными, во-вторых, благодаря изменениям в самой природе.
A prediction about the future always rests on the theory of probability. And instead of submissively bowing one’s head in advance before the inevitable end, thereby depriving developing culture of prospects that, though perhaps too grand for timid minds, are fully legitimate in the light of hope, the Marxist must say:
Предсказание о будущем всегда покоится на теории вероятности. И вместо того, чтобы заранее покорно склонять голову перед неизбежным концом и тем: самым лишать развертывающуюся культуру ее, хотя и слишком грандиозных, быть может, для робких умов, но вполне законных в свете надежды перспектив, – марксист должен говорить:
> ‘We must constantly develop our social and technical power to the highest degree and struggle for limitless development; we shall believe in a limit to it only when we have seen for ourselves that it cannot be overcome.’
«Мы должны развивать постоянно до высшей степени нашу социально-техническую мощь и бороться за беспредельное развитие; в предел же его поверим только тогда, когда воочию убедимся в его непреоборимости»;
Thus, for example, we consider that a certain naturalistic fatalism in Engels does not necessarily follow from Marx’s philosophy.
так, напр., некоторый натуралистический фатализм Энгельса мы считаем таким образом не вытекающем необходимо из философии Маркса.
Within the bounds of the ascending branch, however, Engels is magnificent.
Зато рассуждая в пределах восходящей ветви, Энгельс великолепен.
> ‘“Freedom,” he says, “consists in mastery over ourselves and over external nature, founded on an understanding of natural necessity; it is therefore necessarily a product of historical development. The first people to separate themselves from the animal kingdom were in every respect as unfree as the animals themselves; but every advance of culture was a step forward toward freedom. > > At the dawn of human history stands the discovery of the transformation of mechanical motion into heat: the production of fire by friction; at the end of the period of development now drawing to a close, the discovery of the transformation of heat into mechanical motion: the steam engine. And despite the gigantic emancipatory revolution that the steam engine has brought about in the social world, a revolution not even half completed, it is nevertheless beyond doubt that the production of fire by friction surpasses it in emancipatory significance, since fire first gave man mastery over a force of nature and thereby finally separated him from the animal kingdom. The steam engine will never be capable of producing so enormous a turning point in humanity’s development, however capable it may appear to us, thanks to its enormous productive forces, of bringing about a social order in which there will no longer be any class distinctions or any anxieties over the means of individual subsistence, and in which, for the first time, one will be able to speak of real human freedom, of existence in harmony with the known laws of nature. But how young the whole of human history still is, and how ridiculous it would be to ascribe any absolute significance whatever to our present[26](#note-26) views, already follows from the simple circumstance that all past history may be characterized as the history of the period from the practical discovery of the transformation of mechanical motion into heat to the discovery of the transformation of heat into mechanical motion.”’
«„Свобода“, – говорит он, – состоит в основанном из понимания естественной необходимости – господства над самим собой и над внешней природой; поэтому она необходимо является продуктом исторического развития. Первые, выделившиеся из животного царства, люди были во всех отношениях так же несвободны, как и сами животные; но каждый прогресс культуры был шагом вперед к свободе. На заре истории человечества стоит открытие превращения-механического движения в теплоту: добывание огня трением; в конце заканчивающегося ныне периода развитие – открытие превращения теплоты в механическое движение: паровая машина. – И, несмотря на гигантский освободительный переворот, который совершила в социальном мире паровая машина, он еще не закончен и наполовину, – пока все же несомненно, что добывание огня трением превосходит ее по своему освободительному значению, так как огонь доставил человеку впервые господство над некоторой силой природы и тем окончательно отделил его от животного царства. Паровая машина никогда не будет в состоянии произвести такой громадный перелом в развитии человечества, как бы она ни представлялась нам способной, благодаря громадным производительным силам, осуществить такой общественный строй, в котором не будет уже никаких классовых различий, никаких забот о средствах индивидуального существования и в котором впервые можно будет говорить о действительной человеческой свободе, о существовании в гармонии с познанными законами природы. Но как еще молода вся история человечества и как было бы смешно приписывать нашим теперешним[26] воззрениям какое бы те ни было абсолютное значение, вытекает уже из того простого обстоятельства, что вся протекшая история может быть охарактеризована как история периода времени от практического открытия превращения механического движения в теплоту до открытия превращения теплоты в механическое движение».
Alongside the conquest of nature proceeds the subjection of man’s social forces to human consciousness.
