Where once a table of viands stood, a coffin stands.
Derzhavin.
Где стол был яств, там гроб стоит.
A few days after his arrival, young Doubrovsky wished to turn his attention to business, but his father was not in a condition to give him the necessary explanations, and Andrei Gavrilovitch had no confidential adviser. Examining his papers, Vladimir only found the first letter of the assessor and a rough copy of his father’s reply to it. From these he could not obtain any clear idea of the lawsuit, and he determined to await the result, trusting in the justice of his father’s cause.
Несколько дней спустя после своего приезда молодой Дубровский хотел заняться делами, но отец его был не в состоянии дать ему нужные объяснения — у Андрея Гавриловича не было поверенного. Разбирая его бумаги, нашел он только первое письмо заседателя и черновой ответ на оное; из того не мог он получить ясное понятие о тяжбе и решился ожидать последствий, надеясь на правоту самого дела.
Meanwhile the health of Andrei Gavrilovitch grew worse from hour to hour. Vladimir foresaw that his end was not far off, and he never left the old man, now fallen into complete childishness.
Между тем здоровье Андрея Гавриловича час от часу становилось хуже. Владимир предвидел его скорое разрушение и не отходил от старика, впадшего в совершенное детство.
In the meantime the period of delay had expired and no appeal had been presented. Kistenevka therefore belonged to Troekouroff. Shabashkin came to him, and with a profusion of salutations and congratulations, inquired when His Excellency intended to enter into possession of his newly-acquired property—would he go and do so himself, or would he deign to commission somebody else to act as his representative? Kirila Petrovitch felt troubled. By nature he was not avaricious; his desire for revenge had carried him too far, and he now felt the rebukings of his conscience. He knew in what condition his adversary, the old comrade of his youth, lay, and his victory brought no joy to his heart. He glared sternly at Shabashkin, seeking for some pretext to vent his displeasure upon him, but not finding a suitable one, he said to him in an angry tone:
Между тем положенный срок прошел, и апелляция не была подана. Кистеневка принадлежала Троекурову. Шабашкин явился к нему с поклонами и поздравлениями и просьбою назначить, когда угодно будет его высокопревосходительству вступить во владение новоприобретенным имением — самому или кому изволит он дать на то доверенность. Кирила Петрович смутился. От природы не был он корыстолюбив, желание мести завлекло его слишком далеко, совесть его роптала. Он знал, в каком состоянии находился его противник, старый товарищ его молодости, — и победа не радовала его сердце. Он грозно взглянул на Шабашкина, ища к чему привязаться, чтоб его выбранить, но не нашед достаточного к тому предлога, сказал ему сердито: «Пошел вон, не до тебя».
“Be off! I do not want you!” Shabashkin, seeing that he was not in a good humour, bowed and hastened to withdraw, and Kirila Petrovitch, left alone, began to pace up and down, whistling: “Thunder of victory resound!” which, with him, was always a sure sign of unusual agitation of mind.
Шабашкин, видя, что он не в духе, поклонился и спешил удалиться. А Кирила Петрович, оставшись наедине, стал расхаживать взад и вперед, насвистывая: «Гром победы раздавайся», что всегда означало в нем необыкновенное волнение мыслей.
At last he gave orders for the droshky to be got ready, wrapped himself up warmly (it was already the end of September), and, himself holding the reins, drove out of the courtyard.
Наконец он велел запрячь себе беговые дрожки, оделся потеплее (это было уже в конце сентября) и, сам правя, выехал со двора.
He soon caught sight of the house of Andrei Gavrilovitch. Contradictory feelings filled his soul. Satisfied vengeance and love of power had, to a certain extent, deadened his more noble sentiments, but at last these latter prevailed. He resolved to effect a reconciliation with his old neighbour, to efface the traces of the quarrel and restore to him his property. Having eased his soul with this good intention, Kirila Petrovitch set off at a gallop towards the residence of his neighbour and drove straight into the courtyard.
Вскоре завидел он домик Андрея Гавриловича, и противуположные чувства наполнили душу его. Удовлетворенное мщение и властолюбие заглушали до некоторой степени чувства более благородные, но последние наконец восторжествовали. Он решился помириться с старым своим соседом, уничтожить и следы ссоры, возвратив ему его достояние. Облегчив душу сим благим намерением, Кирила Петрович пустился рысью к усадьбе своего соседа — и въехал прямо на двор.
