The Great World‘Fare thee well, and if for ever,Still for ever fare thee well.’—Byron
Fare thee well, and if for everStill for ever fare thee well.Byron.
IIn the Lyceum’s noiseless shadeAs in a garden when I grew,I Apuleius gladly readBut would not look at Cicero.’Twas then in valleys lone, remote,In spring-time, heard the cygnet’s noteBy waters shining tranquilly,That first the Muse appeared to me.Into the study of the boyThere came a sudden flash of light,The Muse revealed her first delight,Sang childhood’s pastimes and its joy,Glory with which our history teemsAnd the heart’s agitated dreams.
I.В те дни, когда в садах ЛицеяЯ безмятежно расцветал,Читал охотно Апулея,А Цицерона не читал,В те дни, в таинственных долинах,Весной, при кликах лебединых,Близ вод, сиявших в тишине,Являться Муза стала мне.Моя студенческая кельяВдруг озарилась: Муза в нейОткрыла пир младых затей,Воспела детские веселья,И славу нашей старины,И сердца трепетные сны.
IIAnd the world met her smilingly,A first success light pinions gave,The old Derjavine noticed me,And blest me, sinking to the grave.Then my companions young with pleasureIn the unfettered hours of leisureHer utterances ever heard,And by a partial temper stirredAnd boiling o’er with friendly heat,They first of all my brow did wreatheAnd an encouragement did breatheThat my coy Muse might sing more sweet.O triumphs of my guileless days,How sweet a dream your memories raise!
II.И свет ее с улыбкой встретил;Успех нас первый окрылил;Старик Державин нас заметилИ, в гроб сходя, благословил.............................................................................................................................................
IIIPassion’s wild sway I then allowed,Her promptings unto law did make,Pursuits I followed of the crowd,My sportive Muse I used to takeTo many a noisy feast and fight,Terror of guardians of the night;And wild festivities amongShe brought with her the gift of song.Like a Bacchante in her sportBeside the cup she sang her rhymesAnd the young revellers of past timesVociferously paid her court,And I, amid the friendly crowd,Of my light paramour was proud.
III.И я, в закон себе вменяяСтрастей единый произвол,С толпою чувства разделяя,Я Музу резвую привелНа шум пиров и буйных споров,Грозы полуночных дозоров;И к ним в безумные пирыОна несла свои дарыИ как Вакханочка резвилась,За чашей пела для гостей,И молодежь минувших днейЗа нею буйно волочилась —А я гордился меж друзейПодругой ветреной моей.
IVBut I abandoned their array,And fled afar—she followed me.How oft the kindly Muse awayHath whiled the road’s monotony,Entranced me by some mystic tale.How oft beneath the moonbeams paleLike Leonora did she rideWith me Caucasian rocks beside!How oft to the Crimean shoreShe led me through nocturnal mistUnto the sounding sea to list,Where Nereids murmur evermore,And where the billows hoarsely raiseTo God eternal hymns of praise.
IV.Но я отстал от их союзаИ вдаль бежал… она за мной.Как часто ласковая МузаМне услаждала путь немойВолшебством тайного рассказа!Как часто, по скалам Кавказа,Она Ленорой, при луне,Со мной скакала на коне!Как часто по брегам ТавридыОна меня во мгле ночнойВодила слушать шум морской,Немолчный шепот Нереиды,Глубокий, вечный хор валов,Хвалебный гимн отцу миров.
VThen, the far capital forgot,Its splendour and its blandishments,In poor Moldavia cast her lot,She visited the humble tentsOf migratory gipsy hordes—And wild among them grew her words—Our godlike tongue she could exchangeFor savage speech, uncouth and strange,And ditties of the steppe she loved.But suddenly all changed around!Lo! in my garden was she foundAnd as a country damsel roved,A pensive sorrow in her glanceAnd in her hand a French romance.
V.И, позабыв столицы дальнойИ блеск и шумные пиры,В глуши Молдавии печальнойОна смиренные шатрыПлемен бродящих посещала,И между ими одичала,И позабыла речь боговДля скудных, странных языков,Для песен степи ей любезной…Вдруг изменилось всё кругом:И вот она в саду моемЯвилась барышней уездной,С печальной думою в очах,С французской книжкою в руках.
VINow for the first time I my MuseLead into good society,Her steppe-like beauties I peruseWith jealous fear, anxiety.Through dense aristocratic rowsOf diplomats and warlike beauxAnd supercilious dames she glides,Sits down and gazes on all sides—Amazed at the confusing crowd,Variety of speech and vests,Deliberate approach of guestsWho to the youthful hostess bowed,And the dark fringe of men, like framesEnclosing pictures of fair dames.
VI.И ныне Музу я впервыеНа светский раут привожу;На прелести ее степныеС ревнивой робостью гляжу.Сквозь тесный ряд аристократов,Военных франтов, дипломатов,И гордых дам она скользит;Вот села тихо и глядит,Любуясь шумной теснотою,Мельканьем платьев и речей,Явленьем медленным гостейПеред хозяйкой молодою,И темной рамою мужчинВкруг дам как около картин.
VIIAssemblies oligarchicalPlease her by their decorum fixed,The rigour of cold pride and allTitles and ages intermixed.But who in that choice companyWith clouded brow stands silently?Unknown to all he doth appear,A vision desolate and drearDoth seem to him the festal scene.Doth his brow wretchedness declareOr suffering pride? Why is he there?Who may he be? Is it Eugene?Pray is it he? It is the same.“And is it long since back he came?
VII.Ей нравится порядок стройныйОлигархических бесед,И холод гордости спокойной,И эта смесь чинов и лет.Но это кто в толпе избраннойСтоит безмолвный и туманный?Для всех он кажется чужим.Мелькают лица перед ним,Как ряд докучных привидений.Что, сплин иль страждущая спесьВ его лице? Зачем он здесь?Кто он таков? Ужель Евгений?Ужели он?.. Так, точно он.— Давно ли к нам он занесен?
