The Duel‘La, sotto giorni nubilosi e brevi,Nasce una gente a cui ’l morir non duole.’Petrarch
La sotto i giorni nubilosi e brevi,Nasce una gente a cui l’morir non dole.Petr.
IHaving remarked Vladimir’s flight,Onéguine, bored to death again,By Olga stood, dejected quiteAnd satisfied with vengeance ta’en.Olga began to long likewiseFor Lenski, sought him with her eyes,And endless the cotillon seemedAs if some troubled dream she dreamed.’Tis done. To supper they proceed.Bedding is laid out and to allAssigned a lodging, from the hallUp to the attic, and all needTranquil repose. Eugene aloneTo pass the night at home hath gone.
I.Заметив, что Владимир скрылся,Онегин, скукой вновь гоним,Близ Ольги в думу погрузился,Довольный мщением своим.За ним и Оленька зевала,Глазами Ленского искала,И бесконечный котильонЕе томил, как тяжкий сон.Но кончен он. Идут за ужин.Постели стелют; для гостейНочлег отводят от сенейДо самой девичьи. Всем нуженПокойный сон. Онегин мойОдин уехал спать домой.
IIAll slumber. In the drawing-roomLoud snores the cumbrous PoustiakoffWith better half as cumbersome;Gvozdine, Bouyànoff, PétòushkoffAnd Fliànoff, somewhat indisposed,On chairs in the saloon reposed,Whilst on the floor Monsieur TriquetIn jersey and in nightcap lay.In Olga’s and Tattiana’s roomsLay all the girls by sleep embraced,Except one by the window placedWhom pale Diana’s ray illumes—My poor Tattiana cannot sleepBut stares into the darkness deep.
II.Всё успокоилось: в гостинойХрапит тяжелый ПустяковС своей тяжелой половиной.Гвоздин, Буянов, ПетушковИ Флянов, не совсем здоровый,На стульях улеглись в столовой,А на полу мосье Трике,В фуфайке, в старом колпаке.Девицы в комнатах ТатьяныИ Ольги все объяты сном.Одна, печальна под окномОзарена лучом Дианы,Татьяна бедная не спитИ в поле темное глядит.
IIIHis visit she had not awaited,His momentary loving glanceHer inmost soul had penetrated,And his strange conduct at the danceWith Olga; nor of this appearedAn explanation: she was scared,Alarmed by jealous agonies:A hand of ice appeared to seizeHer heart: it seemed a darksome pitBeneath her roaring opened wide:“I shall expire,” Tattiana cried,“But death from him will be delight.I murmur not! Why mournfulness?He cannot give me happiness.”
III.Его нежданным появленьем,Мгновенной нежностью очейИ странным с Ольгой поведеньемДо глубины души своейОна проникнута; не можетНикак понять его; тревожитЕе ревнивая тоска,Как будто хладная рукаЕй сердце жмет, как будто безднаПод ней чернеет и шумит…«Погибну», Таня говорит,«Но гибель от него любезна.Я не ропщу: зачем роптать?Не может он мне счастья дать».
IVHaste, haste thy lagging pace, my story!A new acquaintance we must scan.There dwells five versts from Krasnogory,Vladimir’s property, a manWho thrives this moment as I write,A philosophic anchorite:Zaretski, once a bully bold,A gambling troop when he controlled,Chief rascal, pot-house president,Now of a family the head,Simple and kindly and unwed,True friend, landlord benevolent,Yea! and a man of honour, lo!How perfect doth our epoch grow!
IV.Вперед, вперед, моя исторья!Лицо нас новое зовет.В пяти верстах от Красногорья,Деревни Ленского, живетИ здравствует еще донынеВ философической пустынеЗарецкий, некогда буян,Картежной шайки атаман,Глава повес, трибун трактирный,Теперь же добрый и простойОтец семейства холостой,Надежный друг, помещик мирныйИ даже честный человек:Так исправляется наш век!
VTime was the flattering voice of fame,His ruffian bravery adored,And true, his pistol’s faultless aimAn ace at fifteen paces bored.But I must add to what I writeThat, tipsy once in actual fight,He from his Kalmuck horse did leapIn mud and mire to wallow deep,Drunk as a fly; and thus the FrenchA valuable hostage gained,A modern Regulus unchained,Who to surrender did not blenchThat every morn at Verrey’s costThree flasks of wine he might exhaust.
V.Бывало, льстивый голос светаВ нем злую храбрость выхвалял:Он, правда, в туз из пистолетаВ пяти саженях попадал,И то сказать, что и в сраженьеРаз в настоящем упоеньеОн отличился, смело в грязьС коня калмыцкого свалясь,Как зюзя пьяный, и французамДостался в плен: драгой залог!Новейший Регул, чести бог,Готовый вновь предаться узам,Чтоб каждым утром у ВериВ долг осушать бутылки три.
