Some time elapsed, but the health of the stricken Doubrovsky showed no signs of improvement. It is true that the fits of madness did not recur, but his strength became visibly less. He forgot his former occupations, rarely left his room, and for days together remained absorbed in his own reflections. Egorovna, a kind-hearted old woman who had once tended his son, now became his nurse. She waited upon him like a child, reminded him when it was time to eat and sleep, fed him and even put him to bed. Andrei Gavrilovitch obeyed her, and had no intercourse with anybody else. He was not in a condition to think about his affairs or to look after his property, and Egorovna saw the necessity of informing young Doubrovsky, who was then serving in one of the regiments of Foot Guards stationed in St. Petersburg, of everything that had happened. And so, tearing a leaf from the account-book, she dictated to Khariton the cook, the only literate person in Kistenevka, a letter, which she sent off that same day to the town post.
Прошло несколько времени, а здоровье бедного Дубровского всё еще было плохо; правда, припадки сумасшествия уже не возобновлялись, но силы его приметно ослабевали. Он забывал свои прежние занятия, редко выходил из своей комнаты и задумывался по целым суткам. Егоровна, добрая старуха, некогда ходившая за его сыном, теперь сделалась и его нянькою. Она смотрела за ним, как за ребенком, напоминала ему о времени пищи и сна, кормила его, укладывала спать. Андрей Гаврилович тихо повиновался ей и, кроме ее, не имел ни с кем сношения. Он был не в состоянии думать о своих делах, хозяйственных распоряжениях, и Егоровна увидела необходимость уведомить обо всем молодого Дубровского, служившего в одном из гвардейских пехотных полков и находящегося в то время в Петербурге. Итак, отодрав лист от расходной книги, она продиктовала повару Харитону, единственному кистеневскому грамотею, письмо, которое в тот же день и отослала в город на почту.
But it is time for the reader to become acquainted with the real hero of this story.
Но пора читателя познакомить с настоящим героем нашей повести.
Vladimir Doubrovsky had been educated at the cadet school and, on leaving it, had entered the Guards as sub-lieutenant. His father spared nothing that was necessary to enable him to live in a becoming manner, and the young man received from home a great deal more than he had any right to expect. Being imprudent and ambitious, he indulged in extravagant habits, ran into debt, and troubled himself very little about the future. Occasionally the thought crossed his mind that sooner or later he would be obliged to take to himself a rich bride.
Владимир Дубровский воспитывался в Кадетском корпусе и выпущен был корнетом в гвардию; отец не щадил ничего для приличного его содержания, и молодой человек получал из дому более, нежели должен был ожидать. Будучи расточителен и честолюбив, он позволял себе роскошные прихоти; играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости.
One evening, when several officers were spending a few hours with him, lolling on the couches and smoking pipes with amber mouth-pieces, Grisha, his valet, handed him a letter, the address and seal of which immediately attracted the young man’s attention. He hastily opened it and read the following:
Однажды вечером, когда несколько офицеров сидели у него, развалившись по диванам и куря из его янтарей, Гриша, его камердинер, подал ему письмо, коего надпись и печать тотчас поразили молодого человека. Он поспешно его распечатал и прочел следующее:
“Our Lord Vladimir Andreivitch, I, your old nurse, venture to inform you of the health of your papa. He is very poorly, sometimes he wanders in his talk, and the whole day long he sits like a stupid child—but life and death are in the hands of God. Come to us, my bright little falcon, and, we will send horses to meet you at Pesotchnoe. We hear that the Court is going to hand us over to Kirila Petrovitch Troekouroff, because it is said that we belong to him, although we have always belonged to you, and have always heard so ever since we can remember. You might, living in St. Petersburg, inform our Father the Czar of this, and he will not allow us to be wronged. It has been raining here for the last fortnight, and the shepherd Rodia died about Michaelmas Day. I send my maternal blessing to Grisha. Does he serve you well? I remain your faithful nurse, “ARINA EGOROVNA BOUZIREVA.”
«Государь ты наш, Владимир Андреевич, — я, твоя старая нянька, решилась тебе доложить о здоровье папенькином! Он очень плох, иногда заговаривается, и весь день сидит как дитя глупое — а в животе и смерти бог волен. Приезжай ты к нам, соколик мой ясный, мы тебе и лошадей вышлем на Песочное. Слышно, земский суд к нам едет отдать нас под начал Кирилу Петровичу Троекурову — потому что мы, дескать, ихние, а мы искони Ваши, — и отроду того не слыхивали. Ты бы мог, живя в Петербурге, доложить о том царю-батюшке, а он бы не дал нас в обиду. Остаюсь твоя верная раба, нянька Посылаю мое материнское благословение Грише, хорошо ли он тебе служит? У нас дожди идут вот ужо друга неделя и пастух Родя помер около Миколина дня».
