The Shot · Выстрел

We exchanged shots. Baratynsky.

Стрелялись мы.Баратынский.

I swore to shoot him by the right of the duel (I still had my shot to come). An Evening in Bivouac.

Я поклялся застрелить его по праву дуэли(за ним остался еще мой выстрел).Вечер на бивуаке.

We were stationed in the little town of N——. The life of an officer in the army is well known. In the morning, drill and the riding-school; dinner with the Colonel or at a Jewish restaurant; in the evening, punch and cards. In N—— there was not one open house, not a single marriageable girl. We used to meet in each other’s rooms, where, except our uniforms, we never saw anything.

Мы стояли в местечке ***. Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты. В *** не было ни одного открытого дома, ни одной невесты; мы собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.

One civilian only was admitted into our society. He was about thirty-five years of age, and therefore we looked upon him as an old fellow. His experience gave him great advantage over us, and his habitual taciturnity, stern disposition and caustic tongue produced a deep impression upon our young minds. Some mystery surrounded his existence; he had the appearance of a Russian, although his name was a foreign one. He had formerly served in the Hussars, and with distinction. Nobody knew the cause that had induced him to retire from the service and settle in a wretched little village, where he lived poorly and, at the same time, extravagantly. He always went on foot, and constantly wore a shabby black overcoat, but the officers of our regiment were ever welcome at his table. His dinners, it is true, never consisted of more than two or three dishes, prepared by a retired soldier, but the champagne flowed like water. Nobody knew what his circumstances were, or what his income was, and nobody dared to question him about them. He had a collection of books, consisting chiefly of works on military matters and a few novels. He willingly lent them to us to read, and never asked for them back; on the other hand, he never returned to the owner the books that were lent to him. His principal amusement was shooting with a pistol. The walls off his room were riddled with bullets, and were as full of holes as a honey-comb. A rich collection of pistols was the only luxury in the humble cottage where he lived. The skill which he had acquired with his favourite weapon was simply incredible; and if he had offered to shoot a pear off somebody’s forage-cap, not a man in our regiment would have hesitated to place the object upon his head. Our conversation often turned upon duels. Silvio—so I will call him—never joined in it. When asked if he had ever fought, he drily replied that he had; but he entered into no particulars, and it was evident that such questions were not to his liking. We came to the conclusion that he had upon his conscience the memory of some unhappy victim of his terrible skill. Moreover, it never entered into the head of any of us to suspect him of anything like cowardice. There are persons whose mere look is sufficient to repel such a suspicion. But an unexpected incident-occurred which astounded us all.

Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою. Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; зато никогда не возвращал хозяину книги, им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедной мазанки, где он жил. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался. На вопрос, случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, но в подробности не входил, и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны. Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства. Впрочем, нам и в голову не приходило подозревать в нем что-нибудь похожее на робость. Есть люди, коих одна наружность удаляет таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.

One day, about ten of our officers dined with Silvio. They drank as usual, that is to say, a great deal. After dinner we asked our host to hold the bank for a game at faro. For a long time he refused, for he hardly ever played, but at last he ordered cards to be brought, placed half a hundred ducats upon the table, and sat down to deal. We took our places round him, and the play began. It was Silvio’s custom to preserve a complete silence when playing. He never disputed, and never entered into explanations. If the punter made a mistake in calculating, he immediately paid him the difference or noted down the surplus. We were acquainted with this habit of his, and we always allowed him to have his own way; but among us on this occasion was an officer who had only recently been transferred to our regiment. During the course of the game, this officer absently scored one point too many. Silvio took the chalk and noted down the correct account according to his usual custom. The officer, thinking that he had made a mistake, began to enter into explanations. Silvio continued dealing in silence. The officer, losing patience, took the brush and rubbed out what he considered was wrong. Silvio took the chalk and corrected the score again. The officer, heated with wine, play, and the laughter of his comrades, considered himself grossly insulted, and in his rage he seized a brass candle-stick from the table, and hurled it at Silvio, who barely succeeded in avoiding the missile. We were filled with consternation. Silvio rose, white with rage, and with gleaming eyes, said: “My dear sir, have the goodness to withdraw, and thank God that this has happened in my house.”

Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк. Долго он отказывался, ибо никогда почти не играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев и сел метать. Мы окружили его, и игра завязалась. Сильвио имел обыкновение за игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся. Если понтёру случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивал достальное, или записывал лишнее. Мы уж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему; но между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уравнял счет по своему обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения. Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова. Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться от удара. Мы смутились. Сильвио встал, побледнев от злости, и с сверкающими глазами сказал: «Милостивый государь, извольте выйти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме».

None of us entertained the slightest doubt as to what the result would be, and we already looked upon our new comrade as a dead man. The officer withdrew, saying that he was ready to answer for his offence in whatever way the banker liked. The play went on for a few minutes longer, but feeling that our host was no longer interested in the game, we withdrew one after the other, and repaired to our respective quarters, after having exchanged a few words upon the probability of there soon being a vacancy in the regiment.

Мы не сомневались в последствиях и полагали нового товарища уже убитым. Офицер вышел вон, сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще несколько минут; но, чувствуя, что хозяину было не до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.

The next day, at the riding-school, we were already asking each other if the poor lieutenant was still alive, when he himself appeared among us. We put the same question to him, and he replied that he had not yet heard from Silvio. This astonished us. We went to Silvio’s house and found him in—the courtyard shooting bullet after bullet into an ace pasted upon the gate. He received us as usual, but did not utter a word about the event of the previous evening. Three days passed, and the lieutenant was still alive. We asked each other in astonishment: “Can it be possible that Silvio is not going to fight?” Silvio did not fight. He was satisfied with a very lame explanation, and became reconciled to his assailant.

На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал, что об Сильвио не имел он еще никакого известия. Это нас удивило. Мы пошли к Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам. Он принял нас по обыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшествии. Прошло три дня, поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: неужели Сильвио не будет драться? Сильвио не дрался. Он довольствовался очень легким объяснением и помирился.

This lowered him very much in the opinion of all our young fellows. Want of courage is the last thing to be pardoned by young men, who usually look upon bravery as the chief of all human virtues, and the excuse for every possible fault. But, by degrees, everything became forgotten, and Silvio regained his former influence.

Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков. Однако ж мало-помалу всё было забыто, и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.

I alone could not approach him on the old footing. Being endowed by nature with a romantic imagination, I had become attached more than all the others to the man whose life was an enigma, and who seemed to me the hero of some mysterious drama. He was fond of me; at least, with me alone did he drop his customary sarcastic tone, and converse on different subjects in a simple and unusually agreeable manner. But after this unlucky evening, the thought that his honour had been tarnished, and that the stain had been allowed to remain upon it in accordance with his own wish, was ever present in my mind, and prevented me treating him as before. I was ashamed to look at him. Silvio was too intelligent and experienced not to observe this and guess the cause of it. This seemed to vex him; at least I observed once or twice a desire on his part to enter into an explanation with me, but I avoided such opportunities, and Silvio gave up the attempt. From that time forward I saw him only in the presence of my comrades, and our confidential conversations came to an end.

Один я не мог уже к нему приблизиться. Имея от природы романическое воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего жизнь была загадкою и который казался мне героем таинственной какой-то повести. Он любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и говорил о разных предметах с простодушием и необыкновенною приятностию. Но после несчастного вечера мысль, что честь его была замарана и не омыта по его собственной вине, эта мысль меня не покидала и мешала мне обходиться с ним по-прежнему; мне было совестно на него глядеть. Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать тому причины. Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился. С тех пор видался я с ним только при товарищах, и прежние откровенные разговоры наши прекратились.

The inhabitants of the capital, with minds occupied by so many matters of business and pleasure, have no idea of the many sensations so familiar to the inhabitants of villages and small towns, as, for instance, the awaiting the arrival of the post. On Tuesdays and Fridays our regimental bureau used to be filled with officers: some expecting money, some letters, and others newspapers. The packets were usually opened on the spot, items of news were communicated from one to another, and the bureau used to present a very animated picture. Silvio used to have his letters addressed to our regiment, and he was generally there to receive them. One day he received a letter, the seal of which he broke with a look of great impatience. As he read the contents, his eyes sparkled. The officers, each occupied with his own letters, did not observe anything. “Gentlemen,” said Silvio, “circumstances demand my immediate departure; I leave to-night. I hope that you will not refuse to dine with me for the last time. I shall expect you, too,” he added, turning towards me. “I shall expect you without fail.” With these words he hastily departed, and we, after agreeing to meet at Silvio’s, dispersed to our various quarters.

Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь известных жителям деревень или городков, например об ожидании почтового дня: во вторник и пятницу полковая наша канцелярия бывала полна офицерами: кто ждал денег, кто письма, кто газет. Пакеты обыкновенно тут же распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую оживленную. Сильвио получал письма, адресованные в наш полк, и обыкновенно тут же находился. Однажды подали ему пакет, с которого он сорвал печать с видом величайшего нетерпения. Пробегая письмо, глаза его сверкали. Офицеры, каждый занятый своими письмами, ничего не заметили. «Господа, — сказал им Сильвио, — обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня в ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня в последний раз. Я жду и вас, — продолжал он, обратившись ко мне, — жду непременно». С сим словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться у Сильвио, разошлись каждый в свою сторону.

I arrived at Silvio’s house at the appointed time, and found nearly the whole regiment there. All his things were already packed; nothing remained but the bare, bullet-riddled walls. We sat down to table. Our host was in an excellent humour, and his gaiety was quickly communicated to the rest. Corks popped every moment, glasses foamed incessantly, and, with the utmost warmth, we wished our departing friend a pleasant journey and every happiness. When we rose from the table it was already late in the evening After having wished everybody good-bye, Silvio took me by the hand and detained me just at the moment when I was preparing to depart. “I want to speak to you,” he said in a low voice. I stopped behind.

Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весь полк. Всё его добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленные стены. Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага. Встали из-за стола уже поздно вечером. При разборе фуражек Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, как собирался я выйти. «Мне нужно с вами поговорить», — сказал он тихо. Я остался.

The guests had departed, and we two were left alone. Sitting down opposite each other, we silently lit our pipes. Silvio seemed greatly troubled; not a trace remained of his former convulsive gaiety. The intense pallor of his face, his sparkling eyes, and the thick smoke issuing from his mouth, gave him a truly diabolical appearance. Several minutes elapsed, and then Silvio broke the silence.

Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Сильвио был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, и Сильвио прервал молчание.

“Perhaps we shall never see each other again,” said he; “before we part, I should like to have an explanation with you. You may have observed that I care very little for the opinion of other people, but I like you, and I feel that it would be painful to me to leave you with a wrong impression upon your mind.”

— Может быть, мы никогда больше не увидимся, — сказал он мне; — перед разлукой я хотел с вами объясниться. Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я вас люблю, и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем уме несправедливое впечатление.

He paused, and began to knock the ashes out of his pipe. I sat gazing silently at the ground.

Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя глаза.

“You thought it strange,” he continued, “that I did not demand satisfaction from that drunken idiot R——. You will admit, however, that having the choice of weapons, his life was in my hands, while my own was in no great danger. I could ascribe my forbearance to generosity alone, but I will not tell a lie. If I could have chastised R—— without the least risk to my own life, I should never have pardoned him.”

— Вам было странно, — продолжал он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.

I looked at Silvio with astonishment. Such a confession completely astounded me. Silvio continued:

Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило меня. Сильвио продолжал.

“Exactly so: I have no right to expose myself to death. Six years ago I received a slap in the face, and my enemy still lives.”

— Так точно: я не имею права подвергать себя смерти. Шесть лет тому назад я получил пощечину, и враг мой еще жив.

My curiosity was greatly excited.

Любопытство мое сильно было возбуждено.

“Did you not fight with him?” I asked. “Circumstances probably separated you.”

— Вы с ним не дрались? — спросил я.— Обстоятельства, верно, вас разлучили?

“I did fight with him,” replied Silvio: “and here is a souvenir of our duel.”

— Я с ним дрался, — отвечал Сильвио, — и вот памятник нашего поединка.

Silvio rose and took from a cardboard box a red cap with a gold tassel and embroidery (what the French call a bonnet de police); he put it on—a bullet had passed through it about an inch above the forehead.

Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police); он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.

“You know,” continued Silvio, “that I served in one of the Hussar regiments. My character is well-known to you: I am accustomed to taking the lead. From my youth this has been my passion. In our time dissoluteness was the fashion, and I was the most outrageous man in the army. We used to boast of our drunkenness: I beat in a drinking bout the famous Bourtsoff, of whom Denis Davidoff has sung. Duels in our regiment were constantly taking place, and in all of them I was either second or principal. My comrades adored me, while the regimental commanders, who were constantly being changed, looked upon me as a necessary evil.

— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня как на необходимое зло.

“I was calmly enjoying my reputation, when a young man belonging to a wealthy and distinguished family—I will not mention his name—joined our regiment. Never in my life have I met with such a fortunate fellow! Imagine to yourself youth, wit, beauty, unbounded gaiety, the most reckless bravery, a famous name, untold wealth—imagine all these, and you can form some idea of the effect that he would be sure to produce among us. My supremacy was shaken. Dazzled by my reputation, he began to seek my friendship, but I received him coldly, and without the least regret he held aloof from me. I took a hatred to him. His success in the regiment and in the society of ladies brought me to the verge of despair. I began to seek a quarrel with him; to my epigrams he replied with epigrams which always seemed to me more spontaneous and more cutting than mine, and which were decidedly more amusing, for he joked while I fumed. At last, at a ball given by a Polish landed proprietor, seeing him the object of the attention of all the ladies, and especially of the mistress of the house, with whom I was upon very good terms, I whispered some grossly insulting remark in his ear. He flamed up and gave me a slap in the face. We grasped our swords; the ladies fainted; we were separated; and that same night we set out to fight.

Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою, как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его). Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился. Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться.

“The dawn was just breaking. I was standing at the appointed place with my three seconds. With inexplicable impatience I awaited my opponent. The spring sun rose, and it was already growing hot. I saw him coming in the distance. He was walking on foot, accompanied by one second. We advanced to meet him. He approached, holding his cap filled with black cherries. The seconds measured twelve paces for us. I had to fire first, but my agitation was so great, that I could not depend upon the steadiness of my hand; and in order to give myself time to become calm, I ceded to him the first shot. My adversary would not agree to this. It was decided that we should cast lots. The first number fell to him, the constant favourite of fortune. He took aim, and his bullet went through my cap. It was now my turn. His life at last was in my hands; I looked at him eagerly, endeavouring to detect if only the faintest shadow of uneasiness. But he stood in front of my pistol, picking out the ripest cherries from his cap and spitting out the stones, which flew almost as far as my feet. His indifference annoyed me beyond measure. ‘What is the use,’ thought I, ‘of depriving him of life, when he attaches no value whatever to it?’ A malicious thought flashed through my mind. I lowered my pistol. “‘You don’t seem to be ready for death just at present,’ I said to him: ‘you wish to have your breakfast; I do not wish to hinder you.’ “‘You are not hindering me in the least,’ replied he. ‘Have the goodness to fire, or just as you please—the shot remains yours; I shall always be ready at your service.’

Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому, но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел: противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства… Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. «Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать».— «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте себе стрелять, а впрочем, как вам угодно; выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам».

“I turned to the seconds, informing them that I had no intention of firing that day, and with that the duel came to an end.

Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился.

“I resigned my commission and retired to this little place. Since then, not a day has passed that I have not thought of revenge. And now my hour has arrived.”

Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал…

Silvio took from his pocket the letter that he had received that morning, and gave it to me to read. Someone (it seemed to be his business agent) wrote to him from Moscow, that a certain person was going to be married to a young and beautiful girl.

Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо и дал мне его читать. Кто-то (казалось, его поверенный по делам) писал ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой.

“You can guess,” said Silvio, “who the certain person is. I am going to Moscow. We shall see if he will look death in the face with as much indifference now, when he is on the eve of being married, as he did once with his cherries!”

— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!

With these words, Silvio rose, threw his cap upon the floor, and began pacing up and down the room like a tiger in his cage. I had listened to him in silence; strange conflicting feelings agitated me.

При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.

The servant entered and announced that the horses were ready. Silvio grasped my hand tightly, and we embraced each other. He seated himself in his telega, in which lay two trunks, one containing his pistols, the other his effects. We said good-bye once more, and the horses galloped off.

Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку; мы поцеловались. Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками. Мы простились еще раз, и лошади поскакали.