VIII“Is he the same or grown more wise?Still doth the misanthrope appear?He has returned, say in what guise?What is his latest character?What doth he act? Is it Melmoth,Philanthropist or patriot,Childe Harold, quaker, devotee,Or other mask donned playfully?Or a good fellow for the nonce,Like you and me and all the rest?—But this is my advice, ’twere bestNot to behave as he did once—Society he duped enow.”“Is he known to you?”—“Yes and No.”
VIII.Всё тот же он, иль усмирился?Иль корчит так же чудака?Скажите, чем он возвратился?Что нам представит он пока?Чем ныне явится? Мельмотом,Космополитом, патриотом,Гарольдом, квакером, ханжой,Иль маской щегольнет иной,Иль просто будет добрый малой,Как вы да я, как целый свет?По крайне мере мой совет:Отстать от моды обветшалой.Довольно он морочил свет…— Знаком он вам? — И да и нет.
IXWherefore regarding him expressPerverse, unfavourable views?Is it that human restlessnessFor ever carps, condemns, pursues?Is it that ardent souls of flameBy recklessness amuse or shameSelfish nonentities around?That mind which yearns for space is bound?And that too often we receiveProfessions eagerly for deeds,That crass stupidity misleads,That we by cant ourselves deceive,That mediocrity aloneWithout disgust we look upon?
IX.— Зачем же так неблагосклонноВы отзываетесь о нем?За то ль, что мы неугомонноХлопочем, судим обо всем,Что пылких душ неосторожностьСамолюбивую ничтожностьИль оскорбляет иль смешит,Что ум, любя простор, теснит,Что слишком часто разговорыПринять мы рады за дела,Что глупость ветрена и зла,Что важным людям важны вздоры,И что посредственность однаНам по плечу и не странна?
XHappy he who in youth was young,Happy who timely grew mature,He who life’s frosts which early wrungHath gradually learnt to endure;By visions who was ne’er derangedNor from the mob polite estranged,At twenty who was prig or swell,At thirty who was married well,At fifty who relief obtainedFrom public and from private ties,Who glory, wealth and dignitiesHath tranquilly in turn attained,And unto whom we all alludeAs to a worthy man and good!
X.Блажен, кто с молоду был молод,Блажен, кто во-время созрел,Кто постепенно жизни холодС летами вытерпеть умел;Кто странным снам не предавался,Кто черни светской не чуждался,Кто в двадцать лет был франт иль хват,А в тридцать выгодно женат;Кто в пятьдесят освободилсяОт частных и других долгов,Кто славы, денег и чиновСпокойно в очередь добился,О ком твердили целый век:N. N. прекрасный человек.
XIBut sad is the reflection made,In vain was youth by us received,That we her constantly betrayedAnd she at last hath us deceived;That our desires which noblest seemed,The purest of the dreams we dreamed,Have one by one all withered grownLike rotten leaves by Autumn strown—’Tis fearful to anticipateNought but of dinners a long row,To look on life as on a show,Eternally to imitateThe seemly crowd, partaking noughtIts passions and its modes of thought.
XI.Но грустно думать, что напрасноБыла нам молодость дана,Что изменяли ей всечасно,Что обманула нас она;Что наши лучшие желанья,Что наши свежие мечтаньяИстлели быстрой чередой,Как листья осенью гнилой.Несносно видеть пред собоюОдних обедов длинный ряд,Глядеть на жизнь как на обряд,И вслед за чинною толпоюИдти, не разделяя с нейНи общих мнений, ни страстей.
XIIThe butt of scandal having been,’Tis dreadful—ye agree, I hope—To pass with reasonable menFor a fictitious misanthrope,A visionary mortified,Or monster of Satanic pride,Or e’en the “Demon” of my strain.Onéguine—take him up again—In duel having killed his friendAnd reached, with nought his mind to engage,The twenty-sixth year of his age,Wearied of leisure in the end,Without profession, business, wife,He knew not how to spend his life.
XII.Предметом став суждений шумных,Несносно (согласитесь в том)Между людей благоразумныхПрослыть притворным чудаком,Или печальным сумасбродом,Иль сатаническим уродом,Иль даже Демоном моим.Онегин (вновь займуся им),Убив на поединке друга,Дожив без цели, без трудовДо двадцати шести годов,Томясь в бездействии досугаБез службы, без жены, без дел,Ничем заняться не умел.
XIIIHim a disquietude did seize,A wish from place to place to roam,A very troublesome disease,In some a willing martyrdom.Abandoned he his country seat,Of woods and fields the calm retreat,Where every day before his eyesA blood-bespattered shade would rise,And aimless journeys did commence—But still remembrance to him clings,His travels like all other thingsInspired but weariness intense;Returning, from his ship amidA ball he fell as Tchatzki did.
XIII.Им овладело беспокойство,Охота к перемене мест(Весьма мучительное свойство,Немногих добровольный крест).Оставил он свое селенье,Лесов и нив уединенье,Где окровавленная теньЕму являлась каждый день,И начал странствия без цели,Доступный чувству одному;И путешествия ему,Как всё на свете, надоели;Он возвратился и попал,Как Чацкий, с корабля на бал.
XIVBehold, the crowd begins to stir,A whisper runs along the hall,A lady draws the hostess near,Behind her a grave general.Her manners were deliberate,Reserved, but not inanimate,Her eyes no saucy glance address,There was no angling for success.Her features no grimaces bleared;Of affectation innocent,Calm and without embarrassment,A faithful model she appearedOf “comme il faut.” Shishkòff, forgive!I can’t translate the adjective.
XIV.Но вот толпа заколебалась,По зале шепот пробежал…К хозяйке дама приближалась,За нею важный генерал.Она была нетороплива,Не холодна, не говорлива,Без взора наглого для всех,Без притязаний на успех,Без этих маленьких ужимок,Без подражательных затей…Всё тихо, просто было в ней,Она казалась верный снимокDu comme il faut… (Шишков, прости:Не знаю, как перевести.)
