Chapter One · Глава первая

‘The Spleen’‘He rushes at life and exhausts the passions.’Prince Viazemski

И жить торопится и чувствовать спешит.Кн. Вяземский

I“My uncle’s goodness is extreme,If seriously he hath disease;He hath acquired the world’s esteemAnd nothing more important sees;A paragon of virtue he!But what a nuisance it will be,Chained to his bedside night and dayWithout a chance to slip away.Ye need dissimulation baseA dying man with art to soothe,Beneath his head the pillow smooth,And physic bring with mournful face,To sigh and meditate alone:When will the devil take his own!”

I.«Мой дядя самых честных правил,Когда не в шутку занемог,Он уважать себя заставилИ лучше выдумать не мог;Его пример другим наука;Но, Боже мой, какая скукаС больным сидеть и день и ночь,Не отходя ни шагу прочь!Какое низкое коварствоПолуживого забавлять,Ему подушки поправлять,Печально подносить лекарство,Вздыхать и думать про себя:Когда же чёрт возьмет тебя!»

IIThus mused a madcap young, who droveThrough clouds of dust at postal pace,By the decree of Mighty Jove,Inheritor of all his race.Friends of Liudmila and Ruslan,Let me present ye to the man,Who without more prevaricationThe hero is of my narration!Onéguine, O my gentle readers,Was born beside the Neva, whereIt may be ye were born, or thereHave shone as one of fashion’s leaders.I also wandered there of old,But cannot stand the northern cold.

II.Так думал молодой повеса,Летя в пыли на почтовых,Всевышней волею ЗевесаНаследник всех своих родных.Друзья Людмилы и Руслана!С героем моего романаБез предисловий сей же часПозвольте познакомить вас:Онегин, добрый мой приятель,Родился на брегах Невы,Где, может быть, родились выИли блистали, мой читатель!Там некогда гулял и я:Но вреден север для меня.

IIIHaving performed his service truly,Deep into debt his father ran;Three balls a year he gave ye duly,At last became a ruined man.But Eugene was by fate preserved,For first “madame” his wants observed,And then “monsieur” supplied her place;The boy was wild but full of grace.“Monsieur l’Abbé” a starving Gaul,Fearing his pupil to annoy,Instructed jestingly the boy,Morality taught scarce at all;Gently for pranks he would reproveAnd in the Summer Garden rove.

III.Служив отлично, благородно,Долгами жил его отец,Давал три бала ежегодноИ промотался наконец.Судьба Евгения хранила:Сперва Madame за ним ходила,Потом Monsieur её сменил.Ребёнок был резов, но мил.Monsieur l’Abbé, француз убогой,Чтоб не измучилось дитя,Учил его всему шутя,Не докучал моралью строгой,Слегка за шалости бранилИ в Летний сад гулять водил.

IVWhen youth’s rebellious hour drew nearAnd my Eugene the path must trace—The path of hope and tender fear—Monsieur clean out of doors they chase.Lo! my Onéguine free as air,Cropped in the latest style his hair,Dressed like a London dandy heThe giddy world at last shall see.He wrote and spoke, so all allowed,In the French language perfectly,Danced the mazurka gracefully,Without the least constraint he bowed.What more’s required? The world replies,He is a charming youth and wise.

IV.Когда же юности мятежнойПришла Евгению пора,Пора надежд и грусти нежной,Monsieur прогнали со двора.Вот мой Онегин на свободе;Острижен по последней моде;Как dandy лондонский одет —И наконец увидел свет.Он по-французски совершенноМог изъясняться и писал;Легко мазурку танцевалИ кланялся непринужденно;Чего ж вам больше? Свет решил,Что он умён и очень мил.

VWe all of us of educationA something somehow have obtained,Thus, praised be God! a reputationWith us is easily attained.Onéguine was—so many deemed[Unerring critics self-esteemed],Pedantic although scholar like,In truth he had the happy trickWithout constraint in conversationOf touching lightly every theme.Silent, oracular ye’d see himAmid a serious disputation,Then suddenly discharge a jokeThe ladies’ laughter to provoke.

V.Мы все учились понемногу,Чему-нибудь и как-нибудь;Так воспитаньем, слава Богу,У нас немудрено блеснуть.Онегин был, по мненью многих(Судей решительных и строгих),Учёный малый, но педант.Имел он счастливый талантБез принужденья в разговореКоснуться до всего слегка,С учёным видом знатокаХранить молчанье в важном спореИ возбуждать улыбку дамОгнём нежданных эпиграмм.

VILatin is just now not in vogue,But if the truth I must relate,Onéguine knew enough, the rogueA mild quotation to translate,A little Juvenal to spout,With “vale” finish off a note;Two verses he could recollectOf the Æneid, but incorrect.In history he took no pleasure,The dusty chronicles of earthFor him were but of little worth,Yet still of anecdotes a treasureWithin his memory there lay,From Romulus unto our day.

VI.Латынь из моды вышла ныне:Так, если правду вам сказать,Он знал довольно по-латыне,Чтоб эпиграфы разбирать,Потолковать об Ювенале,В конце письма поставить vale,Да помнил, хоть не без греха,Из Энеиды два стиха.Он рыться не имел охотыВ хронологической пылиБытописания земли;Но дней минувших анекдоты,От Ромула до наших дней,Хранил он в памяти своей.

VIIFor empty sound the rascal swore heExistence would not make a curse,Knew not an iamb from a choree,Although we read him heaps of verse.Homer, Theocritus, he jeered,But Adam Smith to read appeared,And at economy was great;That is, he could elucidateHow empires store of wealth unfold,How flourish, why and wherefore lessIf the raw product they possessThe medium is required of gold.The father scarcely understandsHis son and mortgages his lands.

VII.Высокой страсти не имеяДля звуков жизни не щадить,Не мог он ямба от хорея,Как мы ни бились, отличить.Бранил Гомера, Феокрита;Зато читал Адама СмитаИ был глубокий эконом,То есть умел судить о том,Как государство богатеет,И чем живёт, и почемуНе нужно золота ему,Когда простой продукт имеет.Отец понять его не могИ земли отдавал в залог.

