While Christian theologians furiously accused Spinoza of atheism and irreligion, the greatest Spinozists held the diametrically opposite opinion. Although belatedly, Spinoza was extraordinarily fortunate in his disciples: they were Lessing, Herder, and Goethe. Not one of these pillars of the astonishing revival of German culture at the end of the eighteenth century, these leaders of the resurgent bourgeoisie and, indirectly, luminaries of humanity, doubted for a moment that Spinoza’s teaching was religious. The witty and materialistically inclined Lichtenberg says:
Если христианские богословы упрекали Спинозу с бешенством в атеизме и иррелигиозности, то совершенно противоположного мнения держались величайшие спинозисты. Спинозе, хотя и поздно, но в высокой мере повезло насчет учеников: ими были Лессинг, Гердер и Гете. Ни один из этих столпов изумительного возрождения германской культуры в конце XVIII века, из этих вождей воспрянувшей буржуазии и, косвенно, светочей человечества, не сомневался ни на минуту в том, что учение Спинозы религиозно. Остроумный и материалистически настроенный Лихтенберг говорит:
> ‘If the world endures for countless more years, purified Spinozism will become the universal religion. Left to itself, reason leads to nothing else, and it is impossible for it to lead to anything else.’
«Если мир простоит еще бесчисленное множество лет, то очищенный спинозизм будет универсальною религией. Предоставленный самому себе разум не ведет ни к чему другому, и невозможно, чтобы он вел к чему-нибудь другому».
F. A. Lange, in turn, observes:
Ф. А. Ланге в свою очередь замечает:
> ‘In Spinoza’s “deus sive natura,”[2](#note-2) God does not disappear behind matter. He exists and lives as the inner aspect of that same great whole which presents itself to our senses in the form of nature.’
«В „deus sive natura“[2] Спинозы бог не исчезает за материей. Он существует и живет как внутренняя сторона того самого великого целого, которое представляется нашим чувствам в образе природы».
To gain a deeper understanding of the religious mood of pantheism, that great world-feeling which may indeed yet undergo distinctive revivals, let us look into its pre-Spinozist history and select two moments from its rich treasury.
Чтобы глубже понять религиозное настроение пантеизма, этого великого мирочувствования, которому, действительно, предстоят, быть может, своеобразные возрождения, – заглянем в его доспинозовскую историю и выделим из ее богатой сокровищницы два момента.
Aryan, and above all Indian, pantheism attained its highest intensity of feeling in the mixed Semitic-Aryan, Arab-Persian culture of Islam. Here we encounter its ecstatic form in Sufism, which produced a rich poetry. There is no better way to convey precisely the emotional side of pantheism than to quote several passages from a qasida by Omar ibn al-Farid, in which he celebrates his deity under the name of wine:
Арийский и прежде всего индусский пантеизм достиг наивысшей остроты чувства в смешанной семитско-арийской, арабо-персидской культуре ислама. Здесь мы встречаем его экстатическую форму в суфизме, породившем богатую поэзию. Невозможно лучше дать понять именно чувственную сторону пантеизма, чем приведя несколько отрывков из одной касиды Омара-Ибн-Фарезда, в которой он воспевает свое божество под именем вина:
> ‘If, at a feast, you looked upon the vessel’s seal, even without tasting the wine, you would be intoxicated. Moisten the dust of a grave with it, and the body will rise and the soul return; lay a sick man in the vine’s shade, and he will be healed. When its fragrance wafts through the East, those in the West who have lost their sense of smell ask in rapture: what is this that we perceive? Dip your hand into this wine and you will not lose your way in the dark night, for your hand will shine like a star… They will say to me: describe this wine to us, you know its qualities! I shall answer: yes, its properties are known to me. It is pure, purer than water; it is delicious, more delightful than air; it is light, shining more brightly than coarse fire; it is spirit, but not the spirit enclosed in a coarse body. The tale of it preceded from the beginning all that exists, when there, in eternity, there were as yet neither forms nor traces of anything; there, through it, all things came into being by divine wisdom. My spirit loved it to such a degree that my spirit and the wine mingled and merged into one, but not like a body into which another body enters… Growing drunk on it, you will see how fate becomes your obedient slave during this hour-long life, and the judgments pronounced upon it will depend on you. There is no joy in the world for him who lives soberly; he lacks sound understanding who does not die in intoxication with wine, and let him mourn his soul whose life has sped past and who has neither share nor portion in this drink!’