XVLadies in crowds around her close,Her with a smile old women greet,The men salute with lower bowsAnd watch her eye’s full glance to meet.Maidens before her meekly moveAlong the hall, and high aboveThe crowd doth head and shoulders riseThe general who accompanies.None could her beautiful declare,Yet viewing her from head to foot,None could a trace of that impute,Which in the elevated sphereOf London life is “vulgar” calledAnd ruthless fashion hath blackballed.
XV.К ней дамы подвигались ближе;Старушки улыбались ей;Мужчины кланялися ниже,Ловили взор ее очей;Девицы проходили тишеПред ней по зале: и всех вышеИ нос и плечи подымалВошедший с нею генерал.Никто б не мог ее прекраснойНазвать; но с головы до ногНикто бы в ней найти не могТого, что модой самовластнойВ высоком лондонском кругуЗовется vulgar. (Не могу…
XVII like this word exceedinglyAlthough it will not bear translation,With us ’tis quite a noveltyNot high in general estimation;’Twould serve ye in an epigram—But turn we once more to our dame.Enchanting, but unwittingly,At table she was sitting byThe brilliant Nina Voronskoi,The Neva’s Cleopatra, andNone the conviction could withstandThat Nina’s marble symmetry,Though dazzling its effulgence white,Could not eclipse her neighbour’s light.
XVI.Люблю я очень это слово,Но не могу перевести;Оно у нас покамест ново,И вряд ли быть ему в чести.Оно б годилось в эпиграмме…)Но обращаюсь к нашей даме.Беспечной прелестью мила,Она сидела у столаС блестящей Ниной Воронскою,Сей Клеопатрою Невы;И верно б согласились вы,Что Нина мраморной красоюЗатмить соседку не могла,Хоть ослепительна была.
XVII“And is it,” meditates Eugene.“And is it she? It must be—no—How! from the waste of steppes unseen,”—And the eternal lorgnette throughFrequent and rapid doth his glanceSeek the forgotten countenanceFamiliar to him long ago.“Inform me, prince, pray dost thou knowThe lady in the crimson capWho with the Spanish envoy speaks?”—The prince’s eye Onéguine seeks:“Ah! long the world hath missed thy shape!But stop! I will present thee, ifYou choose.”—“But who is she?”—“My wife.”
XVII.«Ужели, — думает Евгений, —Ужель она? Но точно… Нет…Как! из глуши степных селений…»И неотвязчивый лорнетОн обращает поминутноНа ту, чей вид напомнил смутноЕму забытые черты.«Скажи мне, князь, не знаешь ты,Кто там в малиновом беретеС послом испанским говорит?»Князь на Онегина глядит.— Ага! давно ж ты не был в свете.Постой, тебя представлю я. —«Да кто ж она?» — Жена моя. —
XVIII“So thou art wed! I did not know.Long ago?”—“’Tis the second year.”“To—?”—“Làrina.”—“Tattiana?”—“So.And dost thou know her?”—“We live near.”“Then come with me.” The prince proceeds,His wife approaches, with him leadsHis relative and friend as well.The lady’s glance upon him fell—And though her soul might be confused,And vehemently though amazedShe on the apparition gazed,No signs of trouble her accused,A mien unaltered she preserved,Her bow was easy, unreserved.
XVIII.«Так ты женат! не знал я ране!Давно ли?» — Около двух лет. —«На ком?» — На Лариной. — «Татьяне!»— Ты ей знаком? — «Я им сосед».— О, так пойдем же. — Князь подходитК своей жене и ей подводитРодню и друга своего.Княгиня смотрит на него…И что ей душу ни смутило,Как сильно ни была онаУдивлена, поражена,Но ей ничто не изменило:В ней сохранился тот же тон,Был также тих ее поклон.
XIXAh no! no faintness her attackedNor sudden turned she red or white,Her brow she did not e’en contractNor yet her lip compressed did bite.Though he surveyed her at his ease,Not the least trace Onéguine seesOf the Tattiana of times fled.He conversation would have led—But could not. Then she questioned him:—“Had he been long here, and where from?Straight from their province had he come?”—Cast upwards then her eyeballs dimUnto her husband, went away—Transfixed Onéguine mine doth stay.
XIX.Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась,Иль стала вдруг бледна, красна…У ней и бровь не шевельнулась;Не сжала даже губ она.Хоть он глядел нельзя прилежней,Но и следов Татьяны прежнейНе мог Онегин обрести.С ней речь хотел он завестиИ — и не мог. Она спросила,Давно ль он здесь, откуда онИ не из их ли уж сторон?Потом к супругу обратилаУсталый взгляд; скользнула вон…И недвижим остался он.
XXIs this the same Tattiana, say,Before whom once in solitude,In the beginning of this lay,Deep in the distant province rude,Impelled by zeal for moral worth,He salutary rules poured forth?The maid whose note he still possessedWherein the heart its vows expressed,Where all upon the surface lies,—That girl—but he must dreaming be—That girl whom once on a time heCould in a humble sphere despise,Can she have been a moment goneThus haughty, careless in her tone?
XX.Ужель та самая Татьяна,Которой он наедине,В начале нашего романа,В глухой, далекой стороне,В благом пылу нравоученьяЧитал когда-то наставленья,Та, от которой он хранитПисьмо, где сердце говорит,Где всё наруже, всё на воле,Та девочка… иль это сон?..Та девочка, которой онПренебрегал в смиренной доле,Ужели с ним сейчас былаТак равнодушна, так смела?
XXIHe quits the fashionable throngAnd meditative homeward goes,Visions, now sad, now grateful, longDo agitate his late repose.He wakes—they with a letter come—The Princess N. will be at homeOn such a day. O Heavens, ’tis she!Oh! I accept. And instantlyHe a polite reply doth scrawl.What hath he dreamed? What hath occurred?In the recesses what hath stirredOf a heart cold and cynical?Vexation? Vanity? or stroveAgain the plague of boyhood—love?