Рядом с покорением природы идет покорение человеческому сознанию его общественных сил.
> ‘The forces operating in society act in exactly the same way as the forces of nature: blindly, violently, and destructively, so long as we do not know them and fail to reckon with them. But once we have come to know them and understood their actions and their direction, it depends only on us to subject them more and more to our will and to attain our ends through them. And this applies particularly to modern productive forces. So long as we stubbornly refuse to understand their nature and character, and the capitalist mode of production and its defenders resist such understanding, these forces act despite us and against us, and subject us to themselves, as we have explained in detail. But once we have penetrated their properties, we can, in the hands of associated producers, transform them from demonic masters into obedient servants.’ > > ‘This is the difference between the destructive force of electricity in the flash of lightning and the tamed electricity applied in the telegraph and in lighting, the difference between a conflagration and fire working in man’s service. With this treatment of the modern productive forces in accordance with their known properties, socially planned regulation of production, corresponding to the needs of all and of each individual, will take the place of the social anarchy of production.’ > > ‘With the transfer of the means of production into the hands of society as a whole, commodity production is abolished, and with it the product’s domination over the producers. Anarchy within social production is replaced by planned, conscious organization. The struggle for existence will cease. Only then will man finally separate himself from the animal kingdom and pass from zoological conditions of existence to genuinely human ones. All the conditions of life created by people, which have hitherto subjected man to themselves, now become subject to people and their control; and for the first time people will become the conscious, real masters of nature, because they will be the masters of their own social association. The laws of their own social activity, which have hitherto confronted them as alien laws ruling over them, will be applied by people with full understanding and at the same time subjected to their control. People’s social association, which until now was as though imposed upon them by nature and history, will now become their own free undertaking. The objective, alien forces that have hitherto ruled in history will come under people’s own control.’ > > ‘Only then will people make their history in full consciousness; only then will the historical factors that they set in motion produce the desired results to an ever greater degree. This will be humanity’s leap from the realm of necessity into the realm of freedom.’ > > ‘To accomplish this act of liberation is the historical task of the modern proletariat.’
«Действующие в обществе силы действуют совершенно так же, как и силы природы: слепо, насильственно и разрушительно до тех пор, пока мы не знаем их и не будем считаться с ними. Но раз мы их узнали, поняли их действия, их направление, тогда только от нас зависит все более и более подчинять их своей воле и посредством их достигать своих целей. И особенно это применимо к современным производительным силам. Пока мы упорно отказываемся понять их природу и их характер, – а этому пониманию противится капиталистический способ производства и его защитники – до тех пор эти силы действуют, несмотря на нас, против нас, до тех пор подчиняют они нас, как это мы подробно изложили. Но раз мы проникли в их свойства, мы можем превратить их в руках ассоциированных производителей из демонических господ в покорных слуг». «Таково различие между разрушительной силой электричества в блеске молнии и укрощенным электричеством, применяемым в телеграфе и в освещении, различие между пожаром и огнем, действующим на службе у человека. При таком обращении с современными производительными силами, согласно выясненным их свойствам, выступит на место общественной анархии производства общественно-планомерное регулирование производства, сообразно потребностям всех и каждого в отдельности». «Вместе с переходом средств производства в руки всего общества устраняется товарное производство и вместе с тем господство продукта над производителями. Анархия внутри общественного производства заменяется планомерной сознательной организацией. Борьба за существование прекратится. Только тогда выделится человек окончательно из животного царства, перейдет из зоологических условий существования в действительно человеческие. Все условия жизни, созданные людьми и подчинявшие до сих пор человека, подчиняются теперь сами людям и их контролю, и люди впервые явятся сознательными, действительными господами природы, так как они будут господами своего собственного обобществления. Законы их собственной общественной деятельности, которые до сих пор противопоставлялись им, как чуждые, господствующие над ними, – эти законы будут применяться людьми с полным пониманием дела и вместе с тем подчиняться их контролю. Обобществление людей, которое им до сих пор как бы навязывалось природой и историей, станет теперь их собственным свободным делом. Объективные, чуждые силы, господствовавшие до сих пор в истории, попадут под контроль самих людей». «Только тогда люди будут вполне сознательно создавать свою историю, только тогда приводимые ими в движение исторические факторы будут во все большей и большей мере давать желанные результаты. Это будет прыжком человечества из царства необходимости в царство свободы». «Совершить этот освободительный акт – вот историческая задана современного пролетариата».