VITime was, his raillery was gay,He loved the simpleton to mock,To make wise men the idiot playOpenly or ’neath decent cloak.Yet sometimes this or that deceitEncountered punishment complete,And sometimes into snares as wellHimself just like a greenhorn fell.He could in disputation shineWith pungent or obtuse retort,At times to silence would resort,At times talk nonsense with design;Quarrels among young friends he bredAnd to the field of honour led;
VI.Бывало, он трунил забавно,Умел морочить дуракаИ умного дурачить славно,Иль явно, иль исподтишка,Хоть и ему иные штукиНе проходили без науки,Хоть иногда и сам впросакОн попадался, как простак.Умел он весело поспорить,Остро и тупо отвечать,Порой расчетливо смолчать,Порой расчетливо повздорить,Друзей поссорить молодыхИ на барьер поставить их,
VIIOr reconciled them, it may be,And all the three to breakfast went;Then he’d malign them secretlyWith jest and gossip gaily blent.Sed alia tempora. And bravery(Like love, another sort of knavery!)Diminishes as years decline.But, as I said, Zaretski mineBeneath acacias, cherry-trees,From storms protection having sought,Lived as a really wise man ought,Like Horace, planted cabbages,Both ducks and geese in plenty bredAnd lessons to his children read.
VII.Иль помириться их заставить,Дабы позавтракать втроем,И после тайно обесславитьВеселой шуткою, враньем.Sed alia tempora! Удалость(Как сон любви, другая шалость)Проходит с юностью живой.Как я сказал, Зарецкий мой,Под сень черемух и акацийОт бурь укрывшись наконец,Живет, как истинный мудрец,Капусту садит, как Гораций,Разводит уток и гусейИ учит азбуке детей.
VIIIHe was no fool, and Eugene mine,To friendship making no pretence,Admired his judgment, which was fine,Pervaded with much common sense.He usually was glad to seeThe man and liked his company,So, when he came next day to call,Was not surprised thereby at all.But, after mutual compliments,Zaretski with a knowing grin,Ere conversation could begin,The epistle from the bard presents.Onéguine to the window wentAnd scanned in silence its content.
VIII.Он был не глуп; и мой Евгений,Не уважая сердца в нем,Любил и дух его суждений,И здравый толк о том, о сем.Он с удовольствием, бывало,Видался с ним, и так нималоПоутру не был удивлен,Когда его увидел он.Тот после первого привета,Прервав начатый разговор,Онегину, осклабя взор,Вручил записку от поэта.К окну Онегин подошелИ про себя ее прочел.
IXIt was a cheery, generousCartel, or challenge to a fight,Whereto in language courteousLenski his comrade did invite.Onéguine, by first impulse moved,Turned and replied as it behoved,Curtly announcing for the frayThat he was “ready any day.”Zaretski rose, nor would explain,He cared no longer there to stay,Had much to do at home that day,And so departed. But Eugene,The matter by his conscience tried,Was with himself dissatisfied.
IX.То был приятный, благородный,Короткий вызов, иль картель:Учтиво, с ясностью холоднойЗвал друга Ленский на дуэль.Онегин с первого движенья,К послу такого порученьяОборотясь, без лишних словСказал, что он всегда готов.Зарецкий встал без объяснений;Остаться доле не хотел,Имея дома много дел,И тотчас вышел; но ЕвгенийНаедине с своей душойБыл недоволен сам собой.
XIn fact, the subject analysed,Within that secret court discussed,In much his conduct stigmatized;For, from the outset, ’twas unjustTo jest as he had done last eve,A timid, shrinking love to grieve.And ought he not to disregardThe poet’s madness? for ’tis hardAt eighteen not to play the fool!Sincerely loving him, EugeneAssuredly should not have beenConventionality’s dull tool—Not a mere hot, pugnacious boy,But man of sense and probity.
X.И поделом: в разборе строгом,На тайный суд себя призвав,Он обвинял себя во многом:Во-первых, он уж был неправ,Что над любовью робкой, нежнойТак подшутил вечор небрежно.А во-вторых: пускай поэтДурачится; в осьмнадцать летОно простительно. Евгений,Всем сердцем юношу любя,Был должен оказать себяНе мячиком предрассуждений,Не пылким мальчиком, бойцом,Но мужем с честью и с умом.
XIHe might his motives have narrated,Not bristled up like a wild beast,He ought to have conciliatedThat youthful heart—“But, now at least,The opportunity is flown.Besides, a duellist well-knownHath mixed himself in the affair,Malicious and a slanderer.Undoubtedly, disdain aloneShould recompense his idle jeers,But fools—their calumnies and sneers”—Behold! the world’s opinion!Our idol, Honour’s motive force,Round which revolves the universe.
XI.Он мог бы чувства обнаружить,А не щетиниться, как зверь;Он должен был обезоружитьМладое сердце. «Но теперьУж поздно; время улетело…К тому ж — он мыслит — в это делоВмешался старый дуэлист;Он зол, он сплетник, он речист…Конечно, быть должно презреньеЦеной его забавных слов,Но шепот, хохотня глупцов…»И вот общественное мненье!Пружина чести, наш кумир!И вот на чем вертится мир!