XXI.Он оставляет раут тесный,Домой задумчив едет он;Мечтой то грустной, то прелестнойЕго встревожен поздний сон.Проснулся он; ему приносятПисьмо: князь N. покорно проситЕго на вечер. «Боже! к ней!..О, буду, буду!» и скорейМарает он ответ учтивый.Что с ним? в каком он странном сне!Что шевельнулось в глубинеДуши холодной и ленивой?Досада? суетность? иль вновьЗабота юности — любовь?
XXIIThe hours once more Onéguine counts,Impatient waits the close of day,But ten strikes and his sledge he mountsAnd gallops to her house away.Trembling he seeks the young princess—Tattiana finds in loneliness.Together moments one or twoThey sat, but conversation’s flowDeserted Eugene. He, distraught,Sits by her gloomily, desponds,Scarce to her questions he responds,Full of exasperating thought.He fixedly upon her stares—She calm and unconcerned appears.
XXII.Онегин вновь часы считает,Вновь не дождется дню конца.Но десять бьет; он выезжает,Он полетел, он у крыльца,Он с трепетом к княгине входит;Татьяну он одну находит,И вместе несколько минутОни сидят. Слова нейдутИз уст Онегина. Угрюмый,Неловкий, он едва, едваЕй отвечает. ГоловаЕго полна упрямой думой.Упрямо смотрит он: онаСидит покойна и вольна.
XXIIIThe husband comes and interferesWith this unpleasant tête-à-tête,With Eugene pranks of former yearsAnd jests doth recapitulate.They talked and laughed. The guests arrived.The conversation was revivedBy the coarse wit of worldly hate;But round the hostess scintillateLight sallies without coxcombry,Awhile sound conversation seemsTo banish far unworthy themesAnd platitudes and pedantry,And never was the ear affrightBy liberties or loose or light.
XXIII.Приходит муж. Он прерываетСей неприятный tête-à-tête;С Онегиным он вспоминаетПроказы, шутки прежних лет.Они смеются. Входят гости.Вот крупной солью светской злостиСтал оживляться разговор;Перед хозяйкой легкий вздорМелькал без глупого жеманства,И прерывал его меж темРазумный толк без пошлых тем,Без вечных истин, без педанства,И не пугал ничьих ушейСвободной живостью своей.
XXIVAnd yet the city’s flower was there,Noblesse and models of the mode,Faces which we meet everywhereAnd necessary fools allowed.Behold the dames who once were fineWith roses, caps and looks malign;Some marriageable maids behold,Blank, unapproachable and cold.Lo, the ambassador who speaksEconomy political,And with gray hair ambrosialThe old man who has had his freaks,Renowned for his acumen, wit,But now ridiculous a bit.
XXIV.Тут был однако цвет столицы,И знать и моды образцы,Везде встречаемые лицы,Необходимые глупцы;Тут были дамы пожилыеВ чепцах и розах, с виду злые;Тут было несколько девиц,Не улыбающихся лиц;Тут был посланник, говорившийО государственных делах;Тут был в душистых сединахСтарик, по-старому шутивший:Отменно тонко и умно,Что нынче несколько смешно.
XXVBehold Sabouroff, whom the ageFor baseness of the spirit scorns,Saint Priest, who every album’s pageWith blunted pencil-point adorns.Another tribune of the ballHung like a print against the wall,Pink as Palm Sunday cherubim,Motionless, mute, tight-laced and trim.The traveller, bird of passage he,Stiff, overstarched and insolent,Awakens secret merrimentBy his embarrassed dignity—Mute glances interchanged asideMeet punishment for him provide.
XXV.Тут был на эпиграммы падкийНа всё сердитый господин:На чай хозяйский слишком сладкий,На плоскость дам, на тон мужчин,На толки про роман туманный,На вензель, двум сестрицам данный,На ложь журналов, на войну,На снег и на свою жену.............................................................................................................XXVI.Тут был Проласов, заслужившийИзвестность низостью души,Во всех альбомах притупивший,St.-Priest, твои карандаши;В дверях другой диктатор бальныйСтоял картинкою журнальной,Румян, как вербный херувим,Затянут, нем и недвижим,И путешественник залётный,Перекрахмаленный нахал,В гостях улыбку возбуждалСвоей осанкою заботной,И молча обмененный взорЕму был общий приговор.
XXVIBut my Onéguine the whole eveWithin his mind Tattiana bore,Not the young timid maid, believe,Enamoured, simple-minded, poor,But the indifferent princess,Divinity without accessOf the imperial Neva’s shore.O Men, how very like ye areTo Eve the universal mother,Possession hath no power to please,The serpent to unlawful treesAye bids ye in some way or other—Unless forbidden fruit we eat,Our paradise is no more sweet.
XXVII.Но мой Онегин вечер целыйТатьяной занят был одной,Не этой девочкой несмелой,Влюбленной, бедной и простой,Но равнодушною княгиней,Но неприступною богинейРоскошной, царственной Невы.О люди! все похожи выНа прародительницу Эву:Что вам дано, то не влечет;Вас непрестанно змий зоветК себе, к таинственному древу:Запретный плод вам подавай,А без того вам рай не рай.
XXVIIAh! how Tattiana was transformed,How thoroughly her part she took!How soon to habits she conformedWhich crushing dignity must brook!Who would the maiden innocentIn the unmoved, magnificentAutocrat of the drawing-room seek?And he had made her heart beat quick!’Twas he whom, amid nightly shades,Whilst Morpheus his approach delays,She mourned and to the moon would raiseThe languid eye of love-sick maids,Dreaming perchance in weal or woeTo end with him her path below.
XXVIII.Как изменилася Татьяна!Как твердо в роль свою вошла!Как утеснительного санаПриемы скоро приняла!Кто б смел искать девчонки нежнойВ сей величавой, в сей небрежнойЗаконодательнице зал?И он ей сердце волновал!Об нем она во мраке ночи,Пока Морфей не прилетит,Бывало, девственно грустит,К луне подъемлет томны очи,Мечтая с ним когда-нибудьСвершить смиренный жизни путь!