Orina Egorovna Buzyreva.
Орина Егоровна Бузырева.
Vladimir Doubrovsky read these somewhat unintelligible lines several times with great agitation. He had lost his mother during his childhood, and, hardly knowing his father, had been taken to St. Petersburg when he was eight years of age. In spite of that, he was romantically attached to his father, and having had but little opportunity of enjoying the pleasures of family life, he loved it all the more in consequence.
Владимир Дубровский несколько раз сряду перечитал сии довольно бестолковые строки с необыкновенным волнением. Он лишился матери с малолетства и, почти не зная отца своего, был привезен в Петербург на восьмом году своего возраста — со всем тем он романически был к нему привязан и тем более любил семейственную жизнь, чем менее успел насладиться ее тихими радостями.
The thought of losing his father pained him exceedingly, and the condition of the poor invalid, which he guessed from his nurse’s letter, horrified him. He imagined his father, left in an out-of-the-way village, in the hands of a stupid old woman and her fellow servants, threatened by some misfortune, and expiring without help in the midst of tortures both mental and physical. Vladimir Andreivitch reproached himself with criminal neglect. Not having received any news of his father for a long time, he had not even thought of making inquiries about him, supposing him to be travelling about or engaged in the management of his estate. That same evening he began to take the necessary steps for obtaining leave of absence, and two days afterwards he set out in the stage coach, accompanied by his faithful Grisha.
Мысль потерять отца своего тягостно терзала его сердце, а положение бедного больного, которое угадывал он из письма своей няни, ужасало его. Он воображал отца, оставленного в глухой деревне, на руках глупой старухи и дворни, угрожаемого каким-то бедствием и угасающего без помощи в мучениях телесных и душевных. Владимир упрекал себя в преступном небрежении. Долго не получал он от отца писем и не подумал о нем осведомиться, полагая его в разъездах или хозяйственных заботах. Он решился к нему ехать и даже выйти в отставку, если болезненное состояние отца потребует его присутствия. Товарищи, заметя его беспокойство, ушли. Владимир, оставшись один, написал просьбу об отпуске — закурил трубку и погрузился в глубокие размышления. Тот же день стал он хлопотать об отпуске и через три дня был уже на большой дороге.
Vladimir Andreivitch neared the post station at which he was to take the turning for Kistenevka. His heart was filled with sad forebodings; he feared that he would no longer find his father alive. He pictured to himself the dreary kind of life that “awaited him in the village: the loneliness, solitude, poverty and cares of business of which he knew nothing. Arriving at the station, he went to the postmaster and asked for fresh horses. The postmaster, having inquired where he was going, informed him that horses sent from Kistenevka had been waiting for him for the last four days. Soon appeared before Vladimir Andreivitch the old coachman Anton, who used formerly to take him over the stables and look after his pony. Anton’s eyes filled with tears on seeing his young master, and bowing to the ground, he told him that his old master was still alive, and then hastened to harness the horses. Vladimir Andreivitch declined the proffered breakfast, and hastened to depart. Anton drove him along the cross country roads, and conversation began between them.
Владимир Андреевич приближался к той станции, с которой должен он был своротить на Кистеневку. Сердце его исполнено было печальных предчувствий, он боялся уже не застать отца в живых, он воображал грустный образ жизни, ожидающий его в деревне, глушь, безлюдие, бедность и хлопоты по делам, в коих он не знал никакого толку. Приехав на станцию, он вошел к смотрителю и спросил вольных лошадей. Смотритель осведомился, куда надобно было ему ехать, и объявил, что лошади, присланные из Кистеневки, ожидали его уже четвертые сутки. Вскоре явился к Владимиру Андреевичу старый кучер Антон, некогда водивший его по конюшне и смотревший за его маленькой лошадкою. Антон прослезился, увидя его, поклонился ему до земи, сказал ему, что старый его барин еще жив, и побежал запрягать лошадей. Владимир Андреевич отказался от предлагаемого завтрака и спешил отправиться. Антон повез его проселочными дорогами — и между ими завязался разговор.
“Tell me, if you please, Anton, what is this business between my father and Troekouroff?”
— Скажи, пожалуйста, Антон, какое дело у отца моего с Троекуровым?