VIIIBut upon all that Eugene knewI have no leisure here to dwell,But say he was a genius whoIn one thing really did excel.It occupied him from a boy,A labour, torment, yet a joy,It whiled his idle hours awayAnd wholly occupied his day—The amatory science warm,Which Ovid once immortalized,For which the poet agonizedLaid down his life of sun and stormOn the steppes of Moldavia lone,Far from his Italy—his own.

VIII.Всего, что знал ещё Евгений,Пересказать мне недосуг;Но в чём он истинный был гений,Что знал он твёрже всех наук,Что было для него измладаИ труд, и мука, и отрада,Что занимало целый деньЕго тоскующую лень, —Была наука страсти нежной,Которую воспел Назон,За что страдальцем кончил онСвой век блестящий и мятежнойВ Молдавии, в глуши степей,Вдали Италии своей.

IXHow soon he learnt deception’s art,Hope to conceal and jealousy,False confidence or doubt to impart,Sombre or glad in turn to be,Haughty appear, subservient,Obsequious or indifferent!What languor would his silence show,How full of fire his speech would glow!How artless was the note which spokeOf love again, and yet again;How deftly could he transport feign!How bright and tender was his look,Modest yet daring! And a tearWould at the proper time appear.

X.Как рано мог он лицемерить,Таить надежду, ревновать,Разуверять, заставить верить,Казаться мрачным, изнывать,Являться гордым и послушным,Внимательным иль равнодушным!Как томно был он молчалив,Как пламенно красноречив,В сердечных письмах как небрежен!Одним дыша, одно любя,Как он умел забыть себя!Как взор его был быстр и нежен,Стыдлив и дерзок, а поройБлистал послушною слезой!

XHow well he played the greenhorn’s partTo cheat the inexperienced fair,Sometimes by pleasing flattery’s art,Sometimes by ready-made despair;The feeble moment would espyOf tender years the modestyConquer by passion and address,Await the long-delayed caress.Avowal then ’twas time to pray,Attentive to the heart’s first beating,Follow up love—a secret meetingArrange without the least delay—Then, then—well, in some solitudeLessons to give he understood!

XI.Как он умел казаться новым,Шутя невинность изумлять,Пугать отчаяньем готовым,Приятной лестью забавлять,Ловить минуту умиленья,Невинных лет предубежденьяУмом и страстью побеждать,Невольной ласки ожидать,Молить и требовать признанья,Подслушать сердца первый звук,Преследовать любовь — и вдругДобиться тайного свиданья,И после ей наединеДавать уроки в тишине!

XIHow soon he learnt to titillateThe heart of the inveterate flirt!Desirous to annihilateHis own antagonists expert,How bitterly he would malign,With many a snare their pathway line!But ye, O happy husbands, yeWith him were friends eternally:The crafty spouse caressed him, whoBy Faublas in his youth was schooled,And the suspicious veteran old,The pompous, swaggering cuckold too,Who floats contentedly through life,Proud of his dinners and his wife!

XII.Как рано мог уж он тревожитьСердца кокеток записных!Когда ж хотелось уничтожитьЕму соперников своих,Как он язвительно злословил!Какие сети им готовил!Но вы, блаженные мужья,С ним оставались вы друзья:Его ласкал супруг лукавый,Фобласа давний ученик,И недоверчивый старик,И рогоносец величавый,Всегда довольный сам собой,Своим обедом и женой.

XIIOne morn whilst yet in bed he lay,His valet brings him letters three.What, invitations? The same dayAs many entertainments be!A ball here, there a children’s treat,Whither shall my rapscallion flit?Whither shall he go first? He’ll see,Perchance he will to all the three.Meantime in matutinal dressAnd hat surnamed a “Bolivar”He hies unto the “Boulevard,”To loiter there in idlenessUntil the sleepless Bréguet chimeAnnouncing to him dinner-time.

XV.Бывало, он еще в постеле:К нему записочки несут.Что? Приглашенья? В самом деле,Три дома на вечер зовут:Там будет бал, там детский праздник.Куда ж поскачет мой проказник?С кого начнет он? Всё равно:Везде поспеть немудрено.Покамест в утреннем уборе,Надев широкий боливар,Онегин едет на бульварИ там гуляет на просторе,Пока недремлющий брегетНе прозвонит ему обед.

XIII’Tis dark. He seats him in a sleigh,“Drive on!” the cheerful cry goes forth,His furs are powdered on the wayBy the fine silver of the north.He bends his course to Talon’s, whereHe knows Kaverine will repair.He enters. High the cork aroseAnd Comet champagne foaming flows.Before him red roast beef is seenAnd truffles, dear to youthful eyes,Flanked by immortal Strasbourg pies,The choicest flowers of French cuisine,And Limburg cheese alive and oldIs seen next pine-apples of gold.

XVI.Уж тёмно: в санки он садится.«Поди! поди!» — раздался крик;Морозной пылью серебритсяЕго бобровый воротник.К Talonпомчался: он уверен,Что там уж ждет его ***.Вошел: и пробка в потолок,Вина кометы брызнул ток,Пред ним Rost-beef окровавленный,И трюфли — роскошь юных лет,Французской кухни лучший цвет, —И Стразбурга пирог нетленныйМеж сыром Лимбургским живымИ ананасом золотым.

XIVStill thirst fresh draughts of wine compelsTo cool the cutlets’ seething grease,When the sonorous Bréguet tellsOf the commencement of the piece.A critic of the stage malicious,A slave of actresses capricious,Onéguine was a citizenOf the domains of the side-scene.To the theatre he repairsWhere each young critic ready stands,Capers applauds with clap of hands,With hisses Cleopatra scares,Moina recalls for this aloneThat all may hear his voice’s tone.

