The "sinicisation" of Taoism and Buddhism. – The internal contradiction in the Chinese ideal: it is unable to fulfil its own truth. – The true mission of Europe in the Far East.
"Окитаение" даосизма и буддизма. – Внутреннее противоречие в китайском идеале: он не в состоянии исполнить свою истину. – Настоящая миссия Европы на дальнем Востоке.
The Chinese who have recourse to the magical aid of Taoism and to the spiritual consolations of Buddhism do so exclusively as private persons, for the satisfaction of their personal religious needs. But as a member of the Chinese nation, as a part of this religious and political whole, every Chinaman professes the official state religion and unfailingly performs its ritual duties. The Taoist and Buddhist clergy are merely private corporations recognised by the state, but having no authority whatever over the laity. Taoist and Buddhist communities or churches do not exist in China; every Chinaman, whatever his personal beliefs, belongs to one great society and acknowledges over himself only one supreme authority – the Son of Heaven, who unites indivisibly in himself both spiritual and temporal autocracy.
Китайцы, обращающиеся к магической помощи даосизма и к духовным утешениям буддизма, делают это исключительно как частные лица, для удовлетворения своих личных религиозных потребностей. Но как член китайской нации, как часть этого религиозно-политического целого, всякий Китаец исповедует официальную государственную религию и неуклонно исполняет ее ритуальные обязанности. Духовенство даосийское и буддийское суть только частные корпорации, признанные государством, но не имеющие никакой власти над мирянами. Даосийских и буддийских общин или церквей в Китае не существует; всякий Китаец, каковы бы ни были его личные верования, принадлежит к одному великому обществу и признает над собою только одну верховную власть – Сына Неба, нераздельно совмещающего в себе и духовное и светское самодержавие.
The Chinese government has proved wise enough, conscious as it was of the inadequacy of a single state religion in relation to the subjective religious needs of its subjects, not only to permit the unobstructed existence of Taoism and Buddhism in China, but also to give them its supreme sanction: the Son of Heaven, being the supreme priest of the "hundred spirits", professes by public sacrifices in Taoist and Buddhist temples his adherence to these two religions as well. In view of this, the governmental regulation of the Taoist and Buddhist cults presents nothing offensive even to their most zealous adherents. Thanks to this constant state regulation, and also to a centuries-long coexistence among one people of so definite a national character, the three Chinese religions have come very close together and in many points have become intermixed. It has passed into a proverb among the Chinese: san-kyao-i-en, that is, the three doctrines are one; the essential difference between them is clear only to learned Confucians, who continue in their books to polemicise sharply against Taoism and Buddhism as against alien and unnecessary superstitions that violate the sober simplicity and uniformity of the official cult.
Китайское правительство оказалось настолько мудрым, что, сознавая неудовлетворительность одной государственной религии по отношению к субъективным религиозным потребностям своих подданных, не только допустило беспрепятственное существование в Китае даосизма и буддизма, но и дало им свою высшую санкцию: Сын Неба, будучи верховным жрецом "ста духов", вместе с тем публичными жертвоприношениями в даосийских и буддийских храмах исповедует свою принадлежность и к этим двум религиям. Ввиду этого правительственная регламентация даосийского и буддийского культов не представляет ничего соблазнительного даже для самых ревностных их последователей. Благодаря этой постоянной государственной регламентации, а также многовековому совместному существованию среди одного народа с таким определенным национальным характером, три китайские религии очень сблизились и во многих пунктах смешались между собою. У Китайцев вошло в поговорку: сан-кьяо-и-ен, т.е. три учения суть одно; существенное различие между ними ясно только для ученых конфуцианцев, которые продолжают в своих книгах резко полемизировать против даосизма и буддизма, как против чужих и ненужных суеверий, нарушающих трезвую простоту и единообразие казенного культа.
Be that as it may, the development of Taoism and Buddhism in China, though it testifies to the existence among the Chinese of a religious feeling not satisfied by official ritualism, constitutes nevertheless no progress in relation to the general Chinese order of life, which is ready to include within itself all manner of private beliefs, provided only they do not touch its fundamental principle, provided only they do not encroach upon the general Chinese traditional ideal of a patriarchal national and state theocracy, motionless and unchanging as that past in which alone the whole Chinese people believes.