«Если бы пируя ты взглянул на печать сосуда, даже не попробовав вина, ты был бы упоен. Ороси им прах могилы – тело воскреснет и душа вернется; положи больного под тень лозы – он исцелится. Когда аромат его плывет по Востоку – потерявшие обоняние на Западе спрашивают в восторге, что это мы чувствуем? Погрузи руку в это вино, и ты не собьешься с дороги среди темной ночи, ибо рука твоя будет сиять, как звезда… Мне скажут: опиши нам это вино, ты знаешь его качества! Я отвечу: да, мне известны его свойства. Оно чисто, чище, нежели вода; оно усладительно, отраднее, чем воздух; оно – свет, блистающий ярче, нежели грубый огонь; оно – дух, но не тот дух, что заключен в грубом теле. Повесть о нем искони предшествовала всему существующему, когда там, в вечности, еще не было ни форм, ни следов чего-либо; там, посредством его, возникли все вещи вследствие божественной премудрости. Возлюбил его мой дух до такой степени, что и дух мой и вино смешались, слились воедино, но не как тело, в которое проникает другое тело… Пьянея от него, ты увидишь, как судьба будет твоим послушным рабом в течение этой часовой жизни, и от тебя будут зависеть приговоры над ней. Нет веселья в мире тому, кто живет трезво; тот лишен твердого рассудка, кто не умирает в опьянении от вина, и пусть оплакивает свою душу тот, чья жизнь промчалась и кому нет в этом напитке ни доли, ни части!»
Ibn al-Farid’s mysterious wine is the divinity diffused through everything and everywhere, living also in the human breast. It is not identified with the world and humanity; it is the life-giving soul of both. To feel one’s unity with this soul, to dissolve and melt into it, to lose one’s individuality in the universal: this is the pantheist’s delight, the religious escape from the conflict between a spirit thirsting for harmony and bliss and coarse reality. The thorns along life’s road are declared an illusion; everyday sobriety an absurd dream; intoxication with the ecstasy of love for the All-God the true apprehension of reality.
Таинственное вино Ибн-Фарезда – это божество во всем и повсюду разлитое, живущее также и в груди человека. Оно не отождествляется с миром и человеком, оно – животворящая душа того и другого. Чувствовать свое единство с этой душой, расплываться и таять в ней, терять свою личность во всеобщем – вот наслаждение пантеиста, вот религиозный исход из конфликта духа, жаждущего гармонии и блаженства, с грубой действительностью. Тернии жизненной дороги объявляются иллюзией, житейская трезвость – нелепым сном, опьянение экстазом любви ко всебогу – истинным постижением реальности.
