The first decisive victory of life over death. Their unceasing war, the war between living spirit and dead matter, makes up, in essence, the whole history of the universe. Although the spirit of life had won many victories before Christ's Resurrection, all of them were incomplete and inconclusive: only partial victories. After each of them, the enemy managed to establish and strengthen its actual dominion under new forms of apparently triumphant life. What a great victory life seemed to have won when, amid inert inorganic matter, myriads of living beings began to teem and stir, the first beginnings of the plant and animal kingdoms. Living power takes possession of dead elements, makes them the material of its forms, and turns mechanical processes into obedient means serving organic ends. And what an immense and ever-growing wealth of forms, what ingenuity and boldness in purposeful structures, from the tiniest zoophytes to the giants of tropical flora and fauna! But death merely laughs at all this splendor. She is a realist; beautiful images and symbols do not enchant her, and intimations and prophecies do not stop her. She knows that nature's beauty is only a bright, variegated covering over a corpse that is continually decomposing. But is nature not immortal? The same perpetual deception! She appears immortal to an outside gaze, from a distance, to an observer who takes a new, momentary life for a continuation of the former one. People speak of nature dying and eternally being reborn. What a misuse of words! If what is born today is not the same thing that died yesterday, but something else, where is the rebirth? No multitude of fleeting, mortal lives, however countless, can ever make up one immortal life.
Первая решительная победа жизни над смертью. Непрерывная война между ними, — между живым духом и мертвым веществом — образует, в сущности, всю историю мироздания. Хотя и много насчитывалось побед у духа жизни до Воскресения Христова, но все эти победы были неполные и не решительные, — только половинные, и после каждой из них врагу удавалось под новыми формами торжествующей, по–видимому, жизни утвердить и упрочить свое действительное владычество. Какая великая, по–видимому, была победа жизни, когда среди косного неорганического вещества закишели и закопошились мириады живых существ, первичные зачатки растительного и животного царства. Живая сила овладевает мертвыми элементами, делает их материалом для своих форм, превращает механические процессы в послушные средства для органических целей. И при том какое огромное и всё возрастающее богатство форм, какая замысловатость и смелость целесообразных построений от мельчайших зоофитов до великанов тропической флоры и фауны. Но смерть только смеется над всем этим великолепием: она реалистка; прекрасные образы и символы её не пленяют, предчувствия и пророчества не останавливают. Она знает, что красота природы — только пестрый, яркий покров на непрерывно разлагающемся трупе. Но разве природа не бессмертна? Всегдашний обман! Она кажется бессмертною для внешнего взгляда, со стороны, — для наблюдателя, принимающего новую мгновенную жизнь за продолжение прежней. Говорят об умирающей и вечно возрождающейся природе. Какое злоупотребление словом! Если то, что сегодня рождается — не то же самое, что умерло вчера, а другое, то в чем же здесь возрождение? Из бесчисленного множества мимолетных смертных жизней ни в каком случае не выйдет одна бессмертная.
The life of nature is a bargain between death and immortality. Death takes all living beings, all individual existences, for herself and yields to immortality only the general forms of life. This individual plant or animal is doomed inevitably to perish after a few moments, but this form of plant or animal life, this species or genus of organisms, remains. Death turns God's commandment to all living creatures, “Be fruitful and multiply and fill the earth,” to her own advantage. Be fruitful and multiply, not to expand, strengthen, and perpetuate your own life, but to disappear as quickly as possible, so that others can take your place and replace you. Fill the earth with your mortal remains; be only a bridge for the next generation, which will in turn become merely a bridge for its successors, and so on. Instead of life and immortality, this endless succession of bridges. It is true that they are not built in vain; it is true that along this dead road the creative spirit advances toward its appointed goal. But why must it necessarily walk over forgotten graves? And if its goal is good, why this evil means: the constantly renewed deception of mortal life?