XIIImpatient, boiling o’er with wrath,The bard his answer waits at home,But lo! his braggart neighbour hathTriumphant with the answer come.Now for the jealous youth what joy!He feared the criminal might tryTo treat the matter as a jest,Use subterfuge, and thus his breastFrom the dread pistol turn away.But now all doubt was set aside,Unto the windmill he must rideTo-morrow before break of day,To cock the pistol; barrel bendOn thigh or temple, friend on friend.
XII.Кипя враждой нетерпеливой,Ответа дома ждет поэт;И вот сосед велеречивыйПривез торжественно ответ.Теперь ревнивцу то-то праздник!Он всё боялся, чтоб проказникНе отшутился как-нибудь,Уловку выдумав и грудьОтворотив от пистолета.Теперь сомненья решены:Они на мельницу должныПриехать завтра до рассвета,Взвести друг на́ друга курокИ метить в ляжку иль в висок.
XIIIResolved the flirt to cast away,The foaming Lenski would refuse,To see his Olga ere the fray—His watch, the sun in turn he views—Finally tost his arms in airAnd lo! he is already there!He deemed his coming would inspireOlga with trepidation dire.He was deceived. Just as beforeThe miserable bard to meet,As hope uncertain and as sweet,Olga ran skipping from the door.She was as heedless and as gay—Well! just as she was yesterday.
XIII.Решась кокетку ненавидеть,Кипящий Ленский не хотелПред поединком Ольгу видеть,На солнце, на часы смотрел,Махнул рукою напоследок —И очутился у соседок.Он думал Оленьку смутить,Своим приездом поразить;Не тут-то было: как и прежде,На встречу бедного певцаПрыгнула Оленька с крыльца,Подобна ветреной надежде,Резва, беспечна, весела,Ну точно та же, как была.
XIV“Why did you leave last night so soon?”Was the first question Olga made,Lenski, into confusion thrown,All silently hung down his head.Jealousy and vexation tookTo flight before her radiant look,Before such fond simplicityAnd mental elasticity.He eyed her with a fond concern,Perceived that he was still beloved,Already by repentance movedTo ask forgiveness seemed to yearn;But trembles, words he cannot find,Delighted, almost sane in mind.
XIV.«Зачем вечор так рано скрылись?»Был первый Оленькин вопрос.Все чувства в Ленском помутились,И молча он повесил нос.Исчезла ревность и досадаПред этой ясностию взгляда,Пред этой нежной простотой,Пред этой резвою душой!..Он смотрит в сладком умиленье;Он видит: он еще любим;Уж он, раскаяньем томим,Готов просить у ней прощенье,Трепещет, не находит слов,Он счастлив, он почти здоров…
XVBut once more pensive and distressedBeside his Olga doth he grieve,Nor enough strength of mind possessedTo mention the foregoing eve,He mused: “I will her saviour be!With ardent sighs and flatteryThe vile seducer shall not dareThe freshness of her heart impair,Nor shall the caterpillar comeThe lily’s stem to eat away,Nor shall the bud of yesterdayPerish when half disclosed its bloom!”—All this, my friends, translate aright:“I with my friend intend to fight!”
XV. XVI. XVII.И вновь задумчивый, унылыйПред милой Ольгою своей,Владимир не имеет силыВчерашний день напомнить ей;Он мыслит: «Буду ей спаситель.Не потерплю, чтоб развратительОгнем и вздохов и похвалМладое сердце искушал;Чтоб червь презренный, ядовитыйТочил лилеи стебелек;Чтобы двухутренний цветокУвял еще полураскрытый».Всё это значило, друзья:С приятелем стреляюсь я.
XVIIf he had only known the woundWhich rankled in Tattiana’s breast,And if Tattiana mine had found—If the poor maiden could have guessedThat the two friends with morning’s lightAbove the yawning grave would fight,—Ah! it may be, affection trueHad reconciled the pair anew!But of this love, e’en casually,As yet none had discovered aught;Eugene of course related nought,Tattiana suffered secretly;Her nurse, who could have made a guess,Was famous for thick-headedness.
XVIII.Когда б он знал, какая ранаМоей Татьяны сердце жгла!Когда бы ведала Татьяна,Когда бы знать она могла,Что завтра Ленский и ЕвгенийЗаспорят о могильной сени;Ах, может быть, ее любовьДрузей соединила б вновь!Но этой страсти и случайноЕще никто не открывал.Онегин обо всем молчал;Татьяна изнывала тайно;Одна бы няня знать могла,Да недогадлива была.
XVIILenski that eve in thought immersed,Now gloomy seemed and cheerful now,But he who by the Muse was nursedIs ever thus. With frowning browTo the pianoforte he movesAnd various chords upon it proves,Then, eyeing Olga, whispers low:“I’m happy, say, is it not so?”—But it grew late; he must not stay;Heavy his heart with anguish grew;To the young girl he said adieu,As it were, tore himself away.Gazing into his face, she said:“What ails thee?”—“Nothing.”—He is fled.