Averroes, that luxuriant autumn fruit of Arab culture whose works are its testament to us, interpreted Aristotle precisely in the Sufi spirit, and this interpretation exerted an enormous influence during the Renaissance. The world is a union of God and matter. Matter in itself is absolutely inert: it is inert possibility. What moves it, gives it variety, and animates it is God. He is, as it were, unevenly distributed throughout nature. We know no absolute matter; everywhere we see movement, everywhere there is God. Yet the more complex, varied, integral, and free a given phenomenon is, the more God it contains. He shines dazzlingly and freely in all his purity as the spiritual centre of the world, the all-reason and all-truth that governs it. Human reason, the truth-knowing part of our soul, is a reflection of the great sun of truth, a light living within us, wholly consubstantial with objective light. The God-sun shines, and its rays penetrate in varying degrees into dark corners, human organisms: these may die, but the light that illuminated them remains forever. What is rational in us is a part of God; it is one in everyone. This theory was later called monopsychism. Here religious delight assumes a more intellectual character: the point at which the soul touches God is not obscure instinct but luminous reason. This is love, but not in the vague ecstasy of instinct: it is love in knowledge, amor dei, but amor dei intellectualis.[3](#note-3)
Аверроэс, этот роскошный осенний плод арабской культуры, труды которого суть ее завещание нам, толковал Аристотеля именно в суфитском духе, и толкование это возымело огромное влияние в эпоху Возрождения. Мир – соединение бога и материи. Сама по себе материя абсолютно косна, это инертная возможность; то, что движет ею, придает ей разнообразие, живит ее – это бог. Он как бы неравномерно распределен во всей природе, мы не знаем абсолютной материи, всюду видим движение, всюду бог; но чем сложнее, разнообразнее, целостнее, свободнее данное явление – тем больше в нем бога. Ослепительно и свободно сияет он во всей чистоте своей, как духовное средоточие, мира, миром правящий всеразум, всеистина. Человеческий разум, познающая истину часть души нашей – это отражение великого солнца истины, свет, в нас живущий, вполне единосущный свету объективному. Сияет бог-солнце и в разной мере проникают лучи его в темные уголки – людские организмы: они-то могут умереть, но свет их освещавший, остается вечно. То, что разумно в нас – часть бога, у всех оно едино. Эту теорию позднее называли монопсихизмом. Здесь религиозное наслаждение приобретает более интеллектуальный характер: пункт, в котором душа прикасается богу, не темный инстинкт, а светлый разум. Это любовь, но не в смутном экстазе инстинкта, а в познании, это amor dei, но amor dei intellectualis[3].
Let us now see how the problem of the world and God stood at the time of Spinoza’s appearance.
Теперь посмотрим, как стояла проблема о мире и боге ко времени выступления Спинозы.
Industrial needs, so vividly expressed by Bacon, drove thinkers to investigate nature and set them the goal of discovering its objective mechanical regularity. And so a great and essentially terrifying truth began to take shape and reveal its face: everything in nature is law-governed, everything is causally connected, everything is firmly determined; nature is an enormous mechanism. And the human being? Descartes replies: as a body, he is part of the universal mechanism; he too is determined, an insignificant little cog in a vast machine. And spirit? Thought? Will? Later the materialists will say: these are all illusions, all epiphenomena, phenomena accompanying certain mechanical processes but as incapable of altering their course as the sound of a bell is of stopping or intensifying its vibrations. Descartes already understands that spirit, that is, something immaterial, thought and will, which have no place in the world of bodies and impacts, is by itself unable to move a grain of sand. For every movement of our body there is a sufficient mechanical cause: there is nowhere to slip spirit in. But Descartes recoiled from the terrible face of the new truth and left the question open.
Индустриальные потребности, столь ярко выраженные Бэконом, толкали мыслителей на исследование природы и ставили им целью открытие в ней объективной механической закономерности. И вот начала строиться и проявлять лицо свое великая и в сущности страшная истина: все в природе закономерно, все причинно связано, все прочно детерминировано, природа – огромный механизм. А человек? Декарт отвечает: как тело, он часть всемеханизма, он также детерминирован, он ничтожный винтик в огромной машине, А дух? мысль? воля? Позднее материалисты скажут: все это иллюзии, все это эпифеномены, явления, сопровождающие определенные механические процессы, но так же мало могущие изменить их ход, как звук колокола остановить или усилить его колебания. Декарт уже понимает, что дух, т. е. нечто нематериальное: мысль, воля, которым нет места в мире тел и толчков, что дух сам по себе не в состоянии передвинуть песчинку. Для каждого движения нашего тела имеется механическое достаточное основание, – духа нигде не просунешь. Но Декарт попятился от ужасного лица новой истины, и оставил вопрос открытым.
Humanity approached nature closely, tore the veil from the head of Isis, and saw that her face was regularity. And humanity rejoiced: ‘You are law-governed; I shall find the key to your mystery and master you.’ And the goddess answered in an iron voice:
Человек подошел вплотную к природе, он сорвал покрывало с головы Изиды, он увидел, что лицо ее – закономерность. И он обрадовался: «Ты закономерна, я найду ключ к твоей тайне и овладею тобой». И богиня ответила железным голосом:
> ‘You are always my slave; my regularity rules over you as well. You said to me: you are a machine! And I answered you like an echo: you are a machine. In the light of truth there are no goals, no ideals; there are only causes, only the past, to which the present and the future are forever enslaved. There is no freedom!’