Как бы то ни было, развитие даосизма и буддизма в Китае хотя и свидетельствует о существовании у Китайцев религиозного чувства, не удовлетворяемого казенною обрядностью, не составляет, однако, никакого прогресса относительно общекитайского жизненного строя, который готов включить в себя всевозможные частные верования, лишь бы они не затрагивали его основного принципа, лишь бы они не покушались на общекитайский традиционный идеал патриархальной национально-государственной теократии, неподвижной и неизменной как то прошедшее, в которое одно лишь верит весь китайский народ.
Assessing this Chinese ideal on its merits, we find it true in its starting point, namely in the recognition of the rights of the past (or, to speak concretely, of the ancestors) over the present (over us), – in the recognition of our duty to serve the ancestors, to affirm and strengthen in ourselves our attachment to them. But love for the ancestors is subject to the same law as every other love. The law of love requires of us that we do good to the object beloved. What good, then, can we do to the ancestors, by what can we really serve them? In the state of spiritual infancy men answer this question very simply: they feed the dead ancestors, they strive to afford them the possibility of continuing beyond the grave their former material life. But with the development of religious consciousness such a simple relation becomes impossible. There arises a doubt whether material existence is a good in itself; there arises the question of true life. That the ancestors did not possess true life is clear already from the fact that they died; for true life must be eternal, must contain within itself the power of its own infinite continuation, and not the fatal necessity of its cessation. Why, then, should we strive to restore to the shades of the ancestors artificially the shadow of earthly life, when even the real fullness of this earthly life has no truth in it and cannot be acknowledged as a worthy being? Even if the assurance were preserved that one can really sustain the posthumous existence of the ancestors by sacrificial feeding, it would still have to be admitted that this is insufficient for a true service of the ancestors, for imparting to them the true good of life. In the same way, although the natural attachment to the ancestors impels us to preserve unchangingly that order of life which obtained in their time, yet obviously this too is insufficient for the true performance of our duty. What profit is it to our ancestors that we live and die as they lived and died? That order of life, that constitution of society which could not save them while they lived – how will it save them after death? And the point precisely is to save them, to bestow upon them that true life which they did not have, and which we do not have either, if only we repeat without change their untrue and therefore perished life.
Оценивая по существу этот китайский идеал, мы находим его истинным в его исходной точке, именно в признании прав прошедшего (или говоря конкретно – предков) над настоящим (над нами), – в признании нашей обязанности служить предкам, утверждать и укреплять в себе привязанность к ним. Но любовь к предкам подлежит тому же закону, как и всякая другая любовь. Закон любви требует от нас, чтобы мы делали добро любимому предмету. Какое же добро мы можем делать предкам, чем действительно можем послужить им? В состоянии духовного младенчества люди очень просто отвечают на этот вопрос: они кормят умерших предков, стараются доставить им возможность продолжать и за гробом прежнюю материальную жизнь. Но с развитием религиозного сознания такое простое отношение становится невозможным. Является сомнение в том, что материальное существование есть само по себе благо, является вопрос об истинной жизни. Что предки не обладали истинною жизнью, это ясно уже из того, что они умерли; ибо истинная жизнь должна быть вечною, должна в себе самой заключать силу своего бесконечного продолжения, а не роковую необходимость своего прекращения. Зачем же тогда мы будем стараться теням предков возвращать искусственно тень земной жизни, когда даже реальная полнота этой земной жизни не имеет в себе истины, не может быть признана за достойное бытие? Если бы даже сохранялась уверенность в том, что можно действительно поддерживать загробное существование предков посредством жертвенного кормления, то все-таки пришлось бы признать, что этого недостаточно для настоящего служения предкам, для сообщения им истинного блага жизни. Точно так же хотя естественная привязанность к предкам и побуждает нас сохранять неизменно тот порядок жизни, который был при них, но, очевидно, и этого недостаточно для настоящего исполнения нашей обязанности. Какая польза нашим предкам от того, что мы живем и умираем так, как они жили и умерли? Тот бытовой порядок, тот строй общества, который не мог спасти их, когда они жили, как спасет он их после смерти? А дело именно в том, чтобы спасти их, доставить им ту истинную жизнь, которой они не имели, которой не имеем и мы, если только повторяем без изменения их неистинную и потому погибшую жизнь.
Not being in the past nor in the present, true life stands before us as the future, as a task upon which we must work. For this future cannot come of itself, apart from us – in that case there would be no reason why it should not have arrived long ago – it must be won by the active efforts of humanity itself. If attachment to the past, the service of the ancestors, constitutes the truth of the Chinese world-view, then this truth attains its fulfilment only in the Christian, European idea of universal progress, as the path towards the achievement of true life. If we are really attached to the past, if we deeply love the ancestors, then we must strive not to preserve unchangingly those old forms of life under which perished what is dear to us, but on the contrary to change our life constantly for the better, to perfect it, until we attain that fullness of being which will combine all things in itself and will resurrect the past for an eternal and truly unchanging life.
