The funeral took place the third day. The body of the poor old man lay in the coffin, covered with a shroud and surrounded by candles. The dining-room was filled with domestics, ready to carry out the corpse. Vladimir and the servants raised the coffin. The priest went in front, followed by the clerk, chanting the prayers for the dead. The master of Kistenevka crossed the threshold of his house for the last time. The coffin was carried through the wood—the church lay just behind it. The day was clear and cold; the autumn leaves were falling from the trees. On emerging from the wood, they saw before them the wooden church of Kistenevka and the cemetery shaded by old lime trees. There reposed the body of Vladimir’s mother; there, beside her tomb, a new grave had been dug the day before. The church was full of the Kistenevka peasantry, come to render the last homage to their master. Young Doubrovsky stood in the chancel; he neither wept nor prayed, but the expression of his face was terrible. The sad ceremony came to an end. Vladimir approached first to take leave of the corpse, after him came the domestics. The lid was brought and nailed upon the coffin. The women wept aloud, and the men frequently wiped away their tears with their fists. Vladimir and three of the servants carried the coffin to the cemetery, accompanied by the whole village. The coffin was lowered into the grave, all present threw upon it a handful of earth, the pit was filled up, the crowd saluted for the last time and then dispersed. Vladimir hastily departed, got ahead of everybody, and disappeared into the Kistenevka wood.
Похороны совершились на третий день. Тело бедного старика лежало на столе, покрытое саваном и окруженное свечами. Столовая полна была дворовых. Готовились к выносу. Владимир и трое слуг подняли гроб. Священник пошел вперед, дьячок сопровождал его, воспевая погребальные молитвы. Хозяин Кистеневки в последний раз перешел за порог своего дома. Гроб понесли рощею. Церковь находилась за нею. День был ясный и холодный. Осенние листья падали с дерев. При выходе из рощи увидели кистеневскую деревянную церковь и кладбище, осененное старыми липами. Там покоилось тело Владимировой матери; там подле могилы ее накануне вырыта была свежая яма. Церковь полна была кистеневскими крестьянами, пришедшими отдать последнее поклонение господину своему. Молодой Дубровский стал у клироса; он не плакал и не молился — но лицо его было страшно. Печальный обряд кончился. Владимир первый пошел прощаться с телом, за ним и все дворовые — принесли крышку и заколотили гроб. Бабы громко выли; мужики изредка утирали слезы кулаком. Владимир и тех же трое слуг понесли его на кладбище в сопровождении всей деревни. Гроб опустили в могилу, все присутствующие бросили в нее по горсти песку, яму засыпали, поклонились ей и разошлись. Владимир поспешно удалился, всех опередил и скрылся в Кистеневскую рощу.
Egorovna, in the name of her master, invited the pope and all the clergy to a funeral dinner, informing them that her young master did not intend being present. Then Father Anissim, his wife Fedorovna and the clerk took their way to the manor-house, discoursing with Egorovna upon the virtues of the deceased and upon what, in all probability, awaited his heir. The visit of Troekouroff and the reception given to him were already known to the whole neighbourhood, and the local politicians predicted that serious consequences would result from it.
Егоровна от имени его пригласила попа и весь причет церковный на похоронный обед, объявив, что молодой барин не намерен на оном присутствовать, и таким образом отец Антон, попадья Федотовна и дьячок пешком отправились на барский двор, рассуждая с Егоровной о добродетелях покойника и о том, что, по-видимому, ожидало его наследника. (Приезд Троекурова и прием, ему оказанный, были уже известны всему околотку, и тамошние политики предвещали важные оному последствия.)
“What is to be, will be,” said the pope’s wife: “but it will be a pity if Vladimir Andreivitch does not become our master. He is a fine young fellow, there is no denying that.”
— Что будет — то будет, — сказала попадья, — а жаль, если не Владимир Андреевич будет нашим господином. Молодец, нечего сказать.
“And who is to be our master if he is not to be?” interrupted Egorovna. “Kirila Petrovitch need not put himself out—he has not got a coward to deal with. My young falcon will know how to defend himself, and with God’s help, he will not lack friends. Kirila Petrovitch is too overweening; and yet he slunk away with his tail between his legs when my Grishka cried out to him: ‘Be off, you old cur! Clear out of the place!’” “Oh! Egorovna,” said the clerk, “however could he bring his tongue to utter such words? I think I would rather bring myself to face the devil, than look askant at Kirila Petrovitch. As you look at him, you become terrified, and your very backbone seems to curve!”