I do not consider it necessary to comment on these pages. Engels objected in the sharpest terms to applying the word ‘religion’ to the proletariat’s great worldview. He says in connection with Feuerbach:
Комментировать эти страницы я не считаю нужным. Энгельс самым резким образом возражал против применения слова «религия» к великому миросозерцанию пролетариата. Он говорит по поводу Фейербаха:
> ‘If Feuerbach wishes to lay an actual materialist worldview at the foundation of true religion, this is the same as regarding modern chemistry as true alchemy. If religion can exist without God, then alchemy could also exist without the philosopher’s stone.’
«Если Фейербах хочет положить в основу истинной религии действительное материалистическое мировоззрение, то это все равно, что считать современную химию истинной алхимией. Если религия может существовать без бога, то и алхимия могла бы существовать без философского камня».
This does not, of course, mean that Engels denied the elements of practical idealism and lofty enthusiasm in Marxian materialism.
Это, конечно, не значит, чтобы Энгельс отрицал в марксовском материализме элементы практического идеализма и высокого энтузиазма.
On emotional idealism, Engels wrote:
Об эмоциональном идеализме Энгельс писал:
> ‘The impressions that the external world makes on a person are expressed in his head, reflected there as feelings, thoughts, impulses, movements of the will, in short, as “ideal aspirations”; in this form they are “ideal forces”. And if a given person proves to be an idealist simply because he has “ideal aspirations” and submits to the influence of “ideal forces”, then every even moderately normally developed person is an idealist, and only one thing remains incomprehensible: how can there be any materialists in the world?’
«Впечатления, производимые на человека внешним миром, выражаются в его голове, отражаются в ней в виде чувств, мыслей, побуждений, волевых движений, словом, в виде „идеальных стремлений“; В этом виде они являются „идеальными силами“. И если данный человек оказывается идеалистом вследствие того простого обстоятельства, что у него есть „идеальные стремления“, и что он подчиняется влиянию „идеальных сил“, то всякий мало-мальски нормально развитой человек – идеалист, и непонятным остаётся одно: как могут быть на свете материалисты?»
This is a somewhat rosy view of people: there can, of course, be materialists in the moral-aesthetic sense; by no means every ‘even moderately normally developed person’ ‘submits to the influence of ideal forces’. Would Engels really call every ‘movement of the will’ an ideal aspiration? Even the desire to advance one’s career? The pursuit of profit? Is it not obvious that a gulf exists between the ‘practical wisdom’ despised by Marx and the promise he gave at the Hague Congress to devote all his strength to serving the workers’ cause? No, practical idealism is characteristic of only certain classes, and collectivism is at once its highest and its most real expression.
Это несколько розовый взгляд на людей: на свете, конечно, могут быть и материалисты в морально-эстетическом смысле; далеко не всякий «мало-мальски нормально развитой человек» «подчиняется влиянию идеальных сил». Неужели Энгельс будет называть идеальным стремлением всякое «волевое движение»? Даже стремление устроить свою карьеру? Стремление к наживе? Не очевидно ли, что существует пропасть между презренной в глазах Маркса «практической мудростью» и данным им на Гаагском съезде обещанием – все силы свои посвятить служению рабочему делу? Нет, практический идеализм свойствен только некоторым классам, и коллективизм является наивысшим и наиреальнейшим в то же время его выражением.
Deepening his analysis of Feuerbach’s idea further, Engels writes:
Углубляя дальше анализ идеи Фейербаха, Энгельс пишет:
> ‘Until now the question has always been: what is God? And German philosophy has answered the question in this sense: God is man. Man need only come to know himself, measure all the circumstances of his life against himself, judge them according to his own being, and organize the world in a genuinely human way in accordance with the demands of his nature; then he solves the task of the age. Truth is to be sought neither in nonexistent regions beyond this world, nor outside space and time, nor in a “God” who lives in the world or stands opposed to it, but much closer, within man’s own breast. Man’s own being is loftier and more regal than the being of all possible “gods”, which are themselves only the more or less obscure and distorted being of man.’
«До сих пор всегда было вопросом: что такое бог? И немецкая философия решила вопрос в таком смысле: бог есть человек. Человеку нужно лишь познать самого себя, мерить по себе самом все свои жизненные обстоятельства, обсуждать их сообразно своему существу, действительно человечно устроить мир сообразно требованиям своей натуры, и тогда он разрешает задачу времени. Не в потусторонних, несуществующих областях, не вне пространства и времени, не в „боге“, живущем в мире или ему противоположном, следует искать истины, но много ближе, в собственной груди человека. Собственное существо человека возвышеннее и царственнее, нежели существо всех возможных „богов“, которые сами суть лишь более или менее неясное и искаженное существо человека».