XXVIIITo Love all ages lowly bend,But the young unpolluted heartHis gusts should fertilize, amend,As vernal storms the fields athwart.Youth freshens beneath Passion’s showers,Develops and matures its powers,And thus in season the rich fieldGay flowers and luscious fruit doth yield.But at a later, sterile age,The solstice of our earthly years,Mournful Love’s deadly trace appearsAs storms which in chill autumn rageAnd leave a marsh the fertile groundAnd devastate the woods around.
XXIX.Любви все возрасты покорны;Но юным, девственным сердцамЕе порывы благотворны,Как бури вешние полям:В дожде страстей они свежеют,И обновляются, и зреют —И жизнь могущая даетИ пышный цвет и сладкий плод.Но в возраст поздний и бесплодный,На повороте наших лет,Печален страсти мертвый след:Так бури осени холоднойВ болото обращают лугИ обнажают лес вокруг.
XXIXThere was no doubt! Eugene, alas!Tattiana loved as when a lad,Both day and night he now must passIn love-lorn meditation sad.Careless of every social rule,The crystals of her vestibuleHe daily in his drives drew nearAnd like a shadow haunted her.Enraptured was he if allowedTo swathe her shoulders in the furs,If his hot hand encountered hers,Or he dispersed the motley crowdOf lackeys in her pathway grouped,Or to pick up her kerchief stooped.
XXX.Сомненья нет: увы! ЕвгенийВ Татьяну как дитя влюблен;В тоске любовных помышленийИ день и ночь проводит он.Ума не внемля строгим пеням,К ее крыльцу, стеклянным сенямОн подъезжает каждый день;За ней он гонится как тень;Он счастлив, если ей накинетБоа пушистый на плечо,Или коснется горячоЕе руки, или раздвинетПред нею пестрый полк ливрей,Или платок подымет ей.
XXXShe seemed of him oblivious,Despite the anguish of his breast,Received him freely at her house,At times three words to him addressedIn company, or simply bowed,Or recognized not in the crowd.No coquetry was there, I vouch—Society endures not such!Onéguine’s cheek grew ashy pale,Either she saw not or ignored;Onéguine wasted; on my word,Already he grew phthisical.All to the doctors Eugene send,And they the waters recommend.
XXXI.Она его не замечает,Как он ни бейся, хоть умри.Свободно дома принимает,В гостях с ним молвит слова три,Порой одним поклоном встретит,Порою вовсе не заметит:Кокетства в ней ни капли нет —Его не терпит высший свет.Бледнеть Онегин начинает:Ей иль не видно, иль не жаль;Онегин сохнет, и едва льУж не чахоткою страдает.Все шлют Онегина к врачам,Те хором шлют его к водам.
XXXIHe went not—sooner was preparedTo write his forefathers to warnOf his approach; but nothing caredTattiana—thus the sex is born.—He obstinately will remain,Still hopes, endeavours, though in vain.Sickness more courage doth commandThan health, so with a trembling handA love epistle he doth scrawl.Though correspondence as a ruleHe used to hate—and was no fool—Yet suffering emotionalHad rendered him an invalid;But word for word his letter read.Onéguine’s Letter to TattianaAll is foreseen. My secret drearWill sound an insult in your ear.What acrimonious scorn I traceDepicted on your haughty face!What do I ask? What cause assignedThat I to you reveal my mind?To what malicious merriment,It may be, I yield nutriment!Meeting you in times past by chance,Warmth I imagined in your glance,But, knowing not the actual truth,Restrained the impulses of youth;Also my wretched libertyI would not part with finally;This separated us as well—Lenski, unhappy victim, fell,From everything the heart held dearI then resolved my heart to tear;Unknown to all, without a tie,I thought—retirement, liberty,Will happiness replace. My God!How I have erred and felt the rod!No, ever to behold your face,To follow you in every place,Your smiling lips, your beaming eyes,To watch with lovers’ ecstasies,Long listen, comprehend the wholeOf your perfections in my soul,Before you agonized to die—This, this were true felicity!But such is not for me. I broodDaily of love in solitude.My days of life approach their end,Yet I in idleness expendThe remnant destiny concedes,And thus each stubbornly proceeds.I feel, allotted is my span;But, that life longer may remain,At morn I must assuredlyKnow that thy face that day I see.I tremble lest my humble prayerYou with stern countenance declareThe artifice of villany—I hear your harsh, reproachful cry.If ye but knew how dreadful ’tisTo bear love’s parching agonies—To burn, yet reason keep awakeThe fever of the blood to slake—A passionate desire to bendAnd, sobbing at your feet, to blendEntreaties, woes and prayers, confessAll that the heart would fain express—Yet with a feigned frigidityTo arm the tongue and e’en the eye,To be in conversation clearAnd happy unto you appear.So be it! But internal strifeI cannot longer wage concealed.The die is cast! Thine is my life!Into thy hands my fate I yield!
XXXII.А он не едет; он заранеПисать ко прадедам готовО скорой встрече; а ТатьянеИ дела нет (их пол таков);А он упрям, отстать не хочет,Еще надеется, хлопочет;Смелей здорового, больнойКнягине слабою рукойОн пишет страстное посланье.Хоть толку мало вообщеОн в письмах видел не вотще;Но, знать, сердечное страданьеУже пришло ему невмочь.Вот вам письмо его точь-в-точь.Предвижу всё: вас оскорбитПечальной тайны объясненье.Какое горькое презреньеВаш гордый взгляд изобразит!Чего хочу? с какою цельюОткрою душу вам свою?Какому злобному веселью,Быть может, повод подаю!Случайно вас когда-то встретя,В вас искру нежности заметя,Я ей поверить не посмел:Привычке милой не дал ходу;Свою постылую свободуЯ потерять не захотел.Еще одно нас разлучило…Несчастной жертвой Ленской пал…Ото всего, что сердцу мило,Тогда я сердце оторвал;Чужой для всех, ничем не связан,Я думал: вольность и покойЗамена счастью. Боже мой!Как я ошибся, как наказан!Нет, поминутно видеть вас,Повсюду следовать за вами,Улыбку уст, движенье глазЛовить влюбленными глазами,Внимать вам долго, пониматьДушой всё ваше совершенство,Пред вами в муках замирать,Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!И я лишен того: для васТащусь повсюду наудачу;Мне дорог день, мне дорог час:А я в напрасной скуке трачуСудьбой отсчитанные дни.И так уж тягостны они.Я знаю: век уж мой измерен;Но чтоб продлилась жизнь моя,Я утром должен быть уверен,Что с вами днем увижусь я…Боюсь: в мольбе моей смиреннойУвидит ваш суровый взорЗатеи хитрости презренной —И слышу гневный ваш укор.Когда б вы знали, как ужасноТомиться жаждою любви,Пылать — и разумом всечасноСмирять волнение в крови;Желать обнять у вас колени,И, зарыдав, у ваших ногИзлить мольбы, признанья, пени,Всё, всё, что выразить бы мог.А между тем притворным хладомВооружать и речь и взор,Вести спокойный разговор,Глядеть на вас веселым взглядом!..Но так и быть: я сам себеПротивиться не в силах боле;Всё решено: я в вашей воле,И предаюсь моей судьбе.