Several years passed, and family circumstances compelled me to settle in the poor little village of M——. Occupied with agricultural pursuits, I ceased not to sigh in secret for my former noisy and careless life. The most difficult thing of all was having to accustom myself to passing the spring and winter evenings in perfect solitude. Until the hour for dinner I managed to pass away the time somehow or other, talking with the bailiff, riding about to inspect the work, or going round to look at the new buildings; but as soon as it began to get dark, I positively did not know what to do with myself. The few books that I had found in the cupboards and store-rooms, I already knew by heart. All the stories that my housekeeper Kirilovna could I remember, I had heard over and over again. The songs of the peasant women made me feel depressed. I tried drinking spirits, but it made my head ache; and moreover, I confess I was afraid of becoming a drunkard from mere chagrin, that is to say, the saddest kind of drunkard, of which I had seen many examples in our district. I had no near neighbours, except two or three topers, whose conversation consisted for the most part of hiccups and sighs. Solitude was preferable to their society. At last I decided to go to bed as early as possible, and to dine as late as possible; in this way I shortened the evening and lengthened out the day, and I found that the plan answered very well. Four versts from my house was a rich estate belonging to the Countess B——; but nobody lived there except the steward. The Countess had only visited her estate once, in the first year of her married life, and then she had remained there no longer than a month. But in the second spring of my hermitical life, a report was circulated that the Countess, with her husband, was coming to spend the summer on her estate. The report turned out to be true, for they arrived at the beginning of June.

Прошло несколько лет, и домашние обстоятельства принудили меня поселиться в бедной деревеньке H ** уезда. Занимаясь хозяйством, я не переставал тихонько воздыхать о прежней моей шумной и беззаботной жизни. Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении. До обеда кое-как еще дотягивал я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения; но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться. Малое число книг, найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть. Все сказки, которые только могла запомнить ключница Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску. Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее болела у меня голова; да признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя, т. е. самым горьким пьяницею, чему примеров множество видел я в нашем уезде. Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех горьких, коих беседа состояла большею частию в икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее. В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б ***; но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню. В самом деле, они прибыли в начале июня месяца.

The arrival of a rich neighbour is an important event in the lives of country people. The landed proprietors and the people of their household talk about it for two months beforehand, and for three years afterwards. As for me, I must confess that the news of the arrival of a young and beautiful neighbour affected me strongly. I burned with impatience to see her, and the first Sunday after her arrival I set out after dinner for the village of A——, to pay my respects to the Countess and her husband, as their nearest neighbour and most humble servant.

Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресенье по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.

A lackey conducted me into the Count’s study, and then went to announce me. The spacious apartment was furnished with every’ possible luxury. Around the walls were cases filled with books and surmounted by bronze busts; over the marble mantelpiece was a large mirror; on the floor was a green cloth covered with carpets. Unaccustomed to luxury in my own poor corner, and not having seen the wealth of other people for a long time, I awaited the appearance of the Count with some little trepidation, as a suppliant from the provinces awaits the arrival of the minister. The door opened, and a handsome-looking man, of about thirty-two years of age, entered the room. The Count approached me with a frank and friendly air: I endeavoured to be self-possessed and began to introduce myself, but he anticipated me. We sat down. His conversation, which was easy and agreeable, soon dissipated my awkward bashfulness; and I was already beginning to recover my usual composure, when the Countess suddenly entered, and I became more confused than ever. She was indeed beautiful. The Count presented me. I wished to appear at ease, but the more I tried to assume an air of unconstraint, the more awkward I felt. They, in order to give me time to recover myself and to become accustomed to my new acquaintances, began to talk to each other, treating me as a good neighbour, and without ceremony. Meanwhile, I walked about the room, examining the books and pictures. I am no judge of pictures, but one of them attracted my attention. It represented some view in Switzerland, but it was not the painting that struck me, but the circumstance that the canvas was shot through by two bullets, one planted just above the other.

Лакей ввел меня в графский кабинет, а сам пошел обо мне доложить. Обширный кабинет был убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст; над мраморным камином было широкое зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами. Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем и уже давно не видав чужого богатства, я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра. Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою. Граф приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старался ободриться и начал было себя рекомендовать, но он предупредил меня. Мы сели. Разговор его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, и смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид непринужденности, тем более чувствовал себя неловким. Они, чтоб дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству, стали говорить между собою, обходясь со мною как с добрым соседом и без церемонии. Между тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую.

“A good shot, that!” said I, turning to the Count.

— Вот хороший выстрел, — сказал я, обращаясь к графу.

“Yes,” replied he, “a very remarkable shot.... Do you shoot well?” he continued.

