“And so, all is finished!” said Vladimir to himself. “This morning I had a corner and a piece of bread; to-morrow I must leave the house where I was born. My father, with the ground where he reposes, will belong to that hateful man, the cause of his death and of my ruin!”... Vladimir clenched his teeth and fixed his eyes upon the portrait of his mother. The artist had represented her leaning upon a balustrade, in a white morning dress, with a rose in her hair. “And that portrait will fall into the hands of the enemy of my family,” thought Vladimir. “It will be thrown into a lumber room together with broken chairs, or hung up in the ante-room, to become an object of derision for his dog-keepers; and in her bedroom, in the room where my father died, will be installed his bailiff, or his harem. No, no! he shall not have possession of the house of mourning, from which he is driving me out.” Vladimir clenched his teeth again; terrible thoughts rose up in his mind. The voices of the officials reached him; they were giving their orders, demanding first one thing and then another, and disagreeably disturbing him in the midst of his painful meditations. At last all became quiet.
«Итак, все кончено, — сказал он сам себе, — еще утром имел я угол и кусок хлеба. Завтра должен я буду оставить дом, где я родился и где умер мой отец, виновнику его смерти и моей нищеты». И глаза его неподвижно остановились на портрете его матери. Живописец представил ее облокоченною на перилы в белом утреннем платье с алой розою в волосах. «И портрет этот достанется врагу моего семейства, — подумал Владимир, — он заброшен будет в кладовую вместе с изломанными стульями или повешен в передней, предметом насмешек и замечаний его псарей, а в ее спальной, в комнате... где умер отец, поселится его приказчик или поместится его гарем. Нет! нет! пускай же и ему не достанется печальный дом, из которого он выгоняет меня». Владимир стиснул зубы, страшные мысли рождались в уме его. Голоса подьячих доходили до него, они хозяйничали, требовали то того, то другого и неприятно развлекали его среди печальных его размышлений. Наконец все утихло.
Vladimir unlocked the drawers and boxes and began to examine the papers of the deceased. They consisted for the most part of farming accounts and letters connected with various matters of business. Vladimir tore them up without reading them. Among them he came across a packet with the inscription: “Letters from my wife.” A prey to deep emotion, Vladimir began to read them. They had been written during the Turkish campaign, and were addressed to the army from Kistenevka. Madame Doubrovsky described to her husband her life in the country and her business concerns, complained with tenderness of the separation, and implored him to return home as soon as possible to the arms of his loving wife. In one of these letters, she expressed to him her anxiety concerning the health of little Vladimir; in another she rejoiced over his early intelligence, and predicted for him a happy and brilliant future. Vladimir was so absorbed in his reading, that he forgot everything else in the world as his mind conjured up visions of domestic happiness, and he did not observe how the time was passing: the clock upon the wall struck eleven. Vladimir placed the letters in his pocket, took up a candle and left the room. In the parlour the officials were sleeping on the floor. Upon the table were tumblers which they had emptied, and a strong smell of rum pervaded the entire room. Vladimir turned from them with disgust, and passed into the anteroom. There all was dark. Somebody, seeing the light, crouched into a corner. Turning the light towards him, Vladimir recognized Arkhip the blacksmith. “Why are you here?” he asked, in surprise.
Владимир отпер комоды и ящики, занялся разбором бумаг покойного. Они большею частию состояли из хозяйственных счетов и переписки по разным делам. Владимир разорвал их, не читая. Между ими попался ему пакет с надписью: письма моей жены. С сильным движением чувства Владимир принялся за них: они писаны были во время Турецкого похода и были адресованы в армию из Кистеневки. Она описывала ему свою пустынную жизнь, хозяйственные занятия, с нежностию сетовала на разлуку и призывала его домой, в объятия доброй подруги; в одном из них она изъявляла ему свое беспокойство насчет здоровья маленького Владимира; в другом она радовалась его ранним способностям и предвидела для него счастливую и блестящую будущность. Владимир зачитался и позабыл все на свете, погрузясь душою в мир семейственного счастия, и не заметил, как прошло время, стенные часы пробили одиннадцать. Владимир положил письма в карман, взял свечу и вышел из кабинета. В зале приказные спали на полу. На столе стояли стаканы, ими опорожненные, и сильный дух рома слышался по всей комнате. Владимир с отвращением прошел мимо их в переднюю — двери были заперты. Не нашед ключа, Владимир возвратился в залу, — ключ лежал на столе, Владимир отворил дверь и наткнулся на человека, прижавшегося в угол — топор блестел у него, и, обратясь к нему со свечою, Владимир узнал Архипа-кузнеца. «Зачем ты здесь?» — спросил он. «Ах, Владимир Андреевич, это вы, —отвечал Архип пошепту, — господь помилуй и спаси! хорошо, что вы шли со свечою!» Владимир глядел на него с изумлением. «Что ты здесь притаился?» — спросил он кузнеца.
“I wanted—I came to find out if they were all in the house,” replied Arkhip, in a low faltering voice.