XXXIINo answer! He another sent.Epistle second, note the third,Remained unnoticed. Once he wentTo an assembly—she appearedJust as he entered. How severe!She will not see, she will not hear.Alas! she is as hard, behold,And frosty as a Twelfth Night cold.Oh, how her lips compressed restrainThe indignation of her heart!A sidelong look doth Eugene dart:Where, where, remorse, compassion, pain?Where, where, the trace of tears? None, none!Upon her brow sits wrath alone—
XXXIII.Ответа нет. Он вновь посланье:Второму, третьему письмуОтвета нет. В одно собраньеОн едет; лишь вошел… емуОна навстречу. Как сурова!Его не видят, с ним ни слова;У! как теперь окруженаКрещенским холодом она!Как удержать негодованьеУста упрямые хотят!Вперил Онегин зоркий взгляд:Где, где смятенье, состраданье?Где пятна слез?.. Их нет, их нет!На сем лице лишь гнева след…
XXXIIIAnd it may be a secret dreadLest the world or her lord divineA certain little escapadeWell known unto Onéguine mine.’Tis hopeless! Homeward doth he fleeCursing his own stupidity,And brooding o’er the ills he bore,Society renounced once more.Then in the silent cabinetHe in imagination sawThe time when Melancholy’s claw’Mid worldly pleasures chased him yet,Caught him and by the collar tookAnd shut him in a lonely nook.
XXXIV.Да, может быть, боязни тайной,Чтоб муж иль свет не угадалПроказы, слабости случайной…Всего, что мой Онегин знал…Надежды нет! Он уезжает,Свое безумство проклинает —И, в нем глубоко погружен,От света вновь отрекся он.И в молчаливом кабинетеЕму припомнилась пора,Когда жестокая хандраЗа ним гналася в шумном свете,Поймала, за ворот взялаИ в темный угол заперла.
XXXIVHe read as vainly as before,Perusing Gibbon and Rousseau,Manzoni, Herder and Chamfort,Madame de Stael, Bichat, Tissot:He read the unbelieving Bayle,Also the works of Fontenelle,Some Russian authors he perused—Nought in the universe refused:Nor almanacs nor newspapers,Which lessons unto us repeat,Wherein I castigation get;And where a madrigal occursWrit in my honour now and then—E sempre bene, gentlemen!
XXXV.Стал вновь читать он без разбора.Прочел он Гиббона, Руссо,Манзони, Гердера, Шамфора,Madame de Staёl, Биша, Тиссо,Прочел скептического Беля,Прочел творенья Фонтенеля,Прочел из наших кой-кого,Не отвергая ничего:И альманахи, и журналы,Где поученья нам твердят,Где нынче так меня бранят,А где такие мадригалыСебе встречал я иногда:E sempre bene, господа.
XXXVBut what results? His eyes peruseBut thoughts meander far away—Ideas, desires and woes confuseHis intellect in close array.His eyes, the printed lines betwixt,On lines invisible are fixt;’Twas these he read and these aloneHis spirit was intent upon.They were the wonderful traditionsOf kindly, dim antiquity,Dreams with no continuity,Prophecies, threats and apparitions,The lively trash of stories longOr letters of a maiden young.
XXXVI.И что ж? Глаза его читали,Но мысли были далеко;Мечты, желания, печалиТеснились в душу глубоко.Он меж печатными строкамиЧитал духовными глазамиДругие строки. В них-то онБыл совершенно углублен.То были тайные преданьяСердечной, темной старины,Ни с чем не связанные сны,Угрозы, толки, предсказанья,Иль длинной сказки вздор живой,Иль письмы девы молодой.
XXXVIAnd by degrees upon him grewA lethargy of sense, a trance,And soon imagination threwBefore him her wild game of chance.And now upon the snow in thawA young man motionless he saw,As one who bivouacs afield,And heard a voice cry—Why! He’s killed!—And now he views forgotten foes,Poltroons and men of slanderous tongue,Bevies of treacherous maidens young;Of thankless friends the circle rose,A mansion—by the window, see!She sits alone—’tis ever she!
XXXVII.И постепенно в усыпленьеИ чувств и дум впадает он,А перед ним ВоображеньеСвой пестрый мечет фараон.То видит он: на талом снеге,Как-будто спящий на ночлеге,Недвижим юноша лежит,И слышит голос: что ж? убит.То видит он врагов забвенных,Клеветников, и трусов злых,И рой изменниц молодых,И круг товарищей презренных,То сельский дом — и у окнаСидит она… и всё она!
XXXVIISo frequently his mind would strayHe well-nigh lost the use of sense,Almost became a poet say—Oh! what had been his eminence!Indeed, by force of magnetismA Russian poem’s mechanismMy scholar without aptitudeAt this time almost understood.How like a poet was my chumWhen, sitting by his fire aloneWhilst cheerily the embers shone,He “Benedetta” used to hum,Or “Idol mio,” and in the grateWould lose his slippers or gazette.