At that moment the invalid was sitting at his bedroom window. He recognized Kirila Petrovitch—and his face assumed an expression of terrible emotion: a livid flush replaced his usual pallor, his eyes gleamed and he uttered a few unintelligible sounds. His son, who was sitting there examining the account books, raised his head and was struck by the change in his father’s condition. The sick man pointed with his finger towards the courtyard with an expression of rage and horror. At that moment the voice and heavy tread of Egorovna were heard: “Master, master! Kirila Petrovitch has come! Kirila Petrovitch is on the steps!” she cried.... “Lord God! What is the matter? What has happened to him?” Andrei Gavrilovitch had hastily gathered up the skirts of his dressing-gown and was preparing to rise from his armchair. He succeeded in getting upon his feet—and then suddenly fell. His son rushed towards him; the old man lay insensible and without breathing: he had been attacked by paralysis. “Quick, quick! hasten to the town for a doctor!” cried Vladimir. “Kirila Petrovitch is asking for you,” said a servant, entering the room. Vladimir gave him a terrible look.
В это время больной сидел в спальной у окна. Он узнал Кирила Петровича, и ужасное смятение изобразилось на лице его: багровый румянец заступил место обыкновенной бледности, глаза засверкали, он произносил невнятные звуки. Сын его, сидевший тут же за хозяйственными книгами, поднял голову и поражен был его состоянием. Больной указывал пальцем на двор с видом ужаса и гнева. Он торопливо подбирал полы своего халата, собираясь встать с кресел, приподнялся... и вдруг упал. Сын бросился к нему, старик лежал без чувств и без дыхания — паралич его ударил. «Скорей, скорей в город за лекарем!» — кричал Владимир. «Кирила Петрович спрашивает вас», — сказал вошедший слуга. Владимир бросил на него ужасный взгляд.
“Tell Kirila Petrovitch to take himself off as quickly as possible, before I have him turned out—go!” The servant gladly left the room to execute his master’s orders. Egorovna raised her hands to heaven. “Little father,” she exclaimed in a piping voice, “you will lose your head! Kirila Petrovitch will eat us all up.” “Silence, nurse,” said Vladimir angrily: “send Anton at once to the town for a doctor.” Egorovna left the room. There was nobody in the antechamber; all the domestics had run out into the courtyard to look at Kirila Petrovitch. She went out on the steps and heard the servant deliver his young master’s reply. Kirila Petrovitch heard it, seated in the droshky; his face became darker than night; he smiled contemptuously, looked threateningly at the assembled domestics, and then drove slowly out of the courtyard. He glanced up at the window where, a minute before, Andrei Gavrilovitch had been sitting, but he was no longer there. The nurse remained standing on the steps, forgetful of her master’s injunctions. The domestics were noisily talking of what had just occurred. Suddenly Vladimir appeared in the midst of them, and said abruptly: “There is no need for a doctor—my father is dead!” General consternation followed these words. The domestics rushed to the room of their old master. He was lying in the armchair in which Vladimir had placed him; his right arm hung down to the ground, his head was bent forward upon his chest—there was not the least sign of life in his body, which, not yet cold, was already disfigured by death. Egorovna set up a howl. The domestics surrounded the corpse, which was left to their care, washed it, dressed it in a uniform made in the year 1797, and laid it out on the same table at which for so many years they had waited upon their master.
— Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не велел его выгнать со двора... пошел! — Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». — «Молчи, няня, — сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город за лекарем». Егоровна вышла. В передней никого не было, все люди сбежались на двор смотреть на Кирила Петровича. Она вышла на крыльцо — и услышала ответ слуги, доносящего от имени молодого барина. Кирила Петрович выслушал его сидя на дрожках. Лицо его стало мрачнее ночи, он с презрением улыбнулся, грозно взглянул на дворню и поехал шагом около двора. Он взглянул и в окошко, где за минуту перед сим сидел Андрей Гаврилович, но где уж его не было. Няня стояла на крыльце, забыв о приказании барина. Дворня с шумом толковала о сем происшествии. Вдруг Владимир явился между людьми и отрывисто сказал: «Не надобно лекаря, батюшка скончался». Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина. Он лежал в креслах, на которые перенес его Владимир; правая рука его висела до полу, голова опущена была на грудь — не было уж и признака жизни в сем теле, еще не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла, слуги окружили труп, оставленный на их попечение, — вымыли его, одели в мундир, сшитый еще в 1797 году, и положили на тот самый стол, за которым столько лет они служили своему господину.