XVII.Ещё бокалов жажда проситЗалить горячий жир котлет;Но звон брегета им доносит,Что новый начался балет.Театра злой законодатель,Непостоянный обожательОчаровательных актрис,Почетный гражданин кулис,Онегин полетел к театру,Где каждый, критикой дыша,Готов охлопать Entrechat,Обшикать Федру, Клеопатру,Моину вызвать для того,Чтоб только слышали его.

XVThou fairy-land! Where formerlyShone pungent Satire’s dauntless king,Von Wisine, friend of liberty,And Kniajnine, apt at copying.The young Simeonova too thereWith Ozeroff was wont to shareApplause, the people’s donative.There our Katènine did reviveCorneille’s majestic genius,Sarcastic Shakhovskoi brought outHis comedies, a noisy rout,There Didelot became glorious,There, there, beneath the side-scene’s shadeThe drama of my youth was played.

XVIII.Волшебный край! Там в стары годы,Сатиры смелой властелин,Блистал Фонвизин, друг свободы,И переимчивый Княжнин;Там Озеров невольны даниНародных слез, рукоплесканийС младой Семеновой делил;Там наш Катенин воскресилКорнеля гений величавой;Там вывел колкий ШаховскойСвоих комедий шумный рой;Там и Дидло венчался славой:Там, там, под сению кулис,Младые дни мои неслись.

XVIMy goddesses, where are your shades?Do ye not hear my mournful sighs?Are ye replaced by other maidsWho cannot conjure former joys?Shall I your chorus hear anew,Russia’s Terpsichore reviewAgain in her ethereal dance?Or will my melancholy glanceOn the dull stage find all things changed,The disenchanted glass directWhere I can no more recollect?—A careless looker-on estrangedIn silence shall I sit and yawnAnd dream of life’s delightful dawn?

XIX.Мои богини! Что вы? Где вы?Внемлите мой печальный глас:Все те же ль вы? Другие ль девы,Сменив, не заменили вас?Услышу ль вновь я ваши хоры?Узрю ли русской ТерпсихорыДушой исполненный полет?Иль взор унылый не найдетЗнакомых лиц на сцене скучной,И, устремив на чуждый светРазочарованный лорнет,Веселья зритель равнодушной,Безмолвно буду я зеватьИ о былом воспоминать?

XVIIThe house is crammed. A thousand lampsOn pit, stalls, boxes, brightly blaze,Impatiently the gallery stamps,The curtain now they slowly raise.Obedient to the magic strings,Brilliant, ethereal, there springsForth from the crowd of nymphs surroundingIstomina(*) the nimbly-bounding;With one foot resting on its tipSlow circling round its fellow swingsAnd now she skips and now she springsLike down from Aeolus’s lip,Now her lithe form she arches o’erAnd beats with rapid foot the floor.[Note: Istomina—A celebrated Circassian dancer of the day, withwhom the poet in his extreme youth imagined himself in love.]

XX.Театр уж полон; ложи блещут;Партер и кресла, всё кипит;В райке нетерпеливо плещут,И, взвившись, занавес шумит.Блистательна, полувоздушна,Смычку волшебному послушна,Толпою нимф окружена,Стоит Истомина; она,Одной ногой касаясь пола,Другою медленно кружит,И вдруг прыжок, и вдруг летит,Летит, как пух от уст Эола;То стан совьет, то разовьет,И быстрой ножкой ножку бьет.

XVIIIShouts of applause! Onéguine passesBetween the stalls, along the toes;Seated, a curious look with glassesOn unknown female forms he throws.Free scope he yields unto his glance,Reviews both dress and countenance,With all dissatisfaction shows.To male acquaintances he bows,And finally he deigns let fallUpon the stage his weary glance.He yawns, averts his countenance,Exclaiming, “We must change ’em all!I long by ballets have been bored,Now Didelot scarce can be endured!”

XXI.Всё хлопает. Онегин входит:Идет меж кресел по ногам,Двойной лорнет, скосясь, наводитНа ложи незнакомых дам;Все ярусы окинул взором,Всё видел: лицами, уборомУжасно недоволен он;С мужчинами со всех сторонРаскланялся, потом на сценуВ большом рассеяньи взглянул,Отворотился, и зевнул,И молвил: «всех пора на смену;Балеты долго я терпел,Но и Дидло мне надоел».

XIXSnakes, satyrs, loves with many a shoutAcross the stage still madly sweep,Whilst the tired serving-men withoutWrapped in their sheepskins soundly sleep.Still the loud stamping doth not cease,Still they blow noses, cough, and sneeze,Still everywhere, without, within,The lamps illuminating shine;The steed benumbed still pawing standsAnd of the irksome harness tires,And still the coachmen round the firesAbuse their masters, rub their hands:But Eugene long hath left the pressTo array himself in evening dress.

XXII.Еще амуры, черти, змеиНа сцене скачут и шумят,Еще усталые лакеиНа шубах у подъезда спят;Еще не перестали топать,Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;Еще снаружи и внутриВезде блистают фонари;Еще, прозябнув, бьются кони,Наскуча упряжью своей,И кучера, вокруг огней,Бранят господ и бьют в ладони:А уж Онегин вышел вон;Домой одеться едет он.

XXFaithfully shall I now depict,Portray the solitary denWherein the child of fashion strictDressed him, undressed, and dressed again?All that industrial London bringsFor tallow, wood and other thingsAcross the Baltic’s salt sea waves,All which caprice and affluence craves,All which in Paris eager taste,Choosing a profitable trade,For our amusement ever madeAnd ease and fashionable waste,—Adorned the apartment of Eugene,Philosopher just turned eighteen.

XXIII.Изображу ль в картине вернойУединенный кабинет,Где мод воспитанник примернойОдет, раздет и вновь одет?Всё, чем для прихоти обильнойТоргует Лондон щепетильнойИ по Балтическим волнамЗа лес и сало возит нам,Всё, что в Париже вкус голодной,Полезный промысел избрав,Изобретает для забав,Для роскоши, для неги модной, —Всё украшало кабинетФилософа в осьмнадцать лет.