This motif goes far beyond the limits of individual psychology. And it goes without saying that the dispositions characteristic of Marxists must be entirely incomprehensible to the typical individualist, the philistine, whether religious or antireligious.
Этот мотив выходит далеко за пределы индивидуальной психологии. И само собою разумеется, настроения, присущие марксистам, должны быть совершенно непонятными типичному индивидуалисту – мещанину, как религиозному, так и анти-религиозному.
Bulgakov, for example, in his wretched little pamphlet against Marx (‘Karl Marx as a Religious Type’), notes Marx’s comparative insensitivity to the urgency of the religious problem, for this, after all, is above all the problem of the individual. It is the question of the value of my life, my personality, my sufferings, of the individual human soul’s relation to God, of its personal, and not merely sociological, salvation.
Булгаков, например, в своем скверненьком памфлете против Маркса («Карл Маркс как религиозный тип») отмечает в Марксе сравнительную нечувствительность к остроте религиозной проблемы, ибо ведь это прежде всего есть проблема индивидуального. Это есть вопрос о ценности моей жизни, моей личности, моих страданий, об отношении к богу индивидуальной человеческой души, об ее личном, а не социологическом только спасении.
And what is surprising about this? Philistine narrowness of soul, unable to connect its personality either with nature or with society, will always clutch convulsively at the hope of personal immortality, concealing its cowardice before death behind the most high-sounding words possible, for in its eyes its own death is equivalent to the death of all values. Mr. Merezhkovsky repeats almost word for word, in a tone of the most hysterical sincerity, the tirade of Sumarokov’s villain:
И чему же тут удивляться? – мещанское узкодушие, не умеющее связать свою личность ни с природой, ни с обществом, всегда будет судорожно хвататься за надежду на личное бессмертие, прикрывая возможно более громкими словами свою трусость перед смертью, ибо собственная их смерть в их глазах равна смерти всех ценностей. Г. Мережковский чуть не текстуально повторяет тоном самой истеричной искренности тираду Сумароковского злодея:
‘Oh, if only the whole universe would perish with me!’
«О, если бы со мной погибла вся вселенна!»
The ultra-individualism of such gifted natures as Nietzsche, in accordance with the law, noted by Guyau, of intensive life passing into extensive life, sometimes outgrows itself and passes into the historical instinct of the species. But in the overwhelming majority of cases, historical feelings and feelings for the species are absolutely inaccessible to the nihilist-individualist who has positively confined his life within the bounds of ‘concrete individuality’. To him this is mysticism! The classic example is Stirner.
Ультра-индивидуализм таких даровитых натур, как Ницше, согласно закону о переходе интенсивной жизни в экстенсивную, отмеченному Гюйо, порою перерастает себя и переходит в родовой исторический инстинкт. Но в громадном большинстве случаев нигилисту-индивидуалисту, позитивно ограничившему свою жизнь рамками «конкретной индивидуальности», исторические и видовые чувства абсолютно недоступны. Для него это мистика! Классический пример – Штирнер.
The revenge of philistinism, which from 1906 onward followed in Russia the brief triumph of proletarian heroism, found expression not only in Merezhkovsky’s preaching of a new Christianity as a guarantee of immortality and in similar phenomena, but also in the crudely sensualist nihilism noisily thrust into the foreground by Artsybashev. And Ivanov-Razumnik, who ripened under the sun of reaction and bestows upon the public ever more books as ponderous and indigestible as plum puddings, seeks to provide a synthetic-philistine theory of ‘The Meaning of Life’[27](#note-27).
Реванш мещанства, последовавший в России за коротким торжеством пролетарского героизма с 1906 г., выразился не только в проповеди Мережковским нового христианства, как гарантии бессмертия и в тому подобных явлениях, но и в грубо сенсуалистическом нигилизме, с шумом выдвинутом на первый план Арцыбашевым. А созревший под солнцем реакции Ив. Разумник, дарящий публику все новыми тяжеловесными и неудобоваримыми, как пломпуддинги, книгами, стремится дать синтетически-мещанскую теорию «Смысла жизни»[27].