«Ты всегда раб мой, моя закономерность царит и над тобой. Ты сказал мне: ты машина! и я эхом ответила тебе: ты машина. Нет целей, нет идеалов при свете истины, есть только причины, есть только прошлое, которому навеки порабощено настоящее и будущее; нет свободы!»
Where could humanity flee from the stony face of the unveiled mystery? Where but to the good old God of the Jews and Christians? Malebranche tries to seek refuge in him. Yes, he says, the human spirit is powerless to move a speck of dust, but not so the spirit of God: he, who created our spirit in his own image and likeness, has power over matter as well, like some magician. Your spirit wants to raise your arm and of course could not do so; but God, hearing your spirit’s desire, raises your arm. The religious resolution of the contrast that had opened so wide between inexorably law-governed nature and spirit, absolutely powerless and alien to it, lay in trusting the help of another spirit, akin to us and omnipotent. But could anyone be satisfied with the ludicrously clumsy bridge between human will and the mechanism of nature represented by Malebranche’s God?
Куда же было бежать человеку от каменного лица разоблаченной тайны? – Куда же, как не к доброму старому богу евреев и христиан. У него пытается искать прибежища Мальбранш. Да, говорит он, человеческий дух бессилен сдвинуть пылинку, но не то дух божий; он – создатель духа нашего по образу и подобию своему, как некий волшебник, мощен и над материей. Дух твой хочет поднять руку и, конечно, не мог бы этого, но бог, услышав желание духа твоего, подымает твою руку. Религиозное разрешение столь зияюще отверзшегося контраста между неумолимо закономерной природой и абсолютно бессильным, чужим ей, духом заключалось в уповании на помощь другого духа, нам родного и всемогущего. Но можно ли было удовлетвориться тем смехотворно-неуклюжим мостом между волей человека и механизмом природы, каким являлся бог Мальбранша?
To remove the tormenting contradiction between regularity and freedom became the task of one of the greatest geniuses of all time, Baruch Spinoza. Already in Averroes, as we have seen, God determines all the movements of matter and lives in them; the law of material phenomena is the law of God. But God is at the same time spirit; he also manifests himself in our thinking. The human being is, on the one hand, body, a ‘mechanism,’ and, on the other, spirit, thought. God manifests himself partially in both; consequently, thought and body, the world of thoughts and the world of bodies, are one and the same, two manifestations of a single substance. The world is absolutely law-governed; there is no room in it for freedom in the sense of caprice or sheer arbitrariness. But it is by no means a soulless mechanism. If someone who says that human spirituality is merely the necessary reflection of the mechanical play of forces is right, then conversely it will also be right to assert that every play of forces, not only in the human being, not only in the living organism, but throughout the world, is a reflection of the great, free universal spirit, which is causa sui:[4](#note-4) absolute freedom, majestic and faithful to itself.
Устранить мучительное противоречие закономерности и свободы и стало задачей одного из величайших гениев всех времен – Баруха Спинозы. Уже у Аверроэса, как мы видели, бог определяет собою все движения материи, живет в них; закон материальных явлений есть закон бога; но бог есть в то же время и дух, он проявляется и в нашем мышлении. Человек, с одной стороны, есть тело, «механизм», с другой стороны – дух, мысль, в том и в другом частично проявляется бог, стало быть мысль и тело, мир мыслей и мир тел – одно и то же, два проявления единой субстанции. Мир абсолютно закономерен, в нем нет места для свободы, в смысле каприза, чистого произвола, но он вовсе не бездушный механизм: если прав будет тот, кто скажет, что духовность человеческая есть лишь необходимое отражение механической игры сил, то и наоборот, правильным будет утверждение, что всякая игра сил не только в человеке, не только в живом организме, но и во всем мире – есть отражение великого свободного вседуха, который есть Causo sui[4] – абсолютная свобода, величавая, верная себе самой.