XXXVIII.Он так привык теряться в этом,Что чуть с ума не своротил,Или не сделался поэтом.Признаться: то-то б одолжил!А точно: силой магнетизмаСтихов российских механизмаЕдва в то время не постигМой бестолковый ученик.Как походил он на поэта,Когда в углу сидел один,И перед ним пылал камин,И он мурлыкал: BenedettaИль Idol mio и ронялВ огонь то туфлю, то журнал.
XXXVIIITime flies! a genial air abroad,Winter resigned her empire white,Onéguine ne’er as poet showedNor died nor lost his senses quite.Spring cheered him up, and he resignedHis chambers close wherein confinedHe marmot-like did hibernate,His double sashes and his grate,And sallied forth one brilliant morn—Along the Neva’s bank he sleighs,On the blue blocks of ice the raysOf the sun glisten; muddy, worn,The snow upon the streets doth melt—Whither along them doth he pelt?
XXXIX.Дни мчались; в воздухе нагретомУж разрешалася зима;И он не сделался поэтом,Не умер, не сошел с ума.Весна живит его: впервыеСвои покои запертые,Где зимовал он как сурок,Двойные окны, камелекОн ясным утром оставляет,Несется вдоль Невы в санях.На синих, иссеченных льдахИграет солнце; грязно таетНа улицах разрытый снег.Куда по нем свой быстрый бег
XXXIXOnéguine whither gallops? YeHave guessed already. Yes, quite so!Unto his own Tattiana he,Incorrigible rogue, doth go.Her house he enters, ghastly white,The vestibule finds empty quite—He enters the saloon. ’Tis blank!A door he opens. But why shrankHe back as from a sudden blow?—Alone the princess sitteth there,Pallid and with dishevelled hair,Gazing upon a note below.Her tears flow plentifully andHer cheek reclines upon her hand.
XL.Стремит Онегин? Вы заранеУж угадали; точно так:Примчался к ней, к своей ТатьянеМой неисправленный чудак.Идет, на мертвеца похожий.Нет ни одной души в прихожей.Он в залу; дальше: никого.Дверь отворил он. Что ж егоС такою силой поражает?Княгиня перед ним, одна,Сидит, не убрана, бледна,Письмо какое-то читаетИ тихо слезы льет рекой,Опершись на руку щекой.
XLOh! who her speechless agoniesCould not in that brief moment guess!Who now could fail to recognizeTattiana in the young princess!Tortured by pangs of wild regret,Eugene fell prostrate at her feet—She starts, nor doth a word express,But gazes on Onéguine’s faceWithout amaze or wrath displayed:His sunken eye and aspect faint,Imploring looks and mute complaintShe comprehends. The simple maidBy fond illusions once possestIs once again made manifest.
XLI.О, кто б немых ее страданийВ сей быстрый миг не прочитал!Кто прежней Тани, бедной ТаниТеперь в княгине б не узнал!В тоске безумных сожаленийК ее ногам упал Евгений;Она вздрогнула и молчит,И на Онегина глядитБез удивления, без гнева…Его больной, угасший взор,Молящий вид, немой укор,Ей внятно всё. Простая дева,С мечтами, сердцем прежних дней,Теперь опять воскресла в ней.
XLIHis kneeling posture he retains—Calmly her eyes encounter his—Insensible her hand remainsBeneath his lips’ devouring kiss.What visions then her fancy thronged—A breathless silence then, prolonged—But finally she softly said:“Enough, arise! for much we needWithout disguise ourselves explain.Onéguine, hast forgotten yetThe hour when—Fate so willed—we metIn the lone garden and the lane?How meekly then I heard you preach—To-day it is my turn to teach.
XLII.Она его не подымаетИ, не сводя с него очей,От жадных уст не отымаетБесчувственной руки своей…О чем теперь ее мечтанье?Проходит долгое молчанье,И тихо наконец она:«Довольно, встаньте. Я должнаВам объясниться откровенно.Онегин, помните ль тот час,Когда в саду, в аллее насСудьба свела, и так смиренноУрок ваш выслушала я?Сегодня очередь моя.
XLII“Onéguine, I was younger then,And better, if I judge aright;I loved you—what did I obtain?Affection how did you requite?But with austerity!—for youNo novelty—is it not true?—Was the meek love a maiden feels.But now—my very blood congeals,Calling to mind your icy lookAnd sermon—but in that dread hourI blame not your behaviour—An honourable course ye took,Displayed a noble rectitude—My soul is filled with gratitude!
XLIII.«Онегин, я тогда моложе,Я лучше, кажется, была,И я любила вас; и что же?Что в сердце вашем я нашла?Какой ответ? одну суровость.Не правда ль? Вам была не новостьСмиренной девочки любовь?И нынче — Боже — стынет кровь,Как только вспомню взгляд холодныйИ эту проповедь… Но васЯ не виню: в тот страшный часВы поступили благородно.Вы были правы предо мной:Я благодарна всей душой…
XLIII“Then, in the country, is’t not true?And far removed from rumour vain;I did not please you. Why pursueMe now, inflict upon me pain?—Wherefore am I your quarry held?—Is it that I am now compelledTo move in fashionable life,That I am rich, a prince’s wife?—Because my lord, in battles maimed,Is petted by the Emperor?—That my dishonour would ensureA notoriety proclaimed,And in society might shedA bastard fame prohibited?
XLIV.«Тогда — не правда ли? — в пустыне,Вдали от суетной молвы,Я вам не нравилась… Что ж нынеМеня преследуете вы?Зачем у вас я на примете?Не потому ль, что в высшем светеТеперь являться я должна;Что я богата и знатна,Что муж в сраженьях изувечен,Что нас за то ласкает двор?Не потому ль, что мой позорТеперь бы всеми был замеченИ мог бы в обществе принестьВам соблазнительную честь?
XLIV“I weep. And if within your breastMy image hath not disappeared,Know that your sarcasm ill-suppressed,Your conversation cold and hard,If the choice in my power were,To lawless love I should prefer—And to these letters and these tears.For visions of my childish yearsThen ye were barely generous,Age immature averse to cheat—But now—what brings you to my feet?—How mean, how pusillanimous!A prudent man like you and braveTo shallow sentiment a slave!