“God knows, my little father Vladimir Andreivitch; our master, they say, had a dispute with Kirila Petrovitch, and the latter summoned him before the judge, though very often he himself is the judge. It is not the business of servants to discuss the affairs of their masters, but it was useless of your father to contend against Kirila Petrovitch: better had it been if he had not opposed him.”
— А бог их ведает, батюшка Владимир Андреевич... Барин, слышь, не поладил с Кирилом Петровичем, а тот и подал в суд — хотя почасту он сам себе судия. Не наше холопье дело разбирать барские воли, а ей-богу, напрасно батюшка ваш пошел на Кирила Петровича, плетью обуха не перешибешь.
“It seems, then, that this Kirila Petrovitch does just what he pleases among you?”
— Так, видно, этот Кирила Петрович у вас делает что хочет?
“He certainly does, master: he does not care a rap for the assessor, and the chief of police runs on errands for him. The nobles repair to his house to do homage to him, for as the proverb says: ‘Where there is a trough, there will the pigs be also.’”
— И вестимо, барин: заседателя, слышь, он и в грош не ставит, исправник у него на посылках. Господа съезжаются к нему на поклон, и то сказать, было бы корыто, а свиньи-то будут.
“Is it true that he wants to take our estate from us?”
— Правда ли, что отымает он у нас имение?
“Oh, master, that is what we have heard. A few days ago, the sexton from Pokrovskoe said at the christening held at the house of our overseer: ‘You do well to enjoy yourselves while you are able, for you’ll not have much chance of doing so when Kirila Petrovitch takes you in hand;’ and Nikita the blacksmith said to him: ‘Savelitch, don’t distress your fellow sponsor, don’t disturb the guests. Kirila Petrovitch is what he is, and Andrei Gavrilovitch is the same—and we are all God’s and the Czar’s.’ But you cannot sew a button upon another person’s mouth.”
— Ох, барин, слышали так и мы. На днях покровский пономарь сказал на крестинах у нашего старосты: полно вам гулять; вот ужо приберет вас к рукам Кирила Петрович. Микита кузнец и сказал ему: и, полно, Савельич, не печаль кума, не мути гостей — Кирила Петрович сам по себе, а Андрей Гаврилович сам по себе, а все мы божии да государевы; да ведь на чужой рот пуговицы не нашьешь.
“Then you do not wish to pass into the possession of Troekouroff?”
— Стало быть, вы не желаете перейти во владение Троекурову?
“Into the possession of Kirila Petrovitch! The Lord save and preserve us! His own people fare badly enough, and if he got possession of strangers, he would strip off, not only their skin, but their flesh also. No, may God grant long life to Andrei Gavrilovitch; and if God should take him to Himself, we want nobody but you, our benefactor. Do not give us up, and we will stand by you.” With these words, Anton flourished his whip, shook the reins, and the horses broke into a brisk trot.
— Во владение Кирилу Петровичу! Господь упаси и избави: у него часом и своим плохо приходится, а достанутся чужие, так он с них не только шкурку, да и мясо-то отдерет. Нет, дай бог долго здравствовать Андрею Гавриловичу, а коли уж бог его приберет, так не надо нам никого, кроме тебя, наш кормилец. Не выдавай ты нас, а мы уж за тебя станем. — При сих словах Антон размахнул кнутом, тряхнул вожжами, и лошади его побежали крупной рысью.
Touched by the devotion of the old coachman, Doubrovsky became silent and gave himself up to his own reflections. More than an hour passed; suddenly Grisha roused him by exclaiming: “There is Pokrovskoe!” Doubrovsky raised his head. They were just then driving along the bank of a broad lake, out of which flowed a small stream winding among the hills. On one of these, above a thick green wood, rose the green roof and belvedere of a huge stone house, together with a five-domed church with an ancient belfry; round about were scattered the village huts with their gardens and wells. Doubrovsky recognized these places; he remembered that on that very hill he had played with little Masha Troekouroff, who was two years younger than he, and who even then gave promise of being very beautiful. He wanted to make inquiries of Anton about her, but a certain bashfulness restrained him.
Тронутый преданностию старого кучера, Дубровский замолчал и предался снова размышлениям. Прошло более часа, вдруг Гришка пробудил его восклицанием: «Вот Покровское!» Дубровский поднял голову. Он ехал берегом широкого озера, из которого вытекала речка и вдали извивалась между холмами; на одном из них над густою зеленью рощи возвышалась зеленая кровля и бельведер огромного каменного дома, на другом пятиглавая церковь и старинная колокольня; около разбросаны были деревенские избы с их огородами и колодезями. Дубровский знал сии места; он вспомнил, что на сем самом холму играл он с маленькой Машей Троекуровой, которая была двумя годами моложе и тогда уже обещала быть красавицей. Он хотел об ней осведомиться у Антона, но какая-то застенчивость удержала его.