Не находясь ни в прошедшем, ни в настоящем, истинная жизнь предстоит нам как будущее, как задача, над которою мы должны работать. Ибо это будущее не может придти само собою, помимо нас – в таком случае не было бы причины, почему оно уже давно не наступило, – оно должно быть добыто при деятельных усилиях самого человечества. Если привязанность к прошедшему, служение предкам, составляет истину китайского мировоззрения, то своего исполнения эта истина достигает только в христианской, европейской идее всемирного прогресса, как пути для достижения истинной жизни. Если мы действительно привязаны к прошедшему, если мы глубоко любим предков, то мы должны стараться не о том, чтобы сохранять неизменно те старые формы жизни, при которых погибло то, что нам дорого, а напротив, чтобы постоянно изменять к лучшему, совершенствовать нашу жизнь, пока не достигнем той полноты бытия, которая все совместит в себе и воскресит минувшее для вечной и истинно-неизменной жизни.
We Europeans must offer China not the negation but the fulfilment of its vital principle. Unceasing progress as the means of a real service of the ancestors, a continuous striving towards an ideal future as the true path for the resurrection of the past – that is the true, inward reconciliation of the two extreme cultures. But in order that we may turn to the paganism of the Far East with the good tidings of the fulfilment of its cherished dreams, as the first Christian preachers once turned to the Greco-Roman paganism, it is necessary that we ourselves should be faithful to that full truth which Christianity has revealed to us. Otherwise China will be for us not an acquisition but a menacing danger – the same kind of danger as the Muslim world was for medieval Europe.
Мы, Европейцы, должны предложить Китаю не отрицание, а исполнение его жизненного начала. Неустанный прогресс, как средство действительного служения предкам, непрерывное стремление к идеальному будущему, как настоящий путь для воскрешения минувшего – вот истинное, внутреннее примирение двух крайних культур. Но для того, чтобы мы могли обратиться к язычеству дальнего Востока с благою вестью об исполнении его заветных дум, как некогда первые христианские проповедники обращались к язычеству греко-римскому, нужно, чтобы мы сами были верны той полной истине, которую нам открыло христианство. В противном случае Китай будет для нас не приобретением, а грозною опасностью, – такою же, какою мусульманский мир был для средневековой Европы.
Section X
The idea of false progress and false Chineseness in Europe. – Conclusion.
Идея ложного прогресса и ложный китаизм в Европе. – Заключение.
The opposition of the two cultures – the Chinese and the European – reduces in essence to the opposition of two general ideas: of order, on the one hand, and of progress, on the other. From the point of view of order the most important thing is the solidity of social relations; the idea of progress demands their ideal perfection. A solid order is a state which is maintained by the force of the past; progressive perfecting is an activity determined by the ideal of the future. That China has attained a solid order – this is beyond doubt; how far European progress leads to social perfection – that is the question.
Противоположность двух культур – китайской и европейской – сводится в сущности к противоположению двух общих идей: порядка, с одной стороны, и прогресса, с другой. С точки зрения порядка важнее всего прочность социальных отношений, идея прогресса требует их идеального совершенства. Прочный порядок есть состояние, которое держится силой прошедшего, прогрессивное совершенствование есть деятельность, определяемая идеалом будущего. Что Китай достиг прочного порядка – это несомненно; насколько европейский прогресс ведет к социальному совершенству – вот вопрос.
True progress cannot have an exclusively critical, destructive character, cannot be merely the opposite of order; true progress is the progress of order.
Истинный прогресс не может иметь исключительно критического разрушительного характера, не может быть только противоположность порядка; истинный прогресс есть прогресс порядка.