XXIChina and bronze the tables weight,Amber on pipes from Stamboul glows,And, joy of souls effeminate,Phials of crystal scents enclose.Combs of all sizes, files of steel,Scissors both straight and curved as well,Of thirty different sorts, lo! brushesBoth for the nails and for the tushes.Rousseau, I would remark in passing,Could not conceive how serious GrimmDared calmly cleanse his nails ’fore him,Eloquent raver all-surpassing,—The friend of liberty and lawsIn this case quite mistaken was.

XXIV.Янтарь на трубках Цареграда,Фарфор и бронза на столе,И, чувств изнеженных отрада,Духи в граненом хрустале;Гребенки, пилочки стальные,Прямые ножницы, кривые,И щетки тридцати родов —И для ногтей, и для зубов.Руссо (замечу мимоходом)Не мог понять, как важный ГримСмел чистить ногти перед ним,Красноречивым сумасбродом:Защитник вольности и правВ сем случае совсем неправ.

XXIIThe most industrious man aliveMay yet be studious of his nails;What boots it with the age to strive?Custom the despot soon prevails.A new Kaverine Eugene mine,Dreading the world’s remarks malign,Was that which we are wont to callA fop, in dress pedantical.Three mortal hours per diem heWould loiter by the looking-glass,And from his dressing-room would passLike Venus when, capriciously,The goddess would a masqueradeAttend in male attire arrayed.

XXV.Быть можно дельным человекомИ думать о красе ногтей:К чему бесплодно спорить с веком?Обычай деспот меж людей.Второй ***, мой Евгений,Боясь ревнивых осуждений,В своей одежде был педантИ то, что мы назвали франт.Он три часа, по крайней мере,Пред зеркалами проводилИ из уборной выходилПодобный ветреной Венере,Когда, надев мужской наряд,Богиня едет в маскарад.

XXIIIOn this artistical retreatHaving once fixed your interest,I might to connoisseurs repeatThe style in which my hero dressed;Though I confess I hardly dareDescribe in detail the affair,Since words like pantaloons, vest, coat,To Russ indigenous are not;And also that my feeble verse—Pardon I ask for such a sin—With words of foreign originToo much I’m given to intersperse,Though to the Academy I comeAnd oft its Dictionary thumb.

XXVI.В последнем вкусе туалетомЗаняв ваш любопытный взгляд,Я мог бы пред ученым светомЗдесь описать его наряд;Конечно б это было смело,Описывать мое же дело:Но панталоны, фрак, жилет,Всех этих слов на русском нет,А вижу я, винюсь пред вами,Что уж и так мой бедный слогПестреть гораздо меньше б могИноплеменными словами,Хоть и заглядывал я встарьВ Академический Словарь.

XXIVBut such is not my project now,So let us to the ball-room haste,Whither at headlong speed doth goEugene in hackney carriage placed.Past darkened windows and long streetsOf slumbering citizens he fleets,Till carriage lamps, a double row,Cast a gay lustre on the snow,Which shines with iridescent hues.He nears a spacious mansion’s gate,By many a lamp illuminate,And through the lofty windows viewsProfiles of lovely dames he knowsAnd also fashionable beaux.

XXVII.У нас теперь не то в предмете:Мы лучше поспешим на бал,Куда стремглав в ямской каретеУж мой Онегин поскакал.Перед померкшими домамиВдоль сонной улицы рядамиДвойные фонари каретВеселый изливают светИ радуги на снег наводят;Усеян плошками кругом,Блестит великолепный дом;По цельным окнам тени ходят,Мелькают профили головИ дам, и модных чудаков.

XXVOur hero stops and doth alight,Flies past the porter to the stair,But, ere he mounts the marble flight,With hurried hand smooths down his hair.He enters: in the hall a crowd,No more the music thunders loud,Some a mazurka occupies,Crushing and a confusing noise;Spurs of the Cavalier Guard clash,The feet of graceful ladies fly,And following them ye might espyFull many a glance like lightning flash,And by the fiddle’s rushing soundThe voice of jealousy is drowned.

XXVIII.Вот наш герой подъехал к сеням;Швейцара мимо, он стрелойВзлетел по мраморным ступеням,Расправил волоса рукой,Вошел. Полна народу зала;Музыка уж греметь устала;Толпа мазуркой занята;Кругом и шум, и теснота;Бренчат кавалергарда шпоры;Летают ножки милых дам;По их пленительным следамЛетают пламенные взоры,И ревом скрыпок заглушенРевнивый шепот модных жен.

XXVIIn my young days of wild delightOn balls I madly used to dote,Fond declarations they inviteOr the delivery of a note.So hearken, every worthy spouse,I would your vigilance arouse,Attentive be unto my rhymesAnd due precautions take betimes.Ye mothers also, caution use,Upon your daughters keep an eye,Employ your glasses constantly,For otherwise—God only knows!I lift a warning voice becauseI long have ceased to offend the laws.

XXIX.Во дни веселий и желанийЯ был от балов без ума:Верней нет места для признанийИ для вручения письма.О вы, почтенные супруги!Вам предложу свои услуги;Прошу мою заметить речь:Я вас хочу предостеречь.Вы также, маменьки, построжеЗа дочерьми смотрите вслед:Держите прямо свой лорнет!Не то… не то избави, Боже!Я это потому пишу,Что уж давно я не грешу.

XXVIIAlas! life’s hours which swiftly flyI’ve wasted in amusements vain,But were it not immoral IShould dearly like a dance again.I love its furious delight,The crowd and merriment and light,The ladies, their fantastic dress,Also their feet—yet ne’erthelessScarcely in Russia can ye findThree pairs of handsome female feet;Ah! I still struggle to forgetA pair; though desolate my mind,Their memory lingers still and seemsTo agitate me in my dreams.