XIX.Весь вечер Ленский был рассеян,То молчалив, то весел вновь;Но тот, кто музою взлелеян,Всегда таков: нахмуря бровь,Садился он за клавикордыИ брал на них одни аккорды,То, к Ольге взоры устремив,Шептал: не правда ль? я счастлив.Но поздно; время ехать. СжалосьВ нем сердце, полное тоской;Прощаясь с девой молодой,Оно как будто разрывалось.Она глядит ему в лицо.«Что с вами?» — Так.— И на крыльцо.
XVIIIAt home arriving he addressedHis care unto his pistols’ plight,Replaced them in their box, undressedAnd Schiller read by candlelight.But one thought only filled his mind,His mournful heart no peace could find,Olga he sees before his eyesMiraculously fair arise,Vladimir closes up his book,And grasps a pen: his verse, albeitWith lovers’ rubbish filled, was neatAnd flowed harmoniously. He tookAnd spouted it with lyric fire—Like D[elvig] when dinner doth inspire.
XX.Домой приехав, пистолетыОн осмотрел, потом вложилОпять их в ящик и, раздетый,При свечке, Шиллера открыл;Но мысль одна его объемлет;В нем сердце грустное не дремлет:С неизъяснимою красойОн видит Ольгу пред собой.Владимир книгу закрывает,Берет перо; его стихи,Полны любовной чепухи,Звучат и льются. Их читаетОн вслух, в лирическом жару,Как Дельвиг пьяный на пиру.
XIXDestiny hath preserved his lay.I have it. Lo! the very thing!“Oh! whither have ye winged your way,Ye golden days of my young spring?What will the coming dawn reveal?In vain my anxious eyes appeal;In mist profound all yet is hid.So be it! Just the laws which bidThe fatal bullet penetrate,Or innocently past me fly.Good governs all! The hour draws nighOf life or death predestinate.Blest be the labours of the light,And blest the shadows of the night.
XXI.Стихи на случай сохранились,Я их имею; вот они:«Куда, куда вы удалились,Весны моей златые дни?Что день грядущий мне готовит?Его мой взор напрасно ловит,В глубокой мгле таится он.Нет нужды; прав судьбы закон.Паду ли я, стрелой пронзенный,Иль мимо пролетит она,Всё благо: бдения и снаПриходит час определенный;Благословен и день забот,Благословен и тьмы приход!
XX“To-morrow’s dawn will glimmer gray,Bright day will then begin to burn,But the dark sepulchre I mayHave entered never to return.The memory of the bard, a dream,Will be absorbed by Lethe’s stream;Men will forget me, but my urnTo visit, lovely maid, return,O’er my remains to drop a tear,And think: here lies who loved me well,For consecrate to me he fellIn the dawn of existence drear.Maid whom my heart desires alone,Approach, approach; I am thine own.”
XXII.«Блеснет заутра луч денницыИ заиграет яркий день;А я, быть может, я гробницыСойду в таинственную сень,И память юного поэтаПоглотит медленная Лета,Забудет мир меня; но тыПридешь ли, дева красоты,Слезу пролить над ранней урнойИ думать: он меня любил,Он мне единой посвятилРассвет печальный жизни бурной!..Сердечный друг, желанный друг,Приди, приди: я твой супруг!..»
XXIThus in a style obscure and stale,He wrote (’tis the romantic style,Though of romance therein I failTo see aught—never mind meanwhile)And about dawn upon his breastHis weary head declined at rest,For o’er a word to fashion known,“Ideal,” he had drowsy grown.But scarce had sleep’s soft witcherySubdued him, when his neighbour steptInto the chamber where he sleptAnd wakened him with the loud cry:“’Tis time to get up! Seven doth strike.Onéguine waits on us, ’tis like.”
XXIII.Так он писал темно и вяло(Что романтизмом мы зовем,Хоть романтизма тут нималоНе вижу я; да что нам в том?)И наконец перед зарею,Склонясь усталой головою,На модном слове идеалТихонько Ленский задремал;Но только сонным обаяньемОн позабылся, уж соседВ безмолвный входит кабинетИ будит Ленского воззваньем:«Пора вставать: седьмой уж час.Онегин, верно, ждет уж нас».
XXIIHe was in error; for EugeneWas sleeping then a sleep like death;The pall of night was growing thin,To Lucifer the cock must breatheHis song, when still he slumbered deep,The sun had mounted high his steep,A passing snowstorm wreathed awayWith pallid light, but Eugene layUpon his couch insensibly;Slumber still o’er him lingering flies.But finally he oped his eyesAnd turned aside the drapery;He gazed upon the clock which showedHe long should have been on the road.
