Mrs. Prostakova
Why, my dear sir, he has loved stories ever since he was little.
Skotinin
Mitrofan takes after me.
The Minor.
Г-жа ПростаковаТо, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.СкотининМитрофан по мне.Недоросль.
Having undertaken to see to the publication of I. P. Belkin’s Tales, now offered to the public, we wished to add to them at least a short life of the late author, and so in part to satisfy the just curiosity of lovers of our national letters. For this purpose we turned to Marya Alekseyevna Trafilina, the nearest relative and heir of Ivan Petrovich Belkin; but unfortunately she could give us no information about him whatsoever, for she had never known the deceased at all. She advised us to apply on this subject to a certain worthy gentleman who had been a friend of Ivan Petrovich. We followed this advice, and in reply to our letter received the following desired answer. We print it without any changes or notes, as a precious monument of noble sentiments and touching friendship, and at the same time as an entirely sufficient biographical account.
Взявшись хлопотать об издании Повестей И. П. Белкина, предлагаемых ныне публике, мы желали к оным присовокупить хотя краткое жизнеописание покойного автора и тем отчасти удовлетворить справедливому любопытству любителей отечественной словесности. Для сего обратились было мы к Марье Алексеевне Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице Ивана Петровича Белкина; но, к сожалению, ей невозможно было нам доставить никакого о нем известия, ибо покойник вовсе не был ей знаком. Она советовала нам отнестись по сему предмету к одному почтенному мужу, бывшему другом Ивану Петровичу. Мы последовали сему совету, и на письмо наше получили нижеследующий желаемый ответ. Помещаем его безо всяких перемен и примечаний, как драгоценный памятник благородного образа мнений и трогательного дружества, а вместе с тем, как и весьма достаточное биографическое известие.
My dear Sir ****!
Милостивый Государь мой ****!
Your most esteemed letter of the 15th of this month I had the honour to receive on the 23rd of the same month; in it you express your wish to have a detailed account of the dates of birth and death, of the service, of the domestic circumstances, and also of the occupations and character of the late Ivan Petrovich Belkin, formerly my sincere friend and neighbour in our estates. With great pleasure I fulfil this wish of yours, and send you, my dear sir, all that I can remember from his conversations and from my own observations.
Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям. С великим моим удовольствием исполняю сие ваше желание и препровождаю к вам, милостивый государь мой, все, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу.
Ivan Petrovich Belkin was born of honest and noble parents in the year 1798 in the village of Goryukhino. His late father, Second Major Pyotr Ivanovich Belkin, was married to the maiden Pelageya Gavrilovna of the house of Trafilin. He was not a rich man, but a moderate one, and very shrewd in matters of husbandry. Their son received his first education from the village sexton. It was to this worthy man, it seems, that he owed his love of reading and of pursuits in Russian letters. In 1815 he entered the service in an infantry regiment of chasseurs (I do not remember its number), in which he remained until 1823. The death of his parents, which befell almost at the same time, compelled him to resign his commission and come to the village of Goryukhino, his patrimony.
Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных. Он был человек не богатый, но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленый. Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности. В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерский полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину.
Having taken over the management of the estate, Ivan Petrovich, owing to his inexperience and soft-heartedness, soon let the husbandry go to ruin and slackened the strict order established by his late father. Having dismissed the diligent and efficient village elder, with whom his peasants (as is their habit) were dissatisfied, he entrusted the management of the village to his old housekeeper, who had won his confidence by her art of telling stories. This foolish old woman could never tell a twenty-five-rouble note from a fifty-rouble one; the peasants, to every one of whom she stood godmother, were not in the least afraid of her; the elder they had chosen indulged them to such a degree, cheating along with them, that Ivan Petrovich was obliged to abolish the corvée and establish a very moderate quitrent; but even then the peasants, taking advantage of his weakness, begged a special remission for the first year, and in the following years paid more than two thirds of the quitrent in nuts, cowberries and the like; and even then there were arrears.
Вступив в управление имения, Иван Петрович, по причине своей неопытности и мягкосердия, в скором времени запустил хозяйство и ослабил строгой порядок, заведенный покойным его родителем. Сменив исправного и расторопного старосту, коим крестьяне его (по их привычке) были недовольны, поручил он управление села старой своей ключнице, приобретшей его доверенность искусством рассказывать истории. Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись; ими выбранный староста до того им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки.
Having been a friend of Ivan Petrovich’s late father, I considered it my duty to offer my advice to the son as well, and more than once offered to restore the former order he had let slip. To this end, coming to see him one day, I demanded the account books, summoned that rogue of an elder, and in Ivan Petrovich’s presence set about examining them. The young master at first followed me with every possible attention and diligence; but when it appeared from the accounts that over the last two years the number of peasants had increased, while the number of poultry and livestock had markedly decreased, Ivan Petrovich contented himself with this first piece of information and listened to me no further; and at the very moment when, by my investigations and stern questioning, I had reduced the rogue of an elder to extreme confusion and forced him into complete silence, I heard, to my great vexation, Ivan Petrovich snoring soundly in his chair. From that time I ceased to interfere in his household arrangements, and committed his affairs (as he himself did) to the disposal of the Almighty.