XXX.Увы, на разные забавыЯ много жизни погубил!Но если б не страдали нравы,Я балы б до сих пор любил.Люблю я бешеную младость,И тесноту, и блеск, и радость,И дам обдуманный наряд;Люблю их ножки: только врядНайдете вы в России целойТри пары стройных женских ног.Ах, долго я забыть не могДве ножки!.. Грустный, охладелой,Я всё их помню, и во снеОни тревожат сердце мне.

XXVIIIWhen, where, and in what desert land,Madman, wilt thou from memory razeThose feet? Alas! on what far strandDo ye of spring the blossoms graze?Lapped in your Eastern luxury,No trace ye left in passing byUpon the dreary northern snows,But better loved the soft reposeOf splendid carpets richly wrought.I once forgot for your sweet causeThe thirst for fame and man’s applause,My country and an exile’s lot;My joy in youth was fleeting e’enAs your light footprints on the green.

XXXI.Когда ж, и где, в какой пустыне,Безумец, их забудешь ты?Ах, ножки, ножки! Где вы ныне?Где мнете вешние цветы?Взлелеяны в восточной неге,На северном, печальном снегеВы не оставили следов:Любили мягких вы ковровРоскошное прикосновенье.Давно ль для вас я забывалИ жажду славы, и похвал,И край отцев, и заточенье?Исчезло счастье юных лет —Как на лугах ваш легкий след.

XXIXDiana’s bosom, Flora’s cheeks,Are admirable, my dear friend,But yet Terpsichore bespeaksCharms more enduring in the end.For promises her feet revealOf untold gain she must conceal,Their privileged allurements fireA hidden train of wild desire.I love them, O my dear Elvine,Beneath the table-cloth of white,In winter on the fender bright,In springtime on the meadows green,Upon the ball-room’s glassy floorOr by the ocean’s rocky shore.

XXXII.Дианы грудь, ланиты ФлорыПрелестны, милые друзья!Однако ножка ТерпсихорыПрелестней чем-то для меня.Она, пророчествуя взглядуНеоцененную награду,Влечет условною красойЖеланий своевольный рой.Люблю ее, мой друг Эльвина,Под длинной скатертью столов,Весной на мураве лугов,Зимой на чугуне камина,На зеркальном паркете зал,У моря на граните скал.

XXXBeside the stormy sea one dayI envied sore the billows tall,Which rushed in eager dense arrayEnamoured at her feet to fall.How like the billow I desiredTo kiss the feet which I admired!No, never in the early blazeOf fiery youth’s untutored daysSo ardently did I desireA young Armida’s lips to press,Her cheek of rosy lovelinessOr bosom full of languid fire,—A gust of passion never toreMy spirit with such pangs before.

XXXIII.Я помню море пред грозою:Как я завидовал волнам,Бегущим бурной чередоюС любовью лечь к ее ногам!Как я желал тогда с волнамиКоснуться милых ног устами!Нет, никогда средь пылких днейКипящей младости моейЯ не желал с таким мученьемЛобзать уста младых Армид,Иль розы пламенных ланит,Иль перси, полные томленьем;Нет, никогда порыв страстейТак не терзал души моей!

XXXIAnother time, so willed it Fate,Immersed in secret thought I standAnd grasp a stirrup fortunate—Her foot was in my other hand.Again imagination blazed,The contact of the foot I raisedRekindled in my withered heartThe fires of passion and its smart—Away! and cease to ring their praiseFor ever with thy tattling lyre,The proud ones are not worth the fireOf passion they so often raise.The words and looks of charmers sweetAre oft deceptive—like their feet.

XXXIV.Мне памятно другое время:В заветных иногда мечтахДержу я счастливое стремяИ ножку чувствую в руках;Опять кипит воображенье,Опять ее прикосновеньеЗажгло в увядшем сердце кровь,Опять тоска, опять любовь…Но полно прославлять надменныхБолтливой лирою своей:Они не стоят ни страстей,Ни песен, ими вдохновенных:Слова и взор волшебниц сихОбманчивы, как ножки их.

XXXIIWhere is Onéguine? Half asleep,Straight from the ball to bed he goes,Whilst Petersburg from slumber deepThe drum already doth arouse.The shopman and the pedlar riseAnd to the Bourse the cabman plies;The Okhtenka with pitcher speeds,Crunching the morning snow she treads;Morning awakes with joyous sound;The shutters open; to the skiesIn column blue the smoke doth rise;The German baker looks aroundHis shop, a night-cap on his head,And pauses oft to serve out bread.

XXXV.Что ж мой Онегин? ПолусонныйВ постелю с бала едет он:А Петербург неугомонныйУж барабаном пробужден.Встает купец, идет разносчик,На биржу тянется извозчик,С кувшином охтенка спешит,Под ней снег утренний хрустит.Проснулся утра шум приятный,Открыты ставни, трубный дымСтолбом восходит голубым,И хлебник, немец аккуратный,В бумажном колпаке, не разУж отворял свой васисдас.

XXXIIIBut turning morning into night,Tired by the ball’s incessant noise,The votary of vain delightSleep in the shadowy couch enjoys,Late in the afternoon to rise,When the same life before him liesTill morn—life uniform but gay,To-morrow just like yesterday.But was our friend Eugene content,Free, in the blossom of his spring,Amidst successes flatteringAnd pleasure’s daily blandishment,Or vainly ’mid luxurious fareWas he in health and void of care?—

XXXVI.Но, шумом бала утомленнойИ утро в полночь обратя,Спокойно спит в тени блаженнойЗабав и роскоши дитя.Проснется за полдень, и сноваДо утра жизнь его готова,Однообразна и пестра,И завтра то же, что вчера.Но был ли счастлив мой Евгений,Свободный, в цвете лучших лет,Среди блистательных побед,Среди вседневных наслаждений?Вотще ли был он средь пировНеосторожен и здоров?

XXXIVEven so! His passions soon abated,Hateful the hollow world became,Nor long his mind was agitatedBy love’s inevitable flame.For treachery had done its worst;Friendship and friends he likewise curst,Because he could not gourmandiseDaily beefsteaks and Strasbourg piesAnd irrigate them with champagne;Nor slander viciously could spreadWhene’er he had an aching head;And, though a plucky scatterbrain,He finally lost all delightIn bullets, sabres, and in fight.