XXIV.Но ошибался он: ЕвгенийСпал в это время мертвым сном.Уже редеют ночи тениИ встречен Веспер петухом;Онегин спит себе глубоко.Уж солнце катится высоко,И перелетная метельБлестит и вьется; но постельЕще Евгений не покинул,Еще над ним летает сон.Вот наконец проснулся онИ полы завеса раздвинул;Глядит — и видит, что пораДавно уж ехать со двора.
XXIIIHe rings in haste; in haste arrivesHis Frenchman, good Monsieur Guillot,Who dressing-gown and slippers givesAnd linen on him doth bestow.Dressing as quickly as he can,Eugene directs the trusty manTo accompany him and to escortA box of terrible import.Harnessed the rapid sledge arrived:He enters: to the mill he drives:Descends, the order Guillot gives,The fatal tubes Lepage contrivedTo bring behind: the triple steedsTo two young oaks the coachman leads.
XXV.Он поскорей звонит. ВбегаетК нему слуга француз Гильо,Халат и туфли предлагаетИ подает ему белье.Спешит Онегин одеваться,Слуге велит приготовлятьсяС ним вместе ехать и с собойВзять также ящик боевой.Готовы санки беговые.Он сел, на мельницу летит.Примчались. Он слуге велитЛепажа стволы роковыеНести за ним, а лошадямОтъехать в поле к двум дубкам.
XXIVLenski the foeman’s apparitionLeaning against the dam expects,Zaretski, village mechanician,In the meantime the mill inspects.Onéguine his excuses says;“But,” cried Zaretski in amaze,“Your second you have left behind!”A duellist of classic mind,Method was dear unto his heartHe would not that a man ye slayIn a lax or informal way,But followed the strict rules of art,And ancient usages observed(For which our praise he hath deserved).
XXVI.Опершись на плотину, ЛенскийДавно нетерпеливо ждал;Меж тем, механик деревенский,Зарецкий жернов осуждал.Идет Онегин с извиненьем.«Но где же,— молвил с изумленьемЗарецкий,— где ваш секундант?»В дуэлях классик и педант,Любил методу он из чувства,И человека растянутьОн позволял — не как-нибудь,Но в строгих правилах искусства,По всем преданьям старины(Что похвалить мы в нем должны).
XXV“My second!” cried in turn Eugene,“Behold my friend Monsieur Guillot;To this arrangement can be seen,No obstacle of which I know.Although unknown to fame mayhap,He’s a straightforward little chap.”Zaretski bit his lip in wrath,But to Vladimir Eugene saith:“Shall we commence?”—“Let it be so,”Lenski replied, and soon they beBehind the mill. Meantime ye seeZaretski and Monsieur GuillotIn consultation stand aside—The foes with downcast eyes abide.
XXVII.«Мой секундант? — сказал Евгений,—Вот он: мой друг, monsieur GuillotЯ не предвижу возраженийНа представление мое:Хоть человек он неизвестный,Но уж конечно малый честный».Зарецкий губу закусил.Онегин Ленского спросил:«Что ж, начинать?» — Начнем, пожалуй,Сказал Владимир. И пошлиЗа мельницу. Пока вдалиЗарецкий наш и честный малыйВступили в важный договор,Враги стоят, потупя взор.
XXVIFoes! Is it long since friendship rentAsunder was and hate prepared?Since leisure was together spent,Meals, secrets, occupations shared?Now, like hereditary foes,Malignant fury they disclose,As in some frenzied dream of fearThese friends cold-bloodedly draw nearMutual destruction to contrive.Cannot they amicably smileEre crimson stains their hands defile,Depart in peace and friendly live?But fashionable hatred’s flameTrembles at artificial shame.
XXVIII.Враги! Давно ли друг от другаИх жажда крови отвела?Давно ль они часы досуга,Трапезу, мысли и делаДелили дружно? Ныне злобно,Врагам наследственным подобно,Как в страшном, непонятном сне,Они друг другу в тишинеГотовят гибель хладнокровно…Не засмеяться ль им, покаНе обагрилась их рука,Не разойтиться ль полюбовно?..Но дико светская враждаБоится ложного стыда.
XXVIIThe shining pistols are uncased,The mallet loud the ramrod strikes,Bullets are down the barrels pressed,For the first time the hammer clicks.Lo! poured in a thin gray cascade,The powder in the pan is laid,The sharp flint, screwed securely on,Is cocked once more. Uneasy grown,Guillot behind a pollard stood;Aside the foes their mantles threw,Zaretski paces thirty-twoMeasured with great exactitude.At each extreme one takes his stand,A loaded pistol in his hand.
XXIX.Вот пистолеты уж блеснули,Гремит о шомпол молоток.В граненый ствол уходят пули,И щелкнул в первый раз курок.Вот порох струйкой сероватойНа полку сыплется. Зубчатый,Надежно ввинченный кременьВзведен еще. За ближний пеньСтановится Гильо смущенный.Плащи бросают два врага.Зарецкий тридцать два шагаОтмерил с точностью отменной,Друзей развел по крайний след,И каждый взял свой пистолет.