— Да, — отвечал он, — выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете? — продолжал он.

“Tolerably,” replied I, rejoicing that the conversation had turned at last upon a subject that was familiar to me. “At thirty paces I can manage to hit a card without fail,—I mean, of course, with a pistol that I am used to.”

— Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого.— В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов.

“Really?” said the Countess, with a look of the greatest interest. “And you, my dear, could you hit a card at thirty paces?”

— Право? — сказала графиня, с видом большой внимательности; — а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?

“Some day,” replied the Count, “we will try. In my time I did not shoot badly, but it is now four years since I touched a pistol.”

— Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета.

“Oh!” I observed, “in that case, I don’t mind laying a wager that Your Excellency will not hit the card at twenty paces: the pistol demands practice every day. I know that from experience. In our regiment I was reckoned one of the best shots. It once happened that I did not touch a pistol for a whole month, as I had sent mine to be mended; and would you believe it, Your Excellency, the first time I began to shoot again, I missed a bottle four times in succession at twenty paces! Our captain, a witty and amusing fellow, happened to be standing by, and he said to me: ‘It is evident, my friend, that your hand will not lift itself against the bottle,’ No, Your Excellency, you must not neglect to practise, or your hand will soon lose its cunning. The best shot that I ever met used to shoot at least three times every day before dinner. It was as much his custom to do this, as it was to drink his daily glass of brandy.”

— О, — заметил я, — в таком случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением, не то отвыкнешь как раз. Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки.

The Count and Countess seemed pleased that I had begun to talk.

Граф и графиня рады были, что я разговорился.

“And what sort of a shot was he?” asked the Count.

— А каково стрелял он? — спросил меня граф.

“Well, it was this way with him, Your Excellency: if he saw a fly settle on the wall—you smile, Countess, but, before Heaven, it is the truth. If he saw a fly, he would call out: ‘Kouzka, my pistol!’ Kouzka would bring him a loaded pistol—bang! and the fly would be crushed against the wall.” “Wonderful!” said the Count. “And what was his name?”

— Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стену муха: вы смеетесь, графиня? Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: Кузька, пистолет! Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену! — Это удивительно! — сказал граф; — а как его звали?

“Silvio, Your Excellency.”

— Сильвио, ваше сиятельство.

“Silvio!” exclaimed the Count, starting up. “Did you know Silvio?”

— Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего места; — вы знали Сильвио?

“How could I help knowing him, Your Excellency: we were intimate friends; he was received in our regiment like a brother officer, but it is now five years since I had any tidings of him. Then Your Excellency also knew him?”

— Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели; он в нашем полку принят был как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство, стало быть, знали его?

“Oh, yes, I knew him very well. Did he ever tell you of one very strange incident in his life?”

— Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам… но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?

“Does Your Excellency refer to the slap in the face that he received from some blackguard at a ball?”

— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?

“Did he tell you the name of this blackguard?”

— А сказывал он вам имя этого повесы?

“No, Your Excellency, he never mentioned his name.... Ah! Your Excellency!” I continued, guessing the truth: “pardon me ... I did not know ... could it really have been you?”

— Нет, ваше сиятельство, не сказывал… Ах! ваше сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините… я не знал… уж не вы ли?..

“Yes, I myself,” replied the Count, with a look of extraordinary agitation; “and that bullet-pierced picture is a memento of our last meeting.”

— Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи…

“Ah, my dear,” said the Countess, “for Heaven’s sake, do not speak about that; it would be too terrible for me to listen to.”

— Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.

“No,” replied the Count: “I will relate everything. He knows how I insulted his friend, and it is only right that he should know how Silvio revenged himself.”

— Нет, — возразил граф, — я всё расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.

The Count pushed a chair towards me, and with the liveliest interest I listened to the following story:

Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.

“Five years ago I got married. The first month—the honeymoon—I spent here, in this village. To this house I am indebted for the happiest moments of my life, as well as for one of its most painful recollections.

«Пять лет тому назад я женился.— Первый месяц, the honey-moon, провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.