XXXVII.Нет: рано чувства в нем остыли;Ему наскучил света шум;Красавицы не долго былиПредмет его привычных дум:Измены утомить успели;Друзья и дружба надоели,Затем, что не всегда же могBeef-steaks и стразбургский пирогШампанской обливать бутылкойИ сыпать острые слова,Когда болела голова;И хоть он был повеса пылкой,Но разлюбил он наконецИ брань, и саблю, и свинец.

XXXVHis malady, whose cause I weenIt now to investigate is time,Was nothing but the British spleenTransported to our Russian clime.It gradually possessed his mind;Though, God be praised! he ne’er designedTo slay himself with blade or ball,Indifferent he became to all,And like Childe Harold gloomilyHe to the festival repairs,Nor boston nor the world’s affairsNor tender glance nor amorous sighImpressed him in the least degree,—Callous to all he seemed to be.

XXXVIII.Недуг, которого причинуДавно бы отыскать пора,Подобный английскому сплину,Короче: русская хандраИм овладела понемногу;Он застрелиться, слава Богу,Попробовать не захотел,Но к жизни вовсе охладел.Как Child-Harold, угрюмый, томныйВ гостиных появлялся он;Ни сплетни света, ни бостон,Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,Ничто не трогало его,Не замечал он ничего.

XXXVIYe miracles of courtly grace,He left you first, and I must ownThe manners of the highest classHave latterly vexatious grown;And though perchance a lady mayDiscourse of Bentham or of Say,Yet as a rule their talk I callHarmless, but quite nonsensical.Then they’re so innocent of vice,So full of piety, correct,So prudent, and so circumspectStately, devoid of prejudice,So inaccessible to men,Their looks alone produce the spleen.

XLII.Причудницы большого света!Всех прежде вас оставил он.И правда то, что в наши летаДовольно скучен высший тон.Хоть, может быть, иная дамаТолкует Сея и Бентама;Но вообще их разговорНесносный, хоть невинный вздор.К тому ж они так непорочны,Так величавы, так умны,Так благочестия полны,Так осмотрительны, так точны,Так неприступны для мужчин,Что вид их уж рождает сплин.

XXXVIIAnd you, my youthful damsels fair,Whom latterly one often meetsUrging your droshkies swift as airAlong Saint Petersburg’s paved streets,From you too Eugene took to flight,Abandoning insane delight,And isolated from all men,Yawning betook him to a pen.He thought to write, but labour longInspired him with disgust and soNought from his pen did ever flow,And thus he never fell amongThat vicious set whom I don’t blame—Because a member I became.

XLIII.И вы, красотки молодые,Которых позднею поройУносят дрожки удалыеПо петербургской мостовой,И вас покинул мой Евгений.Отступник бурных наслаждений,Онегин дома заперся,Зевая, за перо взялся,Хотел писать — но труд упорныйЕму был тошен; ничегоНе вышло из пера его,И не попал он в цех задорныйЛюдей, о коих не сужу,Затем, что к ним принадлежу.

XXXVIIIOnce more to idleness consigned,He felt the laudable desireFrom mere vacuity of mindThe wit of others to acquire.A case of books he doth obtain—He reads at random, reads in vain.This nonsense, that dishonest seems,This wicked, that absurd he deems,All are constrained and fetters bear,Antiquity no pleasure gave,The moderns of the ancients rave—Books he abandoned like the fair,His book-shelf instantly doth drapeWith taffety instead of crape.

XLIV.И снова преданный безделью,Томясь душевной пустотой,Уселся он с похвальной цельюСебе присвоить ум чужой;Отрядом книг уставил полку,Читал, читал, а всё без толку:Там скука, там обман и бред;В том совести, в том смысла нет;На всех различные вериги;И устарела старина,И старым бредит новизна.Как женщин, он оставил книги,И полку, с пыльной их семьей,Задернул траурной тафтой.

XXXIXHaving abjured the haunts of men,Like him renouncing vanity,His friendship I acquired just then;His character attracted me.An innate love of meditation,Original imagination,And cool sagacious mind he had:I was incensed and he was sad.Both were of passion satiateAnd both of dull existence tired,Extinct the flame which once had fired;Both were expectant of the hateWith which blind Fortune oft betraysThe very morning of our days.

XLV.Условий света свергнув бремя,Как он, отстав от суеты,С ним подружился я в то время.Мне нравились его черты,Мечтам невольная преданность,Неподражательная странностьИ резкий, охлажденный ум.Я был озлоблен, он угрюм;Страстей игру мы знали оба:Томила жизнь обоих нас;В обоих сердца жар погас;Обоих ожидала злобаСлепой Фортуны и людейНа самом утре наших дней.

XLHe who hath lived and living, thinks,Must e’en despise his kind at last;He who hath suffered ofttimes shrinksFrom shades of the relentless past.No fond illusions live to soothe,But memory like a serpent’s toothWith late repentance gnaws and stings.All this in many cases bringsA charm with it in conversation.Onéguine’s speeches I abhorredAt first, but soon became inuredTo the sarcastic observation,To witticisms and taunts half-viciousAnd gloomy epigrams malicious.

XLVI.Кто жил и мыслил, тот не можетВ душе не презирать людей;Кто чувствовал, того тревожитПризрак невозвратимых дней:Тому уж нет очарований.Того змия воспоминаний,Того раскаянье грызет.Всё это часто придаетБольшую прелесть разговору.Сперва Онегина языкМеня смущал; но я привыкК его язвительному спору,И к шутке, с желчью пополам,И злости мрачных эпиграмм.

XLIHow oft, when on a summer nightTransparent o’er the Neva beamedThe firmament in mellow light,And when the watery mirror gleamedNo more with pale Diana’s rays,We called to mind our youthful days—The days of love and of romance!Then would we muse as in a trance,Impressionable for an hour,And breathe the balmy breath of night;And like the prisoner’s our delightWho for the greenwood quits his tower,As on the rapid wings of thoughtThe early days of life we sought.