— А кому же как не ему и быть у нас господином, — прервала Егоровна. — Напрасно Кирила Петрович и горячится. Не на робкого напал: мой соколик и сам за себя постоит, да и, бог даст, благодетели его не оставят. Больно спесив Кирила Петрович! а небось поджал хвост, когда Гришка мой закричал ему: «Вон, старый пес! долой со двора!» — Ахти, Егоровна, — сказал дьячок, — да как у Григорья-то язык повернулся; я скорее соглашусь, кажется, лаять на владыку, чем косо взглянуть на Кирила Петровича. Как увидишь его, страх и трепет и краплет пот, а спина-то сама так и гнется, так и гнется...
“Vanity, vanity!” said the priest: “the service for the dead will some day be chanted for Kirila Petrovitch, as today for Andrei Gavrilovitch; the funeral may perhaps be more imposing, and more guests may be invited; but are not all equal in the sight of God?”
— Суета сует, — сказал священник, — и Кирилу Петровичу отпоют вечную память, всё как ныне и Андрею Гавриловичу, разве похороны будут побогаче да гостей созовут побольше, а богу не все ли равно!
“Oh, father, we wanted to invite all the neighbourhood, but Vladimir Andreivitch did not wish it. Don’t be alarmed, we have plenty to entertain people with.... but what would you have had us do? At all events, if there are not many people, I can treat you well, my dear friends.”
— Ах, батька! и мы хотели зазвать весь околоток, да Владимир Андреевич не захотел. Небось у нас всего довольно, есть чем угостить, да что прикажешь делать. По крайней мере, коли нет людей, так уж хоть вас употчую, дорогие гости наши.
This enticing promise and the hope of finding a toothsome pie, caused the talkers to quicken their steps, and they safely reached the manor-house, where the table was already laid and brandy served out.
Сие ласковое обещание и надежда найти лакомый пирог ускорили шаги собеседников, и они благополучно прибыли в барский дом, где стол был уже накрыт и водка подана.
Meanwhile Vladimir advanced further into the depth of the wood, endeavouring by exercise and fatigue to deaden the affliction of his soul. He walked on without taking any notice of the road; the branches constantly grazed and scratched him, and his feet continually sank into the swamp—he observed nothing. At last he reached a small glade surrounded by trees on every side; a little stream wound silently through the trees, half-stripped of their leaves by the autumn. Vladimir stopped, sat down upon the cold turf, and thoughts, each more gloomy than the other, oppressed his soul.... He felt his loneliness very keenly; the future appeared to him enveloped in terrible clouds. Troekouroff’s enmity foreboded fresh misfortunes for him. His modest heritage might pass from him into the hands of a stranger, in which case beggary awaited him. For a long time he sat quite motionless in the same place, observing the gentle flow of the stream, bearing along on its surface a few withered leaves, and vividly representing to him the analogy of life. At last he observed that it began to grow dark; he arose and sought for the road home, but for a long time he wandered about the unknown wood before he stumbled upon the path which led straight up to the gate of his house.
Между тем Владимир углублялся в чащу дерев, движением и усталостию стараясь заглушать душевную скорбь. Он шел не разбирая дороги; сучья поминутно задевали и царапали его, нога его поминутно вязла в болоте, — он ничего не замечал. Наконец достигнул он маленькой лощины, со всех сторон окруженной лесом; ручеек извивался молча около деревьев, полуобнаженных осенью. Владимир остановился, сел на холодный дерн, и мысли одна другой мрачнее стеснились в душе его... Сильно чувствовал он свое одиночество. Будущее для него являлось покрытым грозными тучами. Вражда с Троекуровым предвещала ему новые несчастия. Бедное его достояние могло отойти от него в чужие руки — в таком случае нищета ожидала его. Долго сидел он неподвижно на том же месте, взирая на тихое течение ручья, уносящего несколько поблеклых листьев и живо представляющего ему верное подобие жизни — подобие столь обыкновенное. Наконец заметил он, что начало смеркаться; он встал и пошел искать дороги домой, но еще долго блуждал по незнакомому лесу, пока не попал на тропинку, которая и привела его прямо к воротам его дома.
He had not gone far before he met the priest coming towards him with all his clergy. The thought immediately occurred to him that this foreboded misfortune. He involuntarily turned aside and disappeared behind the trees. The priests had not observed him, and they continued talking very earnestly among themselves.