Spinoza fully satisfied the natural need to regard the world as a system of regularity. Like Leonardo, he saw the highest beauty in it and blessed it. But he also followed in Bruno’s footsteps: if in Bruno the earth floated in the heavens, matter as it were absorbed God and itself became divine, then in Spinoza too nature proves sacred through and through. This shattered the Christian curse that had weighed upon it. The question of freedom, of the relationship between spirit and matter, proved resolved: if I wish to raise my arm and raise it, there is no transition here from spirit to matter. Both acts, desire and action, have a spatial as well as a mental aspect. The human spirit is not a powerless being alien to the world; it is the inner aspect of the human body, commanding all its powers. It is not spirit alone that desires, nor body alone that acts: the human being, like the world, is an indivisible body-spirit.
Спиноза вполне удовлетворял естественной потребности – рассматривать мир, как закономерность. Подобно Леонардо, он видел в ней высшую красоту и благословлял ее. Но он шел также и по стопам Бруно: если у того земля поплыла в небесах, материя как бы поглотила бога и сама обожествилась, то и у Спинозы природа вся насквозь оказывается священной. Это разбивало христианское проклятие, тяготевшее над нею. Вопрос о свободе, о взаимоотношении духа и материи, оказывался решенным: если я желаю поднять руку и подымаю ее – то здесь нет перехода от духа к материи, оба акта – желание и действие – имеют как пространственную, так и мысленную сторону. Человеческий дух не чужое миру, бессильное существо, – это внутренняя сторона человеческого тела, располагающая всеми его силами. Хочет не только дух, действует не только тело, человек, как и мир, есть неразрывной телодух.
Admittedly, this construction does nothing to save individual freedom of will. The will is no longer absolute impotence, capable of realizing itself only with God’s help; it is a force among other forces, with its spatial, ‘material’ substratum. But what is individual will in the face of the universe? In the first place, in all its manifestations it is evidently determined by the past preceding the individual and by the environment surrounding him, that is, by factors outside the individual. If this affronts the self-feeling of the thinking petty bourgeois, it is no calamity for someone who has outgrown metaphysical individualism. With Voltaire, he will say:
Правда, это построение нисколько не спасает индивидуальную свободу воли. Воля больше не абсолютная немощь, которая только помощью бога может осуществиться, она сила среди других сил, она имеет свой пространственный «материальный» субстрат, – но что такое индивидуальная воля перед лицом вселенной? Во-первых, во всех своих проявлениях она очевидно определена до личности протекшим прошлым и личность окружающею средою, т. е. внеличными моментами. Если это оскорбляет самочувствие мыслящего мещанина, то для человека, переросшего метафизический индивидуализм, это еще не беда; вместе с Вольтером он скажет:
> ‘Freedom consists in the possibility of acting in accordance with one’s desire, not in the incomprehensible right arbitrarily to have this desire or that.’
«свобода заключается в возможности действовать сообразно своему желанию, а не в непостижимом праве произвольно иметь те или другие желания».
But there is another tendency in Spinoza, naturally arising from pantheism: the more conscious and rational a person is, the more simply and submissively he brings his desires into conformity with the laws of the great ‘All.’ The human being and humanity are not regarded as a part of nature bearing within itself its own particular law, possessing both the right and the possibility of criticizing and remaking the rest of nature. Such an audacious thought is far from the pious Spinoza. His aim is to reconcile humanity with nature. He does not acknowledge the very existence of suffering. If a person experiences evil, that is his error: from the higher standpoint, the standpoint of the whole, the apparent evil is surely a good. To strive for or ask for something better is unforgivable arrogance on the part of a portion towards the whole. Let the human being surrender himself unreservedly into the hands of the All-God.