XXVIII“Advance!”—Indifferent and sedate,The foes, as yet not taking aim,With measured step and even gaitAthwart the snow four paces came—Four deadly paces do they span;Onéguine slowly then beganTo raise his pistol to his eye,Though he advanced unceasingly.And lo! five paces more they pass,And Lenski, closing his left eye,Took aim—but as immediatelyOnéguine fired—Alas! alas!The poet’s hour hath sounded—See!He drops his pistol silently.
XXX.«Теперь сходитесь».Теперь сходитесьХладнокровно,Еще не целя, два врагаПоходкой твердой, тихо, ровноЧетыре перешли шага,Четыре смертные ступени.Свой пистолет тогда Евгений,Не преставая наступать,Стал первый тихо подымать.Вот пять шагов еще ступили,И Ленский, жмуря левый глаз,Стал также целить — но как разОнегин выстрелил… ПробилиЧасы урочные: поэтРоняет молча пистолет,
XXIXHe on his bosom gently placedHis hand, and fell. His clouded eyeNot agony, but death expressed.So from the mountain lazilyThe avalanche of snow first bends,Then glittering in the sun descends.The cold sweat bursting from his brow,To the youth Eugene hurried now—Gazed on him, called him. Useless care!He was no more! The youthful bardFor evermore had disappeared.The storm was hushed. The blossom fairWas withered ere the morning light—The altar flame was quenched in night.
XXXI.На грудь кладет тихонько рукуИ падает. Туманный взорИзображает смерть, не муку.Так медленно по скату гор,На солнце искрами блистая,Спадает глыба снеговая.Мгновенным холодом облит,Онегин к юноше спешит,Глядит, зовет его… напрасно:Его уж нет. Младой певецНашел безвременный конец!Дохнула буря, цвет прекрасныйУвял на утренней заре,Потух огонь на алтаре!..
XXXTranquil he lay, and strange to viewThe peace which on his forehead beamed,His breast was riddled through and through,The blood gushed from the wound and steamedEre this but one brief moment beatThat heart with inspiration sweetAnd enmity and hope and love—The blood boiled and the passions strove.Now, as in a deserted house,All dark and silent hath become;The inmate is for ever dumb,The windows whitened, shutters close—Whither departed is the host?God knows! The very trace is lost.
XXXII.Недвижим он лежал, и страненБыл томный мир его чела.Под грудь он был навылет ранен;Дымясь, из раны кровь текла.Тому назад одно мгновеньеВ сем сердце билось вдохновенье,Вражда, надежда и любовь,Играла жизнь, кипела кровь:Теперь, как в доме опустелом,Всё в нем и тихо и темно;Замолкло навсегда оно.Закрыты ставни, окна меломЗабелены. Хозяйки нет.А где, бог весть. Пропал и след.
XXXI’Tis sweet the foe to aggravateWith epigrams impertinent,Sweet to behold him obstinate,His butting horns in anger bent,The glass unwittingly inspectAnd blush to own himself reflect.Sweeter it is, my friends, if heHowl like a dolt: ’tis meant for me!But sweeter still it is to arrangeFor him an honourable grave,At his pale brow a shot to have,Placed at the customary range;But home his body to despatchCan scarce in sweetness be a match.
XXXIII.Приятно дерзкой эпиграммойВзбесить оплошного врага;Приятно зреть, как он, упрямоСклонив бодливые рога,Невольно в зеркало глядитсяИ узнавать себя стыдится;Приятней, если он, друзья,Завоет сдуру: это я!Еще приятнее в молчаньеЕму готовить честный гробИ тихо целить в бледный лобНа благородном расстоянье;Но отослать его к отцамЕдва ль приятно будет вам.
XXXIIWell, if your pistol ball by chanceThe comrade of your youth should strike,Who by a haughty word or glanceOr any trifle else ye likeYou o’er your wine insulted hath—Or even overcome by wrathScornfully challenged you afield—Tell me, of sentiments concealedWhich in your spirit dominates,When motionless your gaze beneathHe lies, upon his forehead death,And slowly life coagulates—When deaf and silent he doth lieHeedless of your despairing cry?
XXXIV.Что ж, если вашим пистолетомСражен приятель молодой,Нескромным взглядом, иль ответом,Или безделицей инойВас оскорбивший за бутылкой,Иль даже сам в досаде пылкойВас гордо вызвавший на бой,Скажите: вашею душойКакое чувство овладеет,Когда недвижим, на землеПред вами с смертью на челе,Он постепенно костенеет,Когда он глух и молчаливНа ваш отчаянный призыв?
XXXIIIEugene, his pistol yet in handAnd with remorseful anguish filled,Gazing on Lenski’s corse did stand—Zaretski shouted: “Why, he’s killed!”—Killed! at this dreadful exclamationOnéguine went with trepidationAnd the attendants called in haste.Most carefully Zaretski placedWithin his sledge the stiffened corse,And hurried home his awful freight.Conscious of death approximate,Loud paws the earth each panting horse,His bit with foam besprinkled o’er,And homeward like an arrow tore.