Навстречу Дубровскому попался поп со всем причетом. Мысль о несчастливом предзнаменовании пришла ему в голову. Он невольно пошел стороною и скрылся за деревом. Они его не заметили и с жаром говорили между собою, проходя мимо его.
“Fly from evil and do good,” said the priest to his wife. “There is no need for us to remain here; it does not concern us, however the business may end.” The priest’s wife made some reply, but Vladimir could not hear what she said.
— Удались от зла и сотвори благо, — говорил поп попадье, — нечего нам здесь оставаться. Не твоя беда, чем бы дело ни кончилось. — Попадья что-то отвечала, но Владимир не мог ее расслышать.
Approaching the house, he saw a crowd of people; peasants and servants of the household were flocking into the courtyard. In the distance Vladimir could hear an unusual noise and murmur of voices. Near the coach-house stood two troikas. On the steps several unknown men in uniform were seemingly engaged in conversation.
Приближаясь, увидел он множество народа — крестьяне и дворовые люди толпились на барском дворе. Издали услышал Владимир необыкновенный шум и говор. У сарая стояли две тройки. На крыльце несколько незнакомых людей в мундирных сертуках, казалось, о чем-то толковали.
“What does this mean?” he asked angrily of Anton, who ran forward to meet him. “Who are these people, and what do they want?”
— Что это значит? — спросил он сердито у Антона, который бежал ему навстречу. — Это кто такие, и что им надобно?
“Oh, father Vladimir Andreivitch,” replied Anton, out of breath, “the Court has come. They are giving us over to Troekouroff, they are taking us from your Honour!...”
— Ах, батюшка Владимир Андреевич, — отвечал старик задыхаясь. — Суд приехал. Отдают нас Троекурову, отымают нас от твоей милости!..
Vladimir hung down his head; his people surrounded their unhappy master. “You are our father,” they cried, kissing his hands. “We want no other master but you. We will die, but we will not leave you. Give us the order, Your Lordship, and we will soon settle matters with the Court.” Vladimir looked at them, and dark thoughts rose within him. “Keep quiet,” he said to them: “I will speak to the officers.” “That’s it—speak to them, father,” shouted the crowd: “put the accursed wretches to shame!”
Владимир потупил голову, люди его окружили несчастного своего господина. «Отец ты наш, — кричали они, целуя ему руки, — не хотим другого барина, кроме тебя, прикажи, осударь, с судом мы управимся. Умрем, а не выдадим». Владимир смотрел на них, и странные чувства волновали его. «Стойте смирно, — сказал он им, — а я с приказными переговорю». — «Переговори, батюшка, — закричали ему из толпы, — да усовести окаянных».
Vladimir, approached the officials. Shabashkin, with his cap on his head, stood with his arms akimbo, looking proudly around him. The sheriff, a tall stout man, of about fifty years of age, with a red face and a moustache, seeing Doubrovsky approach, cleared his throat and called out in a hoarse voice: “And therefore I repeat to you what I have already said: by the decision of the district Court, you now belong to Kirila Petrovitch Troekouroff, who is here represented by M. Shabashkin. Obey him in everything that he orders you; and you, women, love and honour him, as he loves you.” At this witty joke the sheriff began to laugh. Shabashkin and the other officials followed his example. Vladimir boiled over with indignation. “Allow me to ask, what does all this mean?” he inquired, with pretended calmness, of the jocular sheriff. “It means,” replied the witty official, “that we have come to place Kirila Petrovitch Troekouroff in possession of this property, and to request certain others to take themselves off for good and all!” “But I think that you could have communicated all this to me first, rather than to my peasants, and announced to the landholder the decision of the authorities——” “The former landowner, Andrei Gavrilovitch, is dead according to the will of God; but who are you?” said Shabashkin, with an insolent look. “We do not know you, and we don’t want to know you.”
Владимир подошел к чиновникам. Шабашкин, с картузом на голове, стоял подбочась и гордо взирал около себя. Исправник, высокий и толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и в усах, увидя приближающегося Дубровского, крякнул и произнес охриплым голосом: «Итак, я вам повторяю то, что уже сказал: по решению уездного суда отныне принадлежите вы Кирилу Петровичу Троекурову, коего лицо представляет здесь господин Шабашкин. Слушайтесь его во всем, что ни прикажет, а вы, бабы, любите и почитайте его, а он до вас большой охотник». При сей острой шутке исправник захохотал, а Шабашкин и прочие члены ему последовали. Владимир кипел от негодования. «Позвольте узнать, что это значит», — спросил он с притворным холоднокровием у веселого исправника. «А это то значит, — отвечал замысловатый чиновник, — что мы приехали вводить во владение сего Кирила Петровича Троекурова и просить иных прочих убираться подобру-поздорову». — «Но вы могли бы, кажется, отнестися ко мне, прежде чем к моим крестьянам, и объявить помещику отрешение от власти...» — «А ты кто такой, — сказал Шабашкин с дерзким взором. — Бывший помещик Андрей Гаврилов сын Дубровский волею божиею помре, мы вас не знаем, да и знать не хотим».