Но у Спинозы есть и другая тенденция, естественно, вытекающая из пантеизма: чем сознательнее, чем разумнее человек, тем проще и покорнее приводит он свои желания в соответствие с законами великого «Все». Человек и человечество не рассматриваются, как часть природы, носящая в себе свой особый закон, имеющая и право и возможность критиковать и переделывать остальную природу. Далека от благочестивого Спинозы подобная дерзновенная мысль. Его цель примирить человека с природой. Он не признает самого существования страданий. Если человек чувствует зло – это его ошибка, с высшей точки зрения, с точки зрения целого, мнимое зло есть наверное благо. Добиваться или просить лучшего – непростительное высокомерие части в отношении целого. Да предаст себя человек беззаветно в руки Всебога.
All the charm, all the emotional power of Spinozism lies in this feeling of the world, in this profound and joyful surrender of oneself to the ocean of the universe. Having risen through an effort of reason to the contemplation of the whole, the human being forgets the fragmented and the particular. The sounds of earth fall silent: roaring, laughter and groans, the din of battles, passionate pleas, desperate protest. On the heights of pantheism all this has become a single majestic chord, a single broad breath of an immeasurable, all-blissful breast.
Вся прелесть, вся эмоциональная сила спинозизма заключается в этом мироощущении, в глубокой, радостной отдаче себя мировому океану. Поднявшись усилием разума, до созерцания целого, человек забывает разорванное и частное. Замирают звуки земли: рев, хохот и стоны, шум битв, страстные мольбы, отчаянный протест; на высотах пантеизма все это превратилось в один величественный аккорд, в один широкий вздох неизмеримой всеблаженной груди.
Through the pantheists of the Kabbalah and Maimonides, Spinoza is here akin in feeling to the great Jewish poets who created the Psalter.
Через пантеистов Каббалы и Маймонида Спиноза роднится здесь с настроениями великих еврейских поэтов, создавших псалтырь.
> ‘Blessed is the man whose will is in the law of the Lord, who meditates upon His law day and night. I will love You, O Lord, my strength! The Lord is my stronghold and my refuge, my Deliverer; my God is my rock. In Him I trust; He is my shield, the horn of my salvation and my shelter. I shall call upon the Lord who is worthy of worship, and I shall be saved from my enemies. The agonies of death surrounded me, and torrents of lawlessness terrified me; the chains of hell encircled me, and the snares of death entangled me. In my distress I called upon the Lord and cried out to my God.’
«Блажен муж, коего воля в законе Господа, кто о законе Его размышляет день и ночь. Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя! Господь – твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой – скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое. Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь. Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. В тесноте своей я призвал Господа и к Богу моему воззвал».
Admittedly, Jehovah then actively intervenes in the fate of the suppliant, and there follows one of the most magnificent pictures in world poetry:
Правда, дальше Иегова активно вмешивается в судьбу молящего и следует одна из грандиознейших картин мировой поэзии:
> ‘The earth shook and trembled; the foundations of the mountains quaked and shifted, for God was angry. Smoke rose from His wrath, and devouring fire from His mouth; burning coals fell from Him. He bent the heavens and descended, and darkness lay beneath His feet. And He mounted the cherubim and flew, and sped upon the wings of the wind. And He made darkness His covering; around Him, as a canopy, the darkness of waters and the clouds of the air. Before His radiance His clouds fled. The foundations of the universe were laid bare by Your terrible voice, O Lord, by the breath of the spirit of Your wrath. He stretched out His hand from on high and took me, and drew me out of many waters.’
«Потряслась и всколебалась земля, дрогнули и подвиглись основания гор, ибо разгневался Бог; поднялся дым от гнева Его, и из уст Его огонь поядающий; горячие угли сыпались от Него. Наклонил Он небеса и сошел, – и мрак под ногами Его. И воссел на херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра. И мрак сделал покровом Своим, сению вокруг Себя мрак вод, облаков воздушных. От блистания перед Ним бежали облака Его. Открылись основания вселенной от грозного гласа Твоего, Господи, от дуновения духа гнева Твоего. Он простер руку с высоты и взял меня, и извлек меня из вод многих».