Since the last century there has gained currency in Europe a representation of progress as founded upon an unconditionally negative relation to the past, to the traditional order. Such a representation is not only far from the truth, but in it the essential marks of the very idea of progressive development, or progress, are directly abolished. This idea presupposes an essential and conscious unity of that which develops or progresses, that is, first of all a real inward solidarity of the old and the new generations of progressing humanity. If the new truth has no deep roots in the past, if we must begin today's work with the simple destruction of what is given, then, of course, our new truth will soon be cast aside as old, and today's work will tomorrow be destroyed as good for nothing. In breaking the link with the past, in renouncing our true solidarity with the ancestors, we give our posterity the right to break the link with our work, to renounce solidarity with us. And in that case the supposed progress of humanity will not only lose its essential support in real life, but will also completely lose any definite ideal of the future. If the starting point of the historical process is falsehood and nullity, then its goal turns out to be unconditionally unknown, – perhaps also falsehood and nullity; and in that case by what ideal motive can our activity be determined? It is not I who refute the false idea of progress by reducing it to absurdity; no, this absurdity is directly affirmed by the representatives of that idea themselves, who loudly proclaim the relativity of truth, by virtue of which what today is acknowledged as truth will tomorrow be falsehood and will be replaced by a new supposed truth, which in its turn will prove to be falsehood, and so on to infinity. But why should such a succession of deceptions, of which each is in essence neither worse nor better than another – why should such a "bad infinity" be called development or progress?
С прошлого столетия получило значение в Европе представление о прогрессе, как основанном на безусловно отрицательном отношении к прошедшему, к традиционному порядку. Такое представление не только далеко от истины, но в нем прямо упразднены существенные признаки самой идеи поступательного развития или прогресса. Эта идея предполагает существенное и сознаваемое единство того, что развивается или прогрессирует, т.е. прежде всего действительную внутреннюю солидарность старых и новых поколений прогрессирующего человечества. Если новая истина не имеет глубоких корней в прошедшем, если мы должны начинать сегодняшнюю работу с простого разрушения того, что дано, то, конечно, наша новая истина будет скоро брошена как старая и наша сегодняшняя работа будет завтра разрушена как никуда негодная. Разрывая связь с прошедшим, отрекаясь от своей истинной солидарности с предками, мы даем право нашему потомству разорвать связь с нашим делом, отречься от солидарности с нами. А в таком случае мнимый прогресс человечества не только потеряет существенную опору в действительной жизни, но и совершенно утратит всякий определенный идеал будущего. Если точка отправления исторического процесса есть ложь и ничтожество, то цель его оказывается безусловно неизвестною, – быть может, также ложь и ничтожество, а в таком случае каким же идеальным мотивом может определяться наша деятельность. Это не я опровергаю ложную идею прогресса, доводя ее до абсурда; нет, этот абсурд прямо утверждается самими представителями этой идеи, громко провозглашающими относительность истины, в силу которой то, что сегодня признается за истину, завтра будет ложью и заменится новою мнимою истиной, которая в свою очередь окажется ложью, и т.д. до бесконечности. Но почему же такая смена обманов, из которых каждый в сущности не хуже и не лучше другого, – почему такая "дурная бесконечность" будет называться развитием или прогрессом?
The theoretical unsoundness of this false idea of progress is clear to philosophical thought. Its practical consequences, which came to light in the French Revolution and in the rectilinear radicalism bequeathed by it, alarmed a certain part of European society. But the reactionary tendency in Europe, instead of opposing to the false idea of a disorderly and senseless progress the idea of true Christian progress, which contains within itself also the positive principles of order – the idea of such an order of life as possesses both deep real roots in the historical soil and an ideal summit reaching to heaven – in a word, instead of turning to the fullness of Christian truth, the reactionary tendency, itself not noticing it, began to seek salvation for Europe in the principles of Chineseness, in the unconditional cult of the past, in exclusive cares for the maintenance of a traditional order undermined from every side, with its accidental forms that have lost all inward power. A conscious or unconscious Chinesing of Europe cannot succeed, but it can be pernicious. Its pernicious consequences are already beginning to appear. In the name of a purely Chinese assertion that one must love only one's own and prize only one's own, the ideal of universal Christianity is already being denied as an idle utopia. In the name of a purely Chinese practical materialism and cult of actual force, the Christian ideas of justice and universal love are directly rejected. Both extremes are worthy of each other, both in their theoretical untruth and in their practical danger. And both alike deprive us of inward strength in the impending collision of the two cultural worlds – of Europe and of China.