XXXV.В тоске сердечных угрызений,Рукою стиснув пистолет,Глядит на Ленского Евгений.«Ну, что ж? убит»,— решил сосед.Убит!.. Сим страшным восклицаньемСражен, Онегин с содроганьемОтходит и людей зовет.Зарецкий бережно кладетНа сани труп оледенелый;Домой везет он страшный клад.Почуя мертвого, храпятИ бьются кони, пеной белойСтальные мочат удила,И полетели как стрела.
XXXIVMy friends, the poet ye regret!When hope’s delightful flower but bloomedIn bud of promise incomplete,The manly toga scarce assumed,He perished. Where his troubled dreams,And where the admirable streamsOf youthful impulse, reverie,Tender and elevated, free?And where tempestuous love’s desires,The thirst of knowledge and of fame,Horror of sinfulness and shame,Imagination’s sacred fires,Ye shadows of a life more high,Ye dreams of heavenly poesy?
XXXVI.Друзья мои, вам жаль поэта:Во цвете радостных надежд,Их не свершив еще для света,Чуть из младенческих одежд,Увял! Где жаркое волненье,Где благородное стремленьеИ чувств и мыслей молодых,Высоких, нежных, удалых?Где бурные любви желанья,И жажда знаний и труда,И страх порока и стыда,И вы, заветные мечтанья,Вы, призрак жизни неземной,Вы, сны поэзии святой!
XXXVPerchance to benefit mankind,Or but for fame he saw the light;His lyre, to silence now consigned,Resounding through all ages mightHave echoed to eternity.With worldly honours, it may be,Fortune the poet had repaid.It may be that his martyred shadeCarried a truth divine away;That, for the century designed,Had perished a creative mind,And past the threshold of decay,He ne’er shall hear Time’s eulogy,The blessings of humanity.
XXXVII.Быть может, он для блага мираИль хоть для славы был рожден;Его умолкнувшая лираГремучий, непрерывный звонВ веках поднять могла. Поэта,Быть может, на ступенях светаЖдала высокая ступень.Его страдальческая тень,Быть может, унесла с собоюСвятую тайну, и для насПогиб животворящий глас,И за могильною чертоюК ней не домчится гимн времен,Благословение племен.
XXXVIOr, it may be, the bard had passedA life in common with the rest;Vanished his youthful years at last,The fire extinguished in his breast,In many things had changed his life—The Muse abandoned, ta’en a wife,Inhabited the country, cladIn dressing-gown, a cuckold glad:A life of fact, not fiction, led—At forty suffered from the gout,Eaten, drunk, gossiped and grown stout:And finally, upon his bedHad finished life amid his sons,Doctors and women, sobs and groans.
XXXVIII. XXXIX.А может быть и то: поэтаОбыкновенный ждал удел.Прошли бы юношества лета:В нем пыл души бы охладел.Во многом он бы изменился,Расстался б с музами, женился,В деревне счастлив и рогатНосил бы стеганый халат;Узнал бы жизнь на самом деле,Подагру б в сорок лет имел,Пил, ел, скучал, толстел, хирел,И наконец в своей постелеСкончался б посреди детей,Плаксивых баб и лекарей.
XXXVIIBut, howsoe’er his lot were cast,Alas! the youthful lover slain,Poetical enthusiast,A friendly hand thy life hath ta’en!There is a spot the village nearWhere dwelt the Muses’ worshipper,Two pines have joined their tangled roots,A rivulet beneath them shootsIts waters to the neighbouring vale.There the tired ploughman loves to lie,The reaping girls approach and plyWithin its wave the sounding pail,And by that shady rivuletA simple tombstone hath been set.
XL.Но что бы ни было, читатель,Увы, любовник молодой,Поэт, задумчивый мечтатель,Убит приятельской рукой!Есть место: влево от селенья,Где жил питомец вдохновенья,Две сосны корнями срослись;Под ними струйки извилисьРучья соседственной долины.Там пахарь любит отдыхать,И жницы в волны погружатьПриходят звонкие кувшины;Там у ручья в тени густойПоставлен памятник простой.
XXXVIIIThere, when the rains of spring we markUpon the meadows showering,The shepherd plaits his shoe of bark,Of Volga fishermen doth sing,And the young damsel from the town,For summer to the country flown,Whene’er across the plain at speedAlone she gallops on her steed,Stops at the tomb in passing by;The tightened leathern rein she draws,Aside she casts her veil of gauzeAnd reads with rapid eager eyeThe simple epitaph—a tearDoth in her gentle eye appear.
XLI.Под ним (как начинает капатьВесенний дождь на злак полей)Пастух, плетя свой пестрый лапоть,Поет про волжских рыбарей;И горожанка молодая,В деревне лето провождая,Когда стремглав верхом онаНесется по полям одна,Коня пред ним остановляет,Ремянный повод натянув,И, флер от шляпы отвернув,Глазами беглыми читаетПростую надпись — и слезаТуманит нежные глаза.