— Я хотел... я пришел... было проведать, все ли дома, — тихо отвечал Архип запинаясь.
“And why have you got your axe?”
— А зачем с тобою топор?
“Why have I got my axe? Can anybody go about nowadays without an axe? These officials are such impudent knaves, that one never knows——”
— Топор-то зачем? Да как же без топора нонече и ходить. Эти приказные такие, вишь, озорники — того и гляди...
“You are drunk; throw the axe down and go to bed.”
— Ты пьян, брось топор, поди выспись.
“I drunk? Father Vladimir Andreivitch, God is my witness that not a single drop of brandy has passed my lips, nor has the thought of such a thing entered my mind. Was ever such a thing heard of? These clerks have taken it into their heads to rule over us and to drive our master out of the manor-house.... How they snore, the wretches! I should like to put an end to the whole lot of them at once.”
— Я пьян? Батюшка Владимир Андреевич, бог свидетель, ни единой капли во рту не было... да и пойдет ли вино на ум, слыхано ли дело, — подьячие задумали нами владеть, подьячие гонят наших господ с барского двора... Эк они храпят, окаянные; всех бы разом, так и концы в воду.
Doubrovsky frowned. “Listen, Arkhip,” said he, after a short pause: “Get such ideas out of your head. It is not the fault of the officials. Light the lantern and follow me.”
Дубровский нахмурился. «Послушай, Архип, — сказал он, немного помолчав, — не дело ты затеял. Не приказные виноваты. Засвети-ка фонарь ты, ступай за мною».
Arkhip took the candle out of his master’s hand, found the lantern behind the stove, lit it, and then both of them softly descended the steps and proceeded around the courtyard. The watchman began beating upon an iron plate; the dogs commenced to bark. “Who is on the watch?” asked Doubrovsky. “We, little father,” replied a thin voice: “Vassilissa and Loukeria.” “Go home,” said Doubrovsky to them, “you are not wanted.” “You can have a holiday,” added Arkhip. “Thank you, benefactor,” replied the women, and they immediately returned home.
Архип взял свечку из рук барина, отыскал за печкою фонарь, засветил его, и оба тихо сошли с крыльца и пошли около двора. Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. «Кто сторожа?» — спросил Дубровский. «Мы, батюшка, — отвечал тонкий голос, — Василиса да Лукерья». — «Подите по дворам, — сказал им Дубровский, — вас не нужно». — «Шабаш», — промолвил Архип. «Спасибо, кормилец», — отвечали бабы и тотчас отправились домой.
Doubrovsky walked on further. Two men approached him: they challenged him, and Doubrovsky recognized the voices of Anton and Grisha. “Why are you not in bed and asleep?” he asked them. “This is no time for us to think of sleep,” replied Anton. “Who would have thought that we should ever have come to this?”
Дубровский пошел далее. Два человека приблизились к нему; они его окликали. Дубровский узнал голос Антона и Гриши. «Зачем вы не спите?» — спросил он их. «До сна ли нам, — отвечал Антон. — До чего мы дожили, кто бы подумал...»
“Softly,” interrupted Doubrovsky. “Where is Egorovna?”
— Тише! — перервал Дубровский, — где Егоровна?
“In the manor-house, in her room,” replied Grisha.
— В барском доме в своей светелке, — отвечал Гриша.
“Go and bring her here, and make all our people get out of the house; let not a soul remain in it except the officials; and you, Anton, get the cart ready.”
— Поди, приведи ее сюда да выведи из дому всех наших людей, чтоб ни одной души в нем не оставалось кроме приказных, а ты, Антон, запряги телегу.
Grisha departed; a minute afterwards he returned with his mother. The old woman had not undressed that night; with the exception of the officials, nobody closed an eye.
Гриша ушел и через минуту явился с своею матерью. Старуха не раздевалась в эту ночь; кроме приказных, никто в доме не смыкал глаза.
“Are all here?” asked Doubrovsky. “Has anybody been left in the house?”
— Все ли здесь? — спросил Дубровский, — не осталось ли никого в доме?
“Nobody, except the clerks,” replied Grisha.
— Никого, кроме подьячих, — отвечал Гриша.
“Bring here some hay or some straw,” said Doubrovsky. The servants ran to the stables and returned with armfuls of hay.
— Давайте сюда сена или соломы, — сказал Дубровский. Люди побежали в конюшню и возвратились, неся в охапках сено.
“Put it under the steps—that’s it. Now, my lads, a light!”
— Подложите под крыльцо. Вот так. Ну, ребята, огню!
Arkhip opened the lantern and Doubrovsky kindled a torch.
Архип открыл фонарь, Дубровский зажег лучину.
“Wait a moment,” said he to Arkhip: “I think, in my hurry, that I locked the doors of the hall. Go quickly and open them.”
— Постой, — сказал он Архипу, — кажется, второпях я запер двери в переднюю, поди скорей отопри их.