XLVII.Как часто летнею порою,Когда прозрачно и светлоНочное небо над Невою,И вод веселое стеклоНе отражает лик Дианы,Воспомня прежних лет романы,Воспомня прежнюю любовь,Чувствительны, беспечны вновь,Дыханьем ночи благосклоннойБезмолвно упивались мы!Как в лес зеленый из тюрьмыПеренесен колодник сонной,Так уносились мы мечтойК началу жизни молодой.

XLIIAbsorbed in melancholy moodAnd o’er the granite coping bent,Onéguine meditative stood,E’en as the poet says he leant.’Tis silent all! Alone the criesOf the night sentinels ariseAnd from the Millionaya afarThe sudden rattling of a car.Lo! on the sleeping river borne,A boat with splashing oar floats by,And now we hear delightedlyA jolly song and distant horn;But sweeter in a midnight dreamTorquato Tasso’s strains I deem.

XLVIII.А. С. Пушкин. Автопортрет с Онегиным на набережной Невы(1824 год)С душою, полной сожалений,И опершися на гранит,Стоял задумчиво Евгений,Как описал себя Пиит.Всё было тихо; лишь ночныеПерекликались часовые;Да дрожек отдаленный стукС Мильонной раздавался вдруг;Лишь лодка, веслами махая,Плыла по дремлющей реке:И нас пленяли вдалекеРожок и песня удалая.Но слаще, средь ночных забав,Напев Торкватовых октав!

XLIIIYe billows of blue Hadria’s sea,O Brenta, once more we shall meetAnd, inspiration firing me,Your magic voices I shall greet,Whose tones Apollo’s sons inspire,And after Albion’s proud lyrePossess my love and sympathy.The nights of golden ItalyI’ll pass beneath the firmament,Hid in the gondola’s dark shade,Alone with my Venetian maid,Now talkative, now reticent;From her my lips shall learn the tongueOf love which whilom Petrarch sung.

XLIX.Адриатические волны,О, Брента! нет, увижу вас,И, вдохновенья снова полный,Услышу ваш волшебный глас!Он свят для внуков Аполлона;По гордой лире АльбионаОн мне знаком, он мне родной.Ночей Италии златойЯ негой наслажусь на воле,С венециянкою младой,То говорливой, то немой,Плывя в таинственной гондоле, —С ней обретут уста моиЯзык Петрарки и любви.

XLIVWhen will my hour of freedom come!Time, I invoke thee! favouring galesAwaiting on the shore I roamAnd beckon to the passing sails.Upon the highway of the seaWhen shall I wing my passage freeOn waves by tempests curdled o’er!’Tis time to quit this weary shoreSo uncongenial to my mind,To dream upon the sunny strandOf Africa, ancestral land,Of dreary Russia left behind,Wherein I felt love’s fatal dart,Wherein I buried left my heart.

L.Придет ли час моей свободы?Пора, пора! — взываю к ней;Брожу над морем, жду погоды,Маню ветрила кораблей.Под ризой бурь, с волнами споря,По вольному распутью моряКогда ж начну я вольный бег?Пора покинуть скучный брегМне неприязненной стихии,И средь полуденных зыбей,Под небом Африки моей,Вздыхать о сумрачной России,Где я страдал, где я любил,Где сердце я похоронил.

XLVEugene designed with me to startAnd visit many a foreign clime,But Fortune cast our lots apartFor a protracted space of time.Just at that time his father died,And soon Onéguine’s door besideOf creditors a hungry routTheir claims and explanations shout.But Eugene, hating litigationAnd with his lot in life content,To a surrender gave consent,Seeing in this no deprivation,Or counting on his uncle’s deathAnd what the old man might bequeath.

LI.Онегин был готов со мноюУвидеть чуждые страны;Но скоро были мы судьбоюНа долгий срок разведены.Отец его тогда скончался.Перед Онегиным собралсяЗаимодавцев жадный полк.У каждого свой ум и толк:Евгений, тяжбы ненавидя,Довольный жребием своим,Наследство предоставил им,Большой потери в том не видяИль предузнав издалекаКончину дяди старика.

XLVIAnd in reality one dayThe steward sent a note to tellHow sick to death his uncle layAnd wished to say to him farewell.Having this mournful documentPerused, Eugene in postchaise wentAnd hastened to his uncle’s side,But in his heart dissatisfied,Having for money’s sake aloneSorrow to counterfeit and wail—Thus we began our little tale—But, to his uncle’s mansion flown,He found him on the table laid,A due which must to earth be paid.

LII.Вдруг получил он в самом делеОт управителя доклад,Что дядя при смерти в постелеИ с ним проститься был бы рад.Прочтя печальное посланье,Евгений тотчас на свиданьеСтремглав по почте поскакалИ уж заранее зевал,Приготовляясь, денег ради,На вздохи, скуку и обман(И тем я начал мой роман);Но, прилетев в деревню дяди,Его нашел уж на столе,Как дань, готовую земле.

XLVIIThe courtyard full of serfs he sees,And from the country all aroundHad come both friends and enemies—Funeral amateurs abound!The body they consigned to rest,And then made merry pope and guest,With serious air then went awayAs men who much had done that day.Lo! my Onéguine rural lord!Of mines and meadows, woods and lakes,He now a full possession takes,He who economy abhorred,Delighted much his former waysTo vary for a few brief days.

LIII.Нашел он полон двор услуги;К покойному со всех сторонСъезжались недруги и други,Охотники до похорон.Покойника похоронили.Попы и гости ели, пили,И после важно разошлись,Как будто делом занялись.Вот наш Онегин сельский житель,Заводов, вод, лесов, земельХозяин полный, а досельПорядка враг и расточитель,И очень рад, что прежний путьПеременил на что-нибудь.