XXXIXAnd meditative from the spotShe leisurely away doth ride,Spite of herself with Lenski’s lotLongtime her mind is occupied.She muses: “What was Olga’s fate?Longtime was her heart desolateOr did her tears soon cease to flow?And where may be her sister now?Where is the outlaw, banned by men,Of fashionable dames the foe,The misanthrope of gloomy brow,By whom the youthful bard was slain?”—In time I’ll give ye without failA true account and in detail.
XLII.И шагом едет в чистом поле,В мечтанья погрузясь, она;Душа в ней долго поневолеСудьбою Ленского полна;И мыслит: «Что-то с Ольгой стало?В ней сердце долго ли страдало,Иль скоро слез прошла пора?И где теперь ее сестра?И где ж беглец людей и света,Красавиц модных модный враг,Где этот пасмурный чудак,Убийца юного поэта?»Со временем отчет я вамПодробно обо всем отдам,
XLBut not at present, though sincerelyI on my chosen hero dote;Though I’ll return to him right early,Just at this moment I cannot.Years have inclined me to stern prose,Years to light rhyme themselves oppose,And now, I mournfully confess,In rhyming I show laziness.As once, to fill the rapid pageMy pen no longer finds delight,Other and colder thoughts affright,Sterner solicitudes engage,In worldly din or solitudeUpon my visions such intrude.
XLIII.Но не теперь. Хоть я сердечноЛюблю героя моего,Хоть возвращусь к нему, конечно,Но мне теперь не до него.Лета к суровой прозе клонят,Лета шалунью рифму гонят,И я — со вздохом признаюсь —За ней ленивей волочусь.Перу старинной нет охотыМарать летучие листы;Другие, хладные мечты,Другие, строгие заботыИ в шуме света и в тишиТревожат сон моей души.
XLIFresh aspirations I have known,I am acquainted with fresh care,Hopeless are all the first, I own,Yet still remains the old despair.Illusions, dream, where, where your sweetness?Where youth (the proper rhyme is fleetness)?And is it true her garland brightAt last is shrunk and withered quite?And is it true and not a jest,Not even a poetic phrase,That vanished are my youthful days(This joking I used to protest),Never for me to reappear—That soon I reach my thirtieth year?
XLIV.Познал я глас иных желаний,Познал я новую печаль;Для первых нет мне упований,А старой мне печали жаль.Мечты, мечты! где ваша сладость?Где, вечная к ней рифма, младость?Ужель и вправду наконецУвял, увял ее венец?Ужель и впрямь и в самом делеБез элегических затейВесна моих промчалась дней(Что я шутя твердил доселе)?И ей ужель возврата нет?Ужель мне скоро тридцать лет?
XLIIAnd so my noon hath come! If so,I must resign myself, in sooth;Yet let us part in friendship, OMy frivolous and jolly youth.I thank thee for thy joyfulness,Love’s tender transports and distress,For riot, frolics, mighty feeds,And all that from thy hand proceeds—I thank thee. In thy company,With tumult or contentment stillOf thy delights I drank my fill,Enough! with tranquil spirit ICommence a new career in lifeAnd rest from bygone days of strife.
XLV.Так, полдень мой настал, и нужноМне в том сознаться, вижу я.Но так и быть: простимся дружно,О юность легкая моя!Благодарю за наслажденья,За грусть, за милые мученья,За шум, за бури, за пиры,За все, за все твои дары;Благодарю тебя. Тобою,Среди тревог и в тишине,Я насладился… и вполне;Довольно! С ясною душоюПускаюсь ныне в новый путьОт жизни прошлой отдохнуть.
XLIIIBut pause! Thou calm retreats, farewell,Where my days in the wildernessOf languor and of love did tellAnd contemplative dreaminess;And thou, youth’s early inspiration,Invigorate imaginationAnd spur my spirit’s torpid mood!Fly frequent to my solitude,Let not the poet’s spirit freeze,Grow harsh and cruel, dead and dry,Eventually petrifyIn the world’s mortal revelries,Amid the soulless sons of prideAnd glittering simpletons beside;XLIVAmid sly, pusillanimousSpoiled children most degenerateAnd tiresome rogues ridiculousAnd stupid censors passionate;Amid coquettes who pray to GodAnd abject slaves who kiss the rod;In haunts of fashion where each dayAll with urbanity betray,Where harsh frivolity proclaimsIts cold unfeeling sentences;Amid the awful emptinessOf conversation, thought and aims—In that morass where you and IWallow, my friends, in company!
XLVI.Дай оглянусь. Простите ж, сени,Где дни мои текли в глуши,Исполнены страстей и лениИ снов задумчивой души.А ты, младое вдохновенье,Волнуй мое воображенье,Дремоту сердца оживляй,В мой угол чаще прилетай,Не дай остыть душе поэта,Ожесточиться, очерстветьИ наконец окаменетьВ мертвящем упоенье света,В сем омуте, где с вами яКупаюсь, милые друзья!