Arkhip ran to the vestibule: the doors were open. He locked them, muttering in an undertone: “It’s likely that I’ll leave them open!” and then returned to Doubrovsky.
Архип побежал в сени — двери были отперты. Архип запер их на ключ, примолвя вполголоса: «Как не так, отопри!» — и возвратился к Дубровскому.
Doubrovsky applied the torch to the hay, which burst into a blaze, the flames rising to a great height and illuminating the whole courtyard.
Дубровский приблизил лучину, сено вспыхнуло, пламя взвилось и осветило весь двор.
“Alas!” cried Egorovna plaintively: “Vladimir Andreivitch, what are you doing?”
— Ахти, — жалобно закричала Егоровна, — Владимир Андреевич, что ты делаешь?
“Silence!” said Doubrovsky. “Now, children, farewell; I am going where God may direct me. Be happy with your new master.”
— Молчи, — сказал Дубровский. — Ну, дети, прощайте, иду куда бог поведет; будьте счастливы с новым вашим господином.
“Our father, our benefactor!” cried the peasants, “we will die—but we will not leave you, we will go with you.”
— Отец наш, кормилец, — отвечали люди, — умрем, не оставим тебя, идем с тобою.
The horses were ready. Doubrovsky took his seat in the cart with Grisha; Anton whipped the horses and they drove out of the courtyard. In one moment the whole house was enveloped in flames. The floors cracked and gave way; the burning beams began to fall; a red smoke rose above the roof, and there arose piteous groans and cries of “Help, help!” “Shout away!” said Arkhip, with a malicious smile, contemplating the fire. “Dear Arkhip,” said Egorovna to him, “save them, the scoundrels, and God will reward you.”
Лошади были поданы; Дубровский сел с Гришею в телегу и назначил им местом свидания Кистеневскую рощу. Антон ударил по лошадям, и они выехали со двора. Поднялся ветер. В одну минуту пламя обхватило весь дом. Красный дым вился над кровлею. Стекла трещали, сыпались, пылающие бревна стали падать, раздался жалобный вопль и крики: «Горим, помогите, помогите». — «Как не так», — сказал Архип, с злобной улыбкой взирающий на пожар. «Архипушка, — говорила ему Егоровна, — спаси их, окаянных, бог тебя наградит».
“Let them shout,” replied the blacksmith.
— Как не так, — отвечал кузнец.
At that moment the officials appeared at the window, endeavouring to burst the double sash. But at the same instant the roof fell in with a crash—and the cries ceased.
В сию минуту приказные показались в окно, стараясь выломать двойные рамы. Но тут кровля с треском рухнула, и вопли утихли.
Soon all the peasants came pouring into the courtyard. The women, screaming wildly, hastened to save their effects; the children danced about admiring the conflagration. The sparks flew up in a fiery shower, setting light to the huts.
Вскоре вся дворня высыпала на двор. Бабы с криком спешили спасти свою рухлядь, ребятишки прыгали, любуясь на пожар. Искры полетели огненной метелью, избы загорелись.
“Now everything is right!” said Arkhip. “How it burns! It must be a grand sight from Pokrovskoe.”
— Теперь все ладно, — сказал Архип, — каково горит, а? чай, из Покровского славно смотреть.
At that moment a new apparition attracted his attention. A cat ran along the roof of a burning barn, without knowing where to leap from. Flames surrounded it on every side. The poor creature cried for help with plaintive mewings; the children screamed with laughter on seeing its despair. “What are you laughing at, you little demons?” said the blacksmith, angrily. “Do you not fear God? One of God’s creatures is perishing, and you rejoice over it.” Then placing a ladder against the burning roof, he mounted up towards the cat. She understood his intention, and, with grateful eagerness, clutched hold of his sleeve. The half-burnt blacksmith descended with his burden. “And now, lads, good bye,” he said to the dismayed peasants: “there is nothing more for me to do here. May you be happy. Do not think too badly of me.”
В сию минуту новое явление привлекло его внимание; кошка бегала по кровле пылающего сарая, недоумевая, куда спрыгнуть, — со всех сторон окружало ее пламя. Бедное животное жалким мяуканием призывало на помощь. Мальчишки помирали со смеху, смотря на ее отчаяние. «Чему смеетеся, бесенята, — сказал им сердито кузнец. — Бога вы не боитесь: божия тварь погибает, а вы сдуру радуетесь», — и, поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою. Она поняла его намерение и с видом торопливой благодарности уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец с своей добычей полез вниз. «Ну, ребята, прощайте, — сказал он смущенной дворне, — мне здесь делать нечего. Счастливо, не поминайте меня лихом».
The blacksmith took his departure. The fire raged for some time longer, and at last went out. Piles of red-hot embers glowed brightly in the darkness of the night, while round about them wandered the burnt-out inhabitants of Kistenevka.
Кузнец ушел; пожар свирепствовал еще несколько времени. Наконец унялся, и груды углей без пламени ярко горели в темноте ночи, и около них бродили погорелые жители Кистеневки.