One of the most characteristic phenomena of contemporary intellectual life, and one of its most dangerous temptations , is the fashionable idea of the superman. This idea attracts us first of all by its truth. Is the unfortunate Nietzsche not right when he declares that all human dignity and value lie in being more than human, in being a transition to something else, something higher? Admittedly, this truth about a higher, superhuman principle within us, about our kinship with the absolute and our attraction toward it, was already old when the Apostle Paul had to remind the Athenians of it (Acts XVII). Now Nietzsche has announced it as a great new discovery. Thanks even for that. But here is the trouble: the Apostle Paul reminded the Athenians of humanity’s higher dignity and significance only in order to point at once to the actual realization of this higher principle in an actual righteous man who had risen from the dead. Speaking of the superman, he names Him, whereas the newest preacher of the superman has nothing actual to point to and no one to name.
Одно из самых характерных явлений современной умственной жизни и один из самых опасных её соблазнов есть модная мысль о сверхчеловеке. Эта мысль прежде всего привлекает своею истинностью. Разве не прав несчастный Ницше, когда утверждает, что все достоинство, вся ценность человека в том, что он больше чем человек, что он — переход к чему–то другому, высшему? Правда, эта истина о высшем, сверхчеловеческом начале в нас, о нашем сродстве с абсолютным и тяготении к нему, была уже не нова, когда апостолу Павлу пришлось напоминать ее афинянам (Деян. ап. XVII). Теперь Ницше возвестил её как великое новое открытие. Спасибо и на том. Но вот беда: апостол Павел напомнил афинянам о высшем достоинстве и значении человека только для того, чтобы сейчас же указать на действительное осуществление этого высшего в действительном праведнике, воскресшем из мертвых; говоря о сверхчеловеке, он называет Его, тогда как новейшему проповеднику сверхчеловека не на что указать в действительности и некого назвать.
A stranger to Christian faith and not yet mature enough for serious belief in a future living Antichrist, the Basel professor began to write about the superman in general, just as Tentetnikov, according to Chichikov, wrote “about generals in general.”
Чуждый веры христианской и еще не дозревший до серьезной веры в будущего живого антихриста, базельский профессор стал писать о сверхчеловеке вообще, подобно тому, как Тентетников, по уверению Чичикова, писал «о генералах вообще».
Each of us is a superman in possibility, potentially. But to become one in actuality clearly requires a firmer support than our own desire, feeling, or abstract thought. Nietzsche himself, imagining himself an actual superman, was only a super-philologist. For all his gifts, he was an exclusively desk-bound scholar who had not truly experienced any drama of life, as his biography shows. It was not the limits of earthly human nature that burdened him, a nature of which, apart from books, he had only very one-sided and elementary knowledge. He was confined by the limits of philology, or what he called Historie. His own history was simply a reenactment of Faust’s first monologue: a living but sick and feeble soul struggling with the burden of vast book-learning. Still a philologist, and all too much a philologist, Nietzsche also wanted to become a “philosopher of the future,” a prophet and founder of a new religion. Such a task inevitably led to catastrophe, because for a philologist to be the founder of a religion is as unnatural as for a titular councillor to be king of Spain. I mean not the difference in rank, but the difference in natural abilities. Good philology is unquestionably preferable to bad religion, but even the most brilliant philologist cannot found so much as the worst religious sect. Nietzsche’s effort to rise above Historie and become a super-philologist ended in a manifest triumph of philology. Finding no religious reality either within or above himself, the Basel professor invented a literary figure, called him “Zarathustra,” and proclaimed to the people of the end of the century: here is the true superman! Philology triumphs in the very name. The true superman bore a simple name, common in his country, borne by other well-known members of his people: Joshua son of Nun, Joshua son of Jehozadak, and Jesus son of Sirach. But the “superman” invented by the Basel professor cannot be Heinrich, Friedrich, or Otto. He must be Zarathustra, not even Zoroaster, but precisely Zarathustra, so that he positively reeks of linguistics. The bold and learned German never even considered the inevitable danger of some Russian translator mistaking his hero for a woman. In his sincere striving for super-philology, Nietzsche in fact succeeded only in passing beyond the limits of classical philology to fall into Oriental philology: out of the frying pan into the fire! Zarathustra is certainly not a bad name for a new superman. It has only one defect: instead of all the powers of heaven, earth, and the underworld, only psychologically disordered male and female decadents in Germany and Russia tremble and bend their knees before it.