Быв приятель покойному родителю Ивана Петровича, я почитал долгом предлагать и сыну свои советы и неоднократно вызывался восстановить прежний, им упущенный, порядок. Для сего, приехав однажды к нему, потребовал я хозяйственные книги, призвал плута старосту, и в присутствии Ивана Петровича занялся рассмотрением оных. Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле. С тех пор перестал я вмешиваться в его хозяйственные распоряжения и передал его дела (как и он сам) распоряжению всевышнего.
This did not in the least upset our friendly relations, however; for, grieving over his weakness and ruinous negligence, so common among our young gentry, I sincerely loved Ivan Petrovich; and indeed it was impossible not to love a young man so gentle and honest. For his part, Ivan Petrovich showed respect for my years and was heartily attached to me. Until his very death he saw me almost every day, valuing my simple conversation, although for the most part we resembled each other neither in habits, nor in ways of thinking, nor in temperament.
Сие дружеских наших сношений нисколько, впрочем, не расстроило; ибо я, соболезнуя его слабости и пагубному нерадению, общему молодым нашим дворянам, искренно любил Ивана Петровича; да нельзя было и не любить молодого человека столь кроткого и честного. С своей стороны, Иван Петрович оказывал уважение к моим летам и сердечно был ко мне привержен. До самой кончины своей он почти каждый день со мною виделся, дорожа простою моею беседою, хотя ни привычками, ни образом мыслей, ни нравом мы большею частию друг с другом не сходствовали.
Ivan Petrovich led a most moderate life and avoided every kind of excess; I never happened to see him tipsy (which in our parts may be counted an unheard-of wonder); toward the female sex he had a great inclination, but his bashfulness was truly maidenly.
Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе (что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел он великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая.
Besides the tales you are pleased to mention in your letter, Ivan Petrovich left a great many manuscripts, some of which are in my possession, while others were used by his housekeeper for various household needs. Thus last winter all the windows of her wing were pasted over with the first part of a novel which he did not finish. The tales mentioned above were, it seems, his first attempt. They are, as Ivan Petrovich used to say, for the most part true, and were heard by him from various persons. The names in them, however, were almost all invented by himself, while the names of the villages and hamlets were borrowed from our neighbourhood, which is why my own village is mentioned somewhere. This came about not from any ill intent, but solely from a lack of imagination.
Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна ее флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил. Вышеупомянутые повести были, кажется, первым его опытом. Они, как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны им от разных особ. Однако ж имена в них почти все вымышлены им самим, а названия сел и деревень заимствованы из нашего околотка, отчего и моя деревня где-то упомянута. Сие произошло не от злого какого-либо намерения, но единственно от недостатка воображения.
In the autumn of 1828 Ivan Petrovich fell ill with a feverish chill, which turned into a high fever, and he died, despite the unremitting efforts of our district doctor, a very skilful man, especially in the treatment of deep-rooted complaints such as corns and the like. He passed away in my arms in the thirtieth year of his life and is buried in the church of the village of Goryukhino, near his late parents.
Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как-то мозолей и тому подобного. Он скончался на моих руках на 30-м году от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его родителей.
Ivan Petrovich was of middle height, had grey eyes, light brown hair and a straight nose; his face was fair and thin.
Иван Петрович был росту среднего, глаза имел серые, волоса русые, нос прямой; лицом был бел и худощав.
That, my dear sir, is all I have been able to recall concerning the way of life, occupations, character and appearance of my late neighbour and friend. But should you see fit to make any use of this letter of mine, I most humbly beg you on no account to mention my name; for although I greatly respect and love authors, I consider it superfluous to enter that calling, and unseemly at my age. With my true respect, etc.
Вот, милостивый государь мой, все, что мог я припомнить касательно образа жизни, занятий, нрава и наружности покойного соседа и приятеля моего. Но в случае, если заблагорассудите сделать из сего моего письма какое-либо употребление, всепокорнейше прошу никак имени моего не упоминать; ибо, хотя я весьма уважаю и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю излишним и в мои лета неприличным. С истинным моим почтением и проч.
16 November 1830. The village of Nenaradovo
1830 году Ноября 16. Село Ненарадово
Considering it our duty to respect the wishes of our author’s worthy friend, we offer him our deepest gratitude for the information he has supplied, and hope that the public will appreciate its sincerity and good nature.
Почитая долгом уважить волю почтенного друга автора нашего, приносим ему глубочайшую благодарность за доставленные нам известия и надеемся, что публика оценит их искренность и добродушие.