XLV.«Я плачу… если вашей ТаниВы не забыли до сих пор,То знайте: колкость вашей брани,Холодный, строгий разговор,Когда б в моей лишь было власти,Я предпочла б обидной страстиИ этим письмам и слезам.К моим младенческим мечтамТогда имели вы хоть жалость,Хоть уважение к летам…А нынче! — что к моим ногамВас привело? какая малость!Как с вашим сердцем и умомБыть чувства мелкого рабом?
XLV“Onéguine, all this sumptuousness,The gilding of life’s vanities,In the world’s vortex my success,My splendid house and gaieties—What are they? Gladly would I yieldThis life in masquerade concealed,This glitter, riot, emptiness,For my wild garden and bookcase,—Yes! for our unpretending home,Onéguine—the beloved placeWhere the first time I saw your face,—Or for the solitary tombWherein my poor old nurse doth lieBeneath a cross and shrubbery.
XLVI.«А мне, Онегин, пышность эта,Постылой жизни мишура,Мои успехи в вихре света,Мой модный дом и вечера,Что в них? Сейчас отдать я радаВсю эту ветошь маскарада,Весь этот блеск, и шум, и чадЗа полку книг, за дикий сад,За наше бедное жилище,За те места, где в первый раз,Онегин, встретила я вас,Да за смиренное кладбище,Где нынче крест и тень ветвейНад бедной нянею моей…
XLVI“’Twas possible then, happiness—Nay, near—but destiny decreed—My lot is fixed—with thoughtlessnessIt may be that I did proceed—With bitter tears my mother prayed,And for Tattiana, mournful maid,Indifferent was her future fate.I married—now, I supplicate—For ever your Tattiana leave.Your heart possesses, I know well,Honour and pride inflexible.I love you—to what end deceive?—But I am now another’s bride—For ever faithful will abide.”
XLVII.«А счастье было так возможно,Так близко!.. Но судьба мояУж решена. Неосторожно,Быть может, поступила я:Меня с слезами заклинанийМолила мать; для бедной ТаниВсе были жребии равны…Я вышла замуж. Вы должны,Я вас прошу, меня оставить;Я знаю: в вашем сердце естьИ гордость, и прямая честь.Я вас люблю (к чему лукавить?),Но я другому отдана;Я буду век ему верна».
XLVIIShe rose—departed. But EugeneStood as if struck by lightning fire.What a storm of emotions keenRaged round him and of balked desire!And hark! the clank of spurs is heardAnd Tania’s husband soon appeared.—But now our hero we must leaveJust at a moment which I grieveMust be pronounced unfortunate—For long—for ever. To be sureTogether we have wandered o’erThe world enough. CongratulateEach other as the shore we climb!Hurrah! it long ago was time!
XLVIII.Она ушла. Стоит Евгений,Как будто громом поражен.В какую бурю ощущенийТеперь он сердцем погружен!Но шпор незапный звон раздался,И муж Татьянин показался,И здесь героя моего,В минуту, злую для него,Читатель, мы теперь оставим,Надолго… навсегда… За нимДовольно мы путем однимБродили по свету. ПоздравимДруг друга с берегом. Ура!Давно б (не правда ли?) пора!
XLVIIIReader, whoever thou mayst be,Foeman or friend, I do aspireTo part in amity with thee!Adieu! whate’er thou didst desireFrom careless stanzas such as these,Of passion reminiscences,Pictures of the amusing scene,Repose from labour, satire keen,Or faults of grammar on its page—God grant that all who herein glance,In serious mood or dallianceOr in a squabble to engage,May find a crumb to satisfy.Now we must separate. Good-bye!
XLIX.Кто б ни был ты, о мой читатель,Друг, недруг, я хочу с тобойРасстаться нынче как приятель.Прости. Чего бы ты за мнойЗдесь ни искал в строфах небрежных,Воспоминаний ли мятежных,Отдохновенья от трудов,Живых картин, иль острых слов,Иль грамматических ошибок,Дай бог, чтоб в этой книжке тыДля развлеченья, для мечты,Для сердца, для журнальных сшибокХотя крупицу смог найти.За сим расстанемся, прости!
XLIXAnd farewell thou, my gloomy friend,Thou also, my ideal true,And thou, persistent to the end,My little book. With thee I knewAll that a poet could desire,Oblivion of life’s tempest dire,Of friends the grateful intercourse—Oh, many a year hath run its courseSince I beheld Eugene and youngTattiana in a misty dream,And my romance’s open themeGlittered in a perspective long,And I discerned through Fancy’s prismDistinctly not its mechanism.
L.Прости ж и ты, мой спутник странный,И ты, мой верный Идеал,И ты, живой и постоянный,Хоть малый труд. Я с вами зналВсё, что завидно для поэта:Забвенье жизни в бурях света,Беседу сладкую друзей.Промчалось много, много днейС тех пор, как юная ТатьянаИ с ней Онегин в смутном снеЯвилися впервые мне —И даль свободного романаЯ сквозь магический кристаллЕще неясно различал.
LBut ye to whom, when friendship heard,The first-fruits of my tale I read,As Saadi anciently averred—Some are afar and some are dead.Without them Eugene is complete;And thou, from whom Tattiana sweet;Was drawn, ideal of my lay—Ah! what hath fate not torn away!Happy who quit life’s banquet seatBefore the dregs they shall divineOf the cup brimming o’er with wine—Who the romance do not complete,But who abandon it—as IHave my Onéguine—suddenly.
LI.Но те, которым в дружной встречеЯ строфы первые читал…Иных уж нет, а те далече,Как Сади некогда сказал.Без них Онегин дорисован.А та, с которой образованТатьяны милый Идеал…О много, много Рок отъял!Блажен, кто праздник Жизни раноОставил, не допив до днаБокала полного вина,Кто не дочел Ее романаИ вдруг умел расстаться с ним,Как я с Онегиным моим.