But consider: this angry God who bends the heavens and makes so much noise to rescue some tiny little creature on the small earth, is he not paltry beside Spinoza’s God, omnipresent, all-embracing, having foreseen everything, whose body is infinite space and whose soul is infinite thought? But this is not enough for Spinoza. In a mathematical-mystical exaltation he declares that the infinity of space and the infinity of thought are only two attributes, two properties of God, and that he possesses an infinite number of such properties. We neither know nor sense the infinity of other worlds unfolding outside thought and space, but they are akin to us, connected with us in God, of whom we are a part. Who knows whether we may not apprehend new worlds, new infinities, new harmonies in what is now incomprehensible, outside space, outside time, outside thought? What is Bruno’s infinity, the universe with its millions of suns, beside the infinity of infinities discovered by the lens-grinder of Amsterdam? A mad sweep of rational reverie, casting into the dust before it the monstrous numbers and staggering fantasies of the madly wise Brahmins. With untroubled brow, with sober eyes, in a dry mathematical form, this man created a God so dizzyingly immense, so far surpassing nature, with which he is at the same time identical, that before this abyss of abysses, this torrent of radiance on whose waves space and time bob like woodchips, the human being loses his sense of self, is swallowed up, disperses. What suffering, personal or social, would not be washed away without a trace in the spiritual bath of this intoxication with infinity? Priests sought to frighten humanity with the terrible omnipotence of the great executioner, the inventor of the torments of hell; they sought to entice it with the goodness of the heavenly father, all in order to lessen the tension of its rebellious, self-asserting will. It was not with malice, nor with love, but with infinity and order that Spinoza crushed human rebellion, and in such a way that the crushed person feels exalted.
Но вдумайтесь: этот гневный бог, наклоняющий небо и производящий столько шума для того, чтобы выручить из беды какое-то крошечное твореньице на маленькой земле – не убого ли это, перед лицом бога Спинозы вездесущего, всеобъемлющего, все предусмотревшего, телом которому служит бесконечное пространство, душою – бесконечная мысль? Но Спинозе мало этого: в математико-мистическом подъеме он заявляет, что бесконечность пространства и бесконечность мысли только два атрибута, два свойства бога, а таких свойств у него бесконечное число. Мы не знаем, не чуем бесконечности других миров, развертывающихся вне мысли и пространства, но они родные нам, связаны с нами в боге, которого мы часть. Кто знает, не постигнем ли мы в непостижимом теперь, внепространственном, вневременном, внемыслимом – новые миры, новые бесконечности, новые гармонии? Что такое бесконечность Бруно, вселенная с ее миллионами солнц перед бесконечностью бесконечностей, открытою шлифовальщиком стекол из Амстердама? Безумный размах рациональной грезы, в прах низвергающий перед собою чудовищные цифры, умопомрачительные фантазии безумно мудрых брахманов. С невозмутимым челом, с трезвыми глазами, в сухой математической форме этот человек создал бога, столь головокружительно-огромного, столь превосходящего природу, – с которой он и тождественен в то же время, – что человек перед этой бездной бездн, перед этим потоком сияния, на волнах которого, как щепочки, качаются пространство, время, – теряет самочувствие, поглощается, рассеивается. Какое страдание, личное или общественное, не омоется бесследно в бане духовной этого опьянения бесконечностью? Священники хотели запугать человека грозным всемогуществом великого палача, изобретателя адских мук, хотели прельстить ого благостью небесного отца, все для того, чтобы уменьшить в нем напряжение бунтарской, самоутверждающей воли. Не злобой, не любовью, а бесконечностью и порядком придавил Спиноза человеческий бунт, да еще так, что придавленный чувствует себя возвеличенным.
As we bow before the genius, wisdom, and sincerity of the great Jewish teacher, one of history’s most colossal and influential figures, one of Jewry’s most precious gifts to humanity, as we bow before his holiness, we must not at the same time forget the enormous danger concealed in his teaching. The poison of the old religions will be outgrown; before our very eyes it is becoming ever more harmless. But Spinoza’s poison ripens slowly: it has no room to spread alongside torments too acute and struggles too furious. Yet will it not manifest itself with the first tranquillity, will it not spring up with the first viable shoots of the socialist world? Has humanity not at times fallen to its knees before an infinity akin to itself and an order submissively accepted in a tolerable compromise?