“Your Honour, that is our young master,” said a voice in the crowd.
— Владимир Андреевич наш молодой барин, — сказал голос из толпы.
“Who dared to open his mouth?” said the sheriff, in a terrible tone. “That your master? Your master is Kirila Petrovitch Troekouroff.... do you hear, idiots?”
— Кто там смел рот разинуть, — сказал грозно исправник, — какой барин, какой Владимир Андреевич? барин ваш Кирила Петрович Троекуров — слышите ли, олухи.
“Nothing of the kind!” said the same voice.
— Как не так, — сказал тот же голос.
“But this is a revolt!” shrieked the sheriff. “Hi, bailiff, this way!”
— Да это бунт! — кричал исправник. — Гей, староста, сюда!
The bailiff stepped forward.
Староста выступил вперед.
“Find out immediately who it was that dared to answer me. I’ll teach him a lesson!”
— Отыщи сей же час, кто смел со мною разговаривать, я его!
The bailiff turned towards the crowd and asked who had spoken. But all remained silent. Soon a murmur was heard at the back; it gradually grew louder, and in a minute it broke out into a terrible wail. The sheriff lowered his voice and was about to try to persuade them to be calm. “Why do you stand looking at him?” cried the servants: “Come on, lads, forward!” And the crowd began to move. Shabashkin and the other members of the Court rushed into the vestibule, and closed the door behind them.
Староста обратился к толпе, спрашивая, кто говорил? но все молчали; вскоре в задних рядах поднялся ропот, стал усиливаться и в одну минуту превратился в ужаснейшие вопли. Исправник понизил голос и хотел было их уговаривать. «Да что на него смотреть, — закричали дворовые, — ребята! долой их!» — и вся толпа двинулась. Шабашкин и другие члены поспешно бросились в сени и заперли за собою дверь.
“Seize them, lads!” cried the same voice, and the crowd pressed forward. “Hold!” cried Doubrovsky: “idiots! what are you doing? You will ruin yourselves and me, too. Go home all of you, and leave me to myself. Don’t fear, the Czar is merciful: I will present a petition to him—he will not let us be made the victims of an injustice. We are all his children. But how can he take your part, if you begin rebelling and plundering?”
«Ребята, вязать», — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать... «Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки! что вы это? вы губите и себя и меня. Ступайте по дворам и оставьте меня в покое. Не бойтесь, государь милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его дети. А как ему за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать».
This speech of young Doubrovsky’s, his sonorous voice and imposing appearance, produced the desired effect. The crowd became quiet and dispersed; the courtyard became empty, the officials of the Court still remained inside the house. Vladimir sadly ascended the steps. Shabashkin opened the door, and with obsequious bows began to thank Doubrovsky for his generous intervention. Vladimir listened to him with contempt and made no reply. “We have resolved,” continued the assessor, “with your permission, to remain here for the night, as it is already dark, and your peasants might attack us on the road. Be kind enough to order some hay to be put down for us on the parlour floor, as soon as it is daylight, we will take our departure.”
Речь молодого Дубровского, его звучный голос и величественный вид произвели желаемое действие. Народ утих, разошелся — двор опустел. Члены сидели в сенях. Наконец Шабашкин тихонько отпер двери, вышел на крыльцо и с униженными поклонами стал благодарить Дубровского за его милостивое заступление. Владимир слушал его с презрением и ничего не отвечал. «Мы решили, — продолжал заседатель, — с вашего дозволения остаться здесь ночевать; а то уж темно, и ваши мужики могут напасть на нас на дороге. Сделайте такую милость: прикажите постлать нам хоть сена в гостиной; чем свет, мы отправимся восвояси».
“Do what you please,” replied Doubrovsky drily: “I am no longer master here.” With these words he entered into his fathers room and locked the door behind him.
— Делайте что хотите, — отвечал им сухо Дубровский, — я здесь уже не хозяин. — С этим словом он удалился в комнату отца своего и запер за собою дверь.