On approaching the castle, he perceived a white dress flitting among the trees in the garden. At that moment Anton whipped the horses, and impelled by that vanity, common to village coachmen as to drivers in general, he drove at full speed over the bridge and past the garden. On emerging from the village, they ascended the hill, and Vladimir perceived the little wood of birch trees, and to the left, in an open place, a small grey house with a red roof. His heart began to beat—before him was Kistenevka, the humble abode of his father.
Подъехав к господскому дому, он увидел белое платье, мелькающее между деревьями сада. В это время Антон ударил по лошадям и, повинуясь честолюбию, общему и деревенским кучерам, как и извозчикам, пустился во весь дух через мост и мимо села. Выехав из деревни, поднялись они на гору, и Владимир увидел березовую рощу и влево на открытом месте серенький домик с красной кровлею; сердце в нем забилось; перед собою видел он Кистеневку и бедный дом своего отца.
About ten minutes afterwards he drove into the courtyard He looked around him with indescribable emotion: twelve years had elapsed since he last saw ’his native place. The little birches, which had just then been planted near the wooden fence, had now become tall trees with long branches. The courtyard, formerly ornamented with three regular flower-beds, between which ran a broad path carefully swept, had been converted into a meadow, in which was grazing a tethered horse. The dogs began to bark, but recognizing Anton, they became silent and commenced wagging their shaggy tails. The servants came rushing out of the house and surrounded the young master with loud manifestations of joy. It was with difficulty that he was able to make his way through the enthusiastic crowd. He ran up the well-worn steps; in the vestibule he was met by Egorovna, who tearfully embraced him. “How do you do, how do you do, nurse?” he repeated, pressing the good old woman to his heart. “And my father? Where is he? How is he?”
Через десять минут въехал он на барский двор. Он смотрел вокруг себя с волнением неописанным. Двенадцать лет не видал он своей родины. Березки, которые при нем только что были посажены около забора, выросли и стали теперь высокими ветвистыми деревьями. Двор, некогда украшенный тремя правильными цветниками, меж коими шла широкая дорога, тщательно выметаемая, обращен был в некошеный луг, на котором паслась опутанная лошадь. Собаки было залаяли, но, узнав Антона, умолкли и замахали косматыми хвостами. Дворня высыпала из людских изоб и окружила молодого барина с шумными изъявлениями радости. Насилу мог он продраться сквозь их усердную толпу и взбежал на ветхое крыльцо; в сенях встретила его Егоровна и с плачем обняла своего воспитанника. « Здорово, здорово, няня, — повторял он, прижимая к сердцу добрую старуху, — что батюшка, где он? каков он?»
At that moment a tall old man, pale and thin, in a dressing-gown and cap, entered the room, dragging one foot after the other with difficulty.
В эту минуту в залу вошел, насилу передвигая ноги, старик высокого роста, бледный и худой, в халате и колпаке.
“Where is Volodka?” said he in a weak voice, and Vladimir embraced his father with affectionate emotion. The joy proved too much for the sick man; he grew weak, his legs gave way beneath him, and he would have fallen, if his son had not held him up.
—Здравствуй, Володька! — сказал он слабым голосом, и Владимир с жаром обнял отца своего. Радость произвела в больном слишком сильное потрясение, он ослабел, ноги под ним подкосились, и он бы упал, если бы сын не поддержал его.
“Why did you get out of bed?” said Egorovna to him. “He cannot stand upon his feet, and yet he wants to do the same as other people.”
— Зачем ты встал с постели, — говорила ему Егоровна, — на ногах не стоишь, а туда же норовишь, куда и люди.
The old man was carried back to his bedroom. He tried to converse with his son, but he could not collect his thoughts, and his words had no connection with each other. He became silent and fell into a kind of somnolence. Vladimir was struck by his condition. He installed himself in the bedroom and requested to be left alone with his father. The household obeyed, and then all turned towards Grisha and led him away to the servants’ hall, where they gave him a hearty welcome according to the rustic custom, the while they wearied him with questions and compliments.
Старика отнесли в спальню. Он силился с ним разговаривать, но мысли мешались в его голове, и слова не имели никакой связи. Он замолчал и впал в усыпление. Владимир поражен был его состоянием. Он расположился в его спальне и просил оставить его наедине с отцом. Домашние повиновались, и тогда все обратились к Грише и повели в людскую, где и угостили его по-деревенскому, со всевозможным радушием, измучив его вопросами и приветствиями.