Каждый из нас есть сверхчеловек в возможности, потенционально, но чтобы стать таким в действительности, требуется, конечно, более прочная опора, чем собственное желание, чувство, или отвлеченная мысль. Сам Ницше, думая быть действительным сверхчеловеком, был только сверхфилологом. При своей даровитости, исключительно кабинетный ученый, не испытавший по–настоящему никакой жизненной драмы (как видно из его биографии), Ницше тяготился не границами земной человеческой природы, — о которой он, помимо книг, имел лишь очень одностороннее и элементарное познание, — его теснили границы филологии или того, что он назвал Historie. Собственная его история была только воспроизведением первого монолога Фауста — борьбою живой, но больной и немощной души с бременем необъятной книжной учености. Оставаясь все–таки филологом, и слишком филологом, Ницше захотел сверх того стать «философом будущего», пророком и основателем новой религии. Такая задача неминуемо приводила к катастрофе, ибо для филолога быть основателем религии так же неестественно, как для титулярного советника быть королем испанским. Говорю не о расстоянии рангов, а о различии естественных способностей. Хорошая филология, без всякого сомнения, предпочтительнее плохой религии, но самому гениальному филологу невозможно основать хотя бы самую скверную религиозную секту. Стремление Ницше возвыситься над Historie и стать сверх–филологом окончилось явным торжеством филологии. Не найдя никакой религиозной действительности ни в себе, ни сверх себя, базельский профессор сочинил словесную фигуру, назвал её «Заратустрой» и возвестил людям конец века: вот настоящий сверхчеловек! Филология торжествует уже в самом названии. Истинный сверхчеловек носил простое имя, обычное в его стране, принадлежавшее другим известным людям его народа (Иисус Навин, Иисус сын Иоседеков, Иисус сын Сирахов). Но «сверхчеловек», сочиненный базельским профессором, не может быть Гейнрихом, или Фридрихом, иди Оттоном, он должен быть Заратустра, — не Зороастр даже, а именно Заратустра, — чтобы так и пахнуло лингвистикой, при чем смелый и многоученый немец и не подумал, что его герою грозит неминуемая опасность быть принятым за женщину иным русским переводчиком. В своем искреннем стремлении к сверхфилологии Ницше на деле успел только перейти границы филологии классической, чтобы впасть в филологию ориентальную — из огня да в полымя! Заратустра — имя не дурное, конечно, для нового сверхчеловека; один только у него недостаток, что вместо всех сил небесных, земных и преисподних перед этим именем трепещут и преклоняют колена только психопатические декаденты и декадентки в Германии и России.
Before beginning His public ministry, the true superman spent forty days in the wilderness. The exotic figure of a superman invented by the German professor naturally cannot be content with so short a period: Zarathustra spends ten years in a cave in solitude. We should be grateful to the classical school even for this moderation, since true Eastern supermen are accustomed to spending millions and billions of years in caves. Leaving his cave for the town, Zarathustra addresses the assembled people and announces his intention to teach them the superman: Ich lehre euch den Uebermenschen! If you thought the superman was some higher being, abandon that mistake. The superman is merely a subject of university instruction, a newly established chair in the faculty of philology. There are already chairs of Greek and Roman mythology, antiquities, literary history, and stylistics; now a new chair is opening, that of the superman. But what exactly is taught from this chair? Here is the trouble, the tragedy of Nietzsche’s position: he has absolutely nothing to teach about the superman, and his whole preaching amounts to literary exercises, beautiful in their form but devoid of any actual content. Nietzsche could not bear this final triumph of philology over the deeper but powerless aspirations of his spirit, and went mad. In this he proved the sincerity and nobility of his nature and probably saved his soul. I do not believe in purely physical causes of mental illness, and soon nobody will. Mental disorder in cases like this is an extreme means by which a human being’s inner self saves itself through the sacrifice of its outward, cerebral “I,” which has proved incapable of solving the moral task of our existence. Nietzsche’s example made no impression on his followers, who enthusiastically and without resistance surrendered to the temptation of replacing truth with literature and setting an invented superman above the actual one. The actual one said: “If you do not believe My words, believe the works that I do,” and He actually rose from the dead. The invented superman has nothing but words. Their resonance and harmony attract a half-educated crowd and make it forget their author’s instructive tragedy. The teacher certainly possessed greater spiritual depth than his disciples. He felt shame and horror at his falsification of truth when he saw its emptiness and sterility, while they continue to be captivated by the brilliant verbal surface beneath which lies a decomposing intellectual corpse. But perhaps this enthusiasm contains something still more important and significant. For all its emptiness and artificiality, the superman invented by the unfortunate Nietzsche and morally spewed out by Nietzsche himself may be a prototype of someone who will show deeds and signs, though false ones, besides brilliant words. Perhaps the literary exercises of the Basel philologist were merely powerless expressions of a real presentiment? In that case, the catastrophe that overtook him would have a still more tragic and instructive underlying meaning.