XLVIIIFor two whole days it seemed a changeTo wander through the meadows still,The cool dark oaken grove to range,To listen to the rippling rill.But on the third of grove and meadHe took no more the slightest heed;They made him feel inclined to doze;And the conviction soon arose,Ennui can in the country dwellThough without palaces and streets,Cards, balls, routs, poetry or fêtes;On him spleen mounted sentinelAnd like his shadow dogged his life,Or better,—like a faithful wife.

LIV.Два дня ему казались новыУединенные поля,Прохлада сумрачной дубровы,Журчанье тихого ручья;На третий роща, холм и полеЕго не занимали боле,Потом уж наводили сон;Потом увидел ясно он,Что и в деревне скука та же,Хоть нет ни улиц, ни дворцов,Ни карт, ни балов, ни стихов.Хандра ждала его на стражеИ бегала за ним она,Как тень иль верная жена.

XLIXI was for calm existence made,For rural solitude and dreams,My lyre sings sweeter in the shadeAnd more imagination teems.On innocent delights I dote,Upon my lake I love to float,For law I far niente takeAnd every morning I awakeThe child of sloth and liberty.I slumber much, a little read,Of fleeting glory take no heed.In former years thus did not IIn idleness and tranquil joyThe happiest days of life employ?

LV.Я был рожден для жизни мирной,Для деревенской тишины:В глуши звучнее голос лирной,Живее творческие сны.Досугам посвятясь невинным,Брожу над озером пустынным,И far nienteмой закон.Я каждым утром пробужденДля сладкой неги и свободы:Читаю мало, много сплю,Летучей славы не ловлю.Не так ли я в былые годыПровел в бездействии, в тениМои счастливейшие дни?

LLove, flowers, the country, idlenessAnd fields my joys have ever been;I like the difference to expressBetween myself and my Eugene,Lest the malicious reader orSome one or other editorOf keen sarcastic intellectHerein my portrait should detect,And impiously should declare,To sketch myself that I have triedLike Byron, bard of scorn and pride,As if impossible it wereTo write of any other elfThan one’s own fascinating self.

LVI.Цветы, любовь, деревня, праздность,Поля! я предан вам душой.Всегда я рад заметить разностьМежду Онегиным и мной,Чтобы насмешливый читательИли какой-нибудь издательЗамысловатой клеветы,Сличая здесь мои черты,Не повторял потом безбожно,Что намарал я свой портрет,Как Байрон, гордости поэт, —Как будто нам уж невозможноПисать поэмы о другом,Как только о себе самом?

LIHere I remark all poets areLove to idealize inclined;I have dreamed many a vision fairAnd the recesses of my mindRetained the image, though short-lived,Which afterwards the muse revived.Thus carelessly I once portrayedMine own ideal, the mountain maid,The captives of the Salguir’s shore.But now a question in this wiseOft upon friendly lips doth rise:Whom doth thy plaintive Muse adore?To whom amongst the jealous throngOf maids dost thou inscribe thy song?

LVII.Замечу кстати: все поэты —Любви мечтательной друзья.Бывало, милые предметыМне снились, и душа мояИх образ тайный сохранила;Их после Муза оживила:Так я, беспечен, воспевалИ деву гор, мой идеал,И пленниц берегов Салгира.Теперь от вас, мои друзья,Вопрос нередко слышу я:«О ком твоя вздыхает лира?Кому, в толпе ревнивых дев,Ты посвятил ее напев?

LIIWhose glance reflecting inspirationWith tenderness hath recognizedThy meditative incantation—Whom hath thy strain immortalized?None, be my witness Heaven above!The malady of hopeless loveI have endured without respite.Happy who thereto can unitePoetic transport. They impartA double force unto their songWho following Petrarch move alongAnd ease the tortures of the heart—Perchance they laurels also cull—But I, in love, was mute and dull.

LVIII.Чей взор, волнуя вдохновенье,Умильной лаской наградилТвое задумчивое пенье?Кого твой стих боготворил?» —И, други, никого, ей-богу!Любви безумную тревогуЯ безотрадно испытал.Блажен, кто с нею сочеталГорячку рифм: он тем удвоилПоэзии священный бред,Петрарке шествуя вослед,А муки сердца успокоил,Поймал и славу между тем;Но я, любя, был глуп и нем.

LIIIThe Muse appeared, when love passed byAnd my dark soul to light was brought;Free, I renewed the idolatryOf harmony enshrining thought.I write, and anguish flies away,Nor doth my absent pen portrayAround my stanzas incompleteYoung ladies’ faces and their feet.Extinguished ashes do not blaze—I mourn, but tears I cannot shed—Soon, of the tempest which hath fledTime will the ravages efface—When that time comes, a poem I’ll striveTo write in cantos twenty-five.

LIX.Прошла любовь, явилась Муза,И прояснился темный ум.Свободен, вновь ищу союзаВолшебных звуков, чувств и дум;Пишу, и сердце не тоскует;Перо, забывшись, не рисует,Близ неоконченных стихов,Ни женских ножек, ни голов;Погасший пепел уж не вспыхнет,Я всё грущу; но слез уж нет,И скоро, скоро бури следВ душе моей совсем утихнет:Тогда-то я начну писатьПоэму, песен в двадцать пять.

LIVI’ve thought well o’er the general plan,The hero’s name too in advance,Meantime I’ll finish whilst I canCanto the First of this romance.I’ve scanned it with a jealous eye,Discovered much absurdity,But will not modify a tittle—I owe the censorship a little.For journalistic deglutitionI yield the fruit of work severe.Go, on the Neva’s bank appear,My very latest composition!Enjoy the meed which Fame bestows—Misunderstanding, words and blows.

LX.Я думал уж о форме плана,И как героя назову.Покамест моего романаЯ кончил первую главу;Пересмотрел всё это строго:Противоречий очень много,Но их исправить не хочу.Ценсуре долг свой заплачу,И журналистам на съеденьеПлоды трудов моих отдам:Иди же к невским берегам,Новорожденное творенье!И заслужи мне славы дань —Кривые толки, шум и брань.