Преклоняясь перед гением, мудростью, искренностью великого еврейского учителя, являющегося одним из колоссальнейших и влиятельнейших людей истории, одним из драгоценнейших подарков еврейства человечеству, – преклоняясь перед святостью его, мы не должны в то же время забывать огромной опасности, таящейся в его учении. Яд старых религий будет изжит, он на глазах становится все безвреднее; но медленно зреет яд Спинозы, нет ему простору рядом со слишком резкими муками, слишком яростной борьбой. Но не проявится ли он с первым успокоением, не взойдет ли с первыми жизнеспособными побегами социалистического мира? Не становился ли когда-то человек на колени перед родною ему бесконечностью и покорно принятым в сносном компромиссе порядком?
Of course this will not happen. Yet it is possible that, when the petty-bourgeois Kant has long since ceased to be a danger, we shall still have to struggle against Spinoza. Spinoza is the great voice calling for repose, for peace. This voice sounds sweetly and loudly in the ears of one worn out by grief and struggle; but inexorable need drives him with its commanding spur up the stony path, while unsatisfied needs push him onward, groaning and shrieking. Yet the basic needs will be satisfied, want will be cast off the human back, and around us such luxuriant meadows will blossom, filled with the flowers of enjoyment and beckoning us to rest, while the stony path, leading endlessly upward, may grow ever steeper. After the tormenting history we have lived through, we may long so much for peace. Then the great philosophy of universal order will speak tenderly and insinuatingly in its exalted poetry, its hymn to the great Law. It will lend beauty to the voice of the thirst for rest, give strength to the summons of the great spirit of Sloth, the demon of inertia—
Конечно – этого не будет, но возможно, что в то время, как мещанский Кант давным-давно перестанет быть опасностью, со Спинозой придется еще бороться. Спиноза – это великий голос, зовущий к успокоению, к миру. Сладко и громко звучит этот голос в ушах измученного горем и борьбою, но властною шпорой гонит его вверх по каменистой тропе неумолимая нужда, толкают, стеная и визжа, неудовлетворенные потребности. Но первые потребности будут удовлетворены, нужда будет сброшена со спины человека, вокруг расцветут такие роскошные луга, полные цветов наслаждения, манящие к отдыху, а каменистая тропа, бесконечно ведущая вверх, становится, быть может, все круче, и, после пережитой мучительной истории, так захочется, быть может, мира. Тогда великая философия вселенского порядка заговорит ласково и вкрадчиво своей возвышенной поэзией, своим гимном великому Закону, она скрасит голос жажды покоя, придаст силу призывам великого духа Лени, демона инерции –
And you will hear a voice: ‘Sleep, rest! Lose yourself in my fragrant shade, In the quiet bosom of the green sea!.. Long is your road, a harsh and joyless road… Oh, why condemn this youthful breast To struggle, anguish, and torment! My friend, entrust yourself to the moss’s fragrant velvet: This grove around you is so bright and still, Its moments of oblivion so sweet!’.. You are strong, I know: you have fearlessly borne Struggle, storm, and cares, Yet stronger than open, wrathful forces Is this secret temptation halfway along the road… Onward, then, traveller!.. Believe me, it will only weaken you, This moment of delight, of dreams and peace, And you will sell all you have already done in love For the shameful happiness of stagnation!
И услышишь ты голос: «Усни, отдохни! Позабудься в моей благовонной тени, В тихом лоне зеленого моря!.. Долог путь твой, – суровый, нерадостный путь… О, к чему обрекать эту юную грудь На борьбу, на тоску и мученья! Друг мой! вверься душистому бархату мха: Эта роща вокруг так светла и тиха, В ней так сладки минуты забвенья»!.. Ты, я знаю, силен: – ты бесстрашно сносил И борьбу, и грозу, и тревоги, – Но сильнее открытых, разгневанных сил Этот тайный соблазн пол-дороги… Дальше ж, путник!.. Поверь, лишь ослабит тебя Миг отрады, миг грез и покоя, – И продашь ты все то, что уж сделал, любя, За позорное счастье застоя!