“One evening we went out together for a ride on horseback. My wife’s horse became restive; she grew frightened, gave the reins to me, and returned home on foot. I rode on before. In the courtyard I saw a travelling carriage, and I was told that in my study sat waiting for me a man, who would not give his name, but who merely said that he had business with me. I entered the room and saw in the darkness a man, covered with dust and wearing a beard of several days’ growth. He was standing there, near the fireplace. I approached him, trying to remember his features. “‘You do not recognize me, Count?’ said he, in a quivering voice. “‘Silvio!’ I cried, and I confess that I felt as if my hair had suddenly stood on end. “‘Exactly,’ continued he. ‘There is a shot due to me, and I have come to discharge my pistol. Are you ready?’ “His pistol protruded from a side pocket. I measured twelve paces and took my stand there in that corner, begging him to fire quickly, before my wife arrived. He hesitated, and asked for a light. Candles were brought in. I closed the doors, gave orders that nobody was to enter, and again begged him to fire. He drew out his pistol and took aim.... I counted the seconds ... I thought of her.... A terrible minute passed! Silvio lowered his hand. “‘I regret,’ said he, ‘that the pistol is not loaded with cherry-stones ... the bullet is heavy. It seems to me that this is not a duel, but a murder. I am not accustomed to taking aim at unarmed men. Let us begin all over again; we will cast lots as to who shall fire first.’ “My head went round ... I think I raised some objection.... At last we loaded another pistol, and rolled up two pieces of paper. He placed these latter in his cap—the same through which I had once sent a bullet—and again I drew the first number. “‘You are devilish lucky, Count,’ said he, with a smile that I shall never forget. “I don’t know what was the matter with me, or how it was that he managed to make me do it ... but I fired and hit that picture.” The Count pointed with his finger to the perforated picture; his face glowed like fire; the Countess was whiter than her own handkerchief; and I could not restrain an exclamation.

Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед. На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек, не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело. Я вошел в эту комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина. Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты. „Ты не узнал меня, граф?“ — сказал он дрожащим голосом. „Сильвио!“ — закричал я, и признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. „Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?“ Пистолет у него торчал из бокового кармана. Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась. Он медлил — он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился… Я считал секунды… я думал о ней… Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку. „Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками… пуля тяжела. Мне всё кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому“. Голова моя шла кругом… Кажется, я не соглашался… Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. „Ты, граф, дьявольски счастлив“, — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить… но — я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)

“I fired,” continued the Count, “and, thank Heaven, missed my aim. Then Silvio ... at that moment he was really terrible.... Silvio raised his hand to take aim at me. Suddenly the door opens, Masha rushes into the room, and with a loud shriek throws herself upon my neck. Her presence restored to me all my courage. “‘My dear,’ said I to her, ‘don’t you see that we are joking? How frightened you are! Go and drink a glass of water and then come back to us; I will introduce you to an old friend and comrade.’ “Masha still doubted. “‘Tell me, is my husband speaking the truth?’ said she, turning to the terrible Silvio: ‘is it true that you are only joking?’ “‘He is always joking, Countess,’ replied Silvio: ‘once he gave me a slap in the face in a joke; on another occasion he sent a bullet through my cap in a joke; and just now, when he fired at me and missed me, it was all in a joke. And, now I feel inclined for a joke.’ “With these words he raised his pistol to take aim at me—right before her! Masha threw herself at his feet. “‘Rise, Masha; are you not ashamed!’ I cried in a rage: ‘and you, sir, will you cease to make fun of a poor woman? Will you fire or not?’ “‘I will not,’ replied Silvio: ‘I am satisfied. I have seen your confusion, your alarm. I forced you to fire at me. That is sufficient. You will remember me. I leave you to your conscience.’ “Then he turned to go, but pausing in the doorway, and looking at the picture that my shot had passed through, he fired at it almost without taking aim, and disappeared. My wife had fainted away; the servants did not venture to stop him, the mere look of him filled them with terror. He went out upon the steps, called his coachman, and drove off before I could recover myself.”

Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио… (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. „Милая, — сказал я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища“. Маше всё еще не верилось. „Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?“— „Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио;— однажды дал он мне шутя пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить…“ С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней! Маша бросилась к его ногам. „Встань, Маша, стыдно! — закричал я в бешенстве;— а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?“ — „Не буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести“. Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться».

The Count was silent. In this way I learned the end of the story, whose beginning had once made such a deep impression upon me. The hero of it I never saw again. It is said that Silvio commanded a detachment of Hetairists during the revolt under Alexander Ipsilanti, and that he was killed in the battle of Skoulana.

Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня. С героем оной уже я не встречался. Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.