Истинный сверхчеловек перед началом своего общественного служения провел сорок дней в пустыне. Экзотическая фигура сверхчеловека, сочиненная немецким профессором, не может, конечно, довольствоваться таким кратким сроком: Заратустра проводит десять лет в пещере, предаваясь уединению. Нужно быть еще признательным классической школе за такую умеренность, а то настоящим восточным сверхчеловекам свойственно проводить в пещерах миллионы и миллиарды лет. Выйдя из своей пещеры в город, Заратустра обращается к собравшемуся народу и возвещает ему о своем намерении преподавать сверхчеловека (Ich lehre euch den Uebermenschen!). Если вы думали, что сверхчеловек есть некое высшее существо, то откажитесь от такого заблуждения. Сверхчеловек есть лишь предмет университетского преподавания, вновь учреждаемая кафедра на филологическом факультете. Существуют здесь кафедры греческой и римской мифологии, древностей, истории литературы, стилистики — теперь открывается новая кафедра — сверхчеловека. Но что же собственно преподается на этой кафедре? Вот в том–то и беда, в том–то и трагизм положения для Ницше, что преподавать ему о сверхчеловеке решительно нечего, и что вся его проповедь сводится к одним словесным упражнениям, прекрасным по литературной форме, но лишенным всякого действительного содержания. Такого окончательного торжества филологии над более глубокими, но бессильными стремлениями его духа Ницше не перенес и сошел с ума. Этим он доказал искренность и благородство своей натуры и, наверное, спас свою душу. В чисто физические причины душевных болезней я не верю, скоро и никто в них не будет верить. Психическое расстройство в случаях, подобных этому, есть крайний способ самоспасания человеческого внутреннего существа чрез жертву его видимого мозгового я, оказавшегося несостоятельным в решении нравственной задачи нашего существования. Пример Ницше не произвел никакого впечатления на его последователей, которые с увлечением и без всякого сопротивления отдались соблазну: заменить истину словесностью и сочиненного сверхчеловека поставить над действительным. Тот действительный говорил: «если вы не верите Моим словам, то верьте делам, которые Я творю» — и Он на деле воскрес из мертвых. У сочиненного сверхчеловека ничего нет кроме слов, и эти слова своею звучностью и стройностью привлекают полуобразованную толпу и заставляют её забывать поучительную трагедию их автора. В учителе, конечно, оказалось больше духовной глубины, чем в учениках его. Он устыдился и ужаснулся своего порога истины, когда увидал его пустоту и бесплодность, а они продолжают пленяться блестящею словесною поверхностью, под которою лежит разлагающийся умственный труп. Но в этом увлечении, может быть, есть еще нечто более важное и знаменательное. Сочиненный несчастным Ницше и им самим нравственно изблеванный сверхчеловек, при всей своей бессодержательности и искусственности, представляет, может быть, прообраз того, кто, кроме блестящих слов, явит и дела, и знамения, хотя и ложные? Быть может, словесные упражнение базельского филолога были только бессильными выражениями действительного предчувствия? Тогда постигшая его катастрофа имела бы еще более трагическую и еще более поучительную подкладку.
We shall live and see!
Поживем — увидим!
30 March 1897.
30 марта 1897 г.
Source note
See the preceding letter.
Примечание источника
См. предыдущее письмо.