Теоретическая несостоятельность этой ложной идеи прогресса ясна для философской мысли. Практические ее последствия, обнаружившиеся во французской революции и в завещанном ею прямолинейном радикализме, напугали известную часть европейского общества. Но реакционное направление в Европе, вместо того, чтобы ложной идее беспорядочного и бессмысленного прогресса противопоставить идею истинного христианского прогресса, заключающего в себе и положительные принципы порядка, идею такого жизненного строя, который обладает и глубокими реальными корнями в исторической почве, и идеальною вершиной, достигающей неба, – одним словом, вместо того, чтоб обратиться к полноте христианской истины, реакционное направление, само того не замечая, стало искать спасения для Европы в принципах китаизма, в безусловном культе прошедшего, в исключительных заботах о поддержании подкопанного со всех сторон традиционного порядка с его случайными формами, утратившими всякую внутреннюю силу. Сознательная или бессознательная китаизация Европы не может быть успешна, но она может быть пагубна. Ее пагубные последствия уже начинают обнаруживаться. Во имя чисто-китайского утверждения, что нужно любить только свое, дорожить только своим, уже отрицается идеал вселенского христианства, как праздная утопия. Во имя чисто-китайского практического материализма и культа фактической силы прямо отвергаются христианские идеи справедливости и универсальной любви. Обе крайности стоят друг друга и по своей теоретической неистинности, и по своей практической опасности. И та, и другая одинаково отнимают у нас внутреннюю силу в предстоящем столкновении двух культурных миров – Европы и Китая.
If in the European world the principle of a false, self-destroying progress gains the upper hand, then to the harmoniously united and self-assured Chinese force we shall oppose only a chaos of subjective strivings and fragmented egoistic interests, without faith and without an ideal. Nor will it be better in the case where the Chinese ideal gains the upper hand among ourselves. In the first place, it cannot have complete success; Chinamen in spirit we shall not become in any case, and to the discords that already exist a new division will merely be added. And in the second place, even if this were possible, the result would be still worse. The Chinese ideal is for the Chinese a principle of strength; for Europeans it would be a principle of weakness and destruction. The adoption of this ideal would be for us a self-negation in the bad sense of that word, that is, a renunciation of our own good – a renunciation of Christianity. But such a renunciation would be equivalent to the complete loss of the very cause of our historical existence. For in Christianity there is not only the ideal of our future but also the spiritual roots of our past, – in it is the faith of our ancestors. In adopting for ourselves the pagan ideal, in renouncing universal Christianity, we shall prove first of all impious in regard to our own ancestors, that is, in betraying the full Christian truth we shall not retain even that share of truth by which Chinese paganism is strong. Our false conservatism will fall apart from internal contradiction just as false progressism will. And before both the one and the other the Chinese will prove not only stronger but also more in the right than we. They are faithful to themselves. If we, the European Christian world, are also faithful to ourselves, that is, faithful to universal Christianity, then China will not be terrible to us, and we shall conquer the Far East as well – not by force of arms, but by that force of spiritual attraction which is inherent in the profession of the full truth, and which acts upon human souls, to whatever tribe they may belong.
Если в европейском мире возобладает начало ложного саморазрушающегося прогресса, то стройно-объединенной и в себе уверенной китайской силе мы противопоставим только хаос субъективных стремлений и дробных эгоистических интересов без веры и без идеала. Не лучше будет и в том случае, если возобладает у нас самих китайский идеал. Во-первых, полного успеха он иметь не может, Китайцами по духу мы все равно не сделаемся и только к существующим уже раздорам прибавится новое раздвоение. А во-вторых, если бы даже это и было возможно, то вышло бы еще хуже. Китайский идеал для Китайцев есть принцип силы, для Европейцев он был бы началом слабости и разрушения. Усвоение этого идеала было бы для нас самоотрицанием в дурном смысле этого слова, т.е. отречением от своего хорошего, – отречением от христианства. Но такое отречение было бы равносильно полной утрате самой причины нашего исторического существования. Ведь в христианстве не только идеал нашего будущего, но и духовные корни нашего прошедшего, – в нем вера наших предков. Усвояя себе языческий идеал, отрекаясь от вселенского христианства, мы окажемся прежде всего нечестивыми относительно наших предков, т.е. изменяя полной христианской истине мы не удержим и той доли истины, которою сильно китайское язычество. Наш ложный консерватизм так же распадется от внутреннего противоречия, как и ложный прогрессизм. И пред тем и пред другим Китайцы окажутся не только сильнее, но и правее нас. Они верны себе. Если мы, европейский христианский мир, будем также верны себе, т.е. верны вселенскому христианству, то Китай не будет нам страшен, мы же завоюем и дальний Восток, не силой оружия, а тою силой духовного притяжения, которая присуща исповеданию полной истины, и которая действует на души человеческие, к какому бы племени они не принадлежали.