Жизнь природы есть сделка между смертью и бессмертием. Смерть берет себе всех живущих, все индивидуальности и уступает бессмертию только общие формы жизни: это единичное растение или животное обречено неизбежно погибнуть после нескольких мгновений; но эта форма растительности или животности, этот вид или род организмов остается. Божью заповедь ко всем живым существам: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю, смерть обращает в свою пользу. Плодитесь и размножайтесь не для того, чтобы расширить, упрочить и увековечить свою жизнь, а для того, чтобы поскорее исчезнуть, чтобы было кому сменить и заменить вас, наполняйте землю своими смертными останками, будьте только мостом для следующего поколения, которое, в свою очередь, станет лишь мостом для своих преемников и т. д. Вместо жизни и бессмертия — этот нескончаемый ряд мостов. Правда, они строятся недаром, правда, по этому мертвому пути идет творческий дух к предуставленной ему цели. Но почему он должен непременно идти по забытым гробам, и если его цель добрая, то зачем это дурное средство: постоянно возобновляющий обман смертной жизни?
No! This apparent life is only a symbol and a beginning of true life. The organization of visible nature is not the living spirit's decisive victory over death, but only its preparation for real action. The beginning of that action depends on the appearance of a rational being above the animal kingdom. Through the human capacity for clear, generalizing thought, life ceases to be merely the purposeful working of the powers of the species and becomes, in addition, the purposeful activity of individual powers:
Нет! Эта кажущаяся жизнь есть только символ и зачаток истинной жизни; организация видимой природы не есть решительная победа живого духа над смертью, а только его приготовление для настоящих действий. Начало этих действий обусловлено появлением разумного существа над царством животным. Благодаря способности отчетливого, обобщающего мышления в человеке, жизнь перестает быть только целесообразным процессом родовых сил и становится, сверх того, целесообразною деятельностью сил индивидуальных:
All that wavers in the flowing world of appearances,
Make firm through mighty thought.
Все, что колеблется в явлении текучем,
Вы закрепляйте помыслом могучим.
The war between life and death enters a new phase when it is waged by beings who not only live and die but also think about life and death. These thoughts are not yet victory, but they are the indispensable weapon of victory. The heroes of human thought, the great sages of East and West, prepared the victory. But they did not conquer death: they died and did not rise again. It is enough to name the two greatest. The Buddha's teaching was, in effect, a renunciation of the struggle. He preached indifference to life and death, and his passing was in no way remarkable. Socrates did not renounce the struggle; he fought it valiantly, and his death was an honorable retreat into a realm inaccessible to the enemy. Yet the trophies of victory still remained with that enemy.
Война между жизнью и смертью вступает в новый фазис с тех пор, как ведется существами не только живущими и умирающими, но, сверх того, мыслящими о жизни и смерти. В этих мыслях еще нет победы, но в них — необходимое оружие победы. Герои человеческой мысли, великие мудрецы Востока и Запада подготовляли победу. Но они не были победителями смерти: они умерли и не воскресли. Достаточно назвать только двух величайших. Учение Будды было собственно отказом от борьбы, он проповедывал равнодушие к жизни и смерти, и кончина его не была ничем замечательна. Сократ не отказывался от борьбы, он вел ее доблестно, и его смерть была почетным отступлением в область недоступную для врага, но трофеи победы остались все–таки у этого врага.
If physical power is inevitably defeated by death, intellectual power is insufficient to defeat death. Only boundless moral power gives life absolute fullness, excludes every division, and therefore prevents the final disintegration of a living human being into two separate parts: a bodiless spirit and decomposing matter. The crucified Son of Man and Son of God, who felt himself abandoned by both humanity and God and yet prayed for his enemies, plainly knew no bounds to his spiritual power. No part of his being could remain death's prey.
Если сила физическая неизбежно побеждается смертью, то сила умственная недостаточна, чтобы победить смерть: только беспредельность нравственной силы дает жизни абсолютную полноту, исключает всякое раздвоение и, следовательно, не допускает окончательного распадения живого человека на две отдельные части: бесплотный дух и разлагающееся вещество. Распятый Сын Человеческий и Сын Божий, почувствовавший Себя оставленным и людьми, и Богом и при этом молившийся за врагов Своих, очевидно, не имел пределов для Своей духовной силы, и никакая часть Его существа не могла остаться добычею смерти.
We die because our spiritual power, inwardly bound by sins and passions, proves insufficient to take hold of, draw within itself, and transform into itself our entire outward, bodily being. The body falls away, and our natural immortality, until that final resurrection which we can receive only through Christ, is merely partial: only the inward side, the bodiless spirit, is immortal. Christ rose in his entirety.
Мы умираем потому, что наша духовная сила, внутри связанная грехами и страстями, оказывается недостаточною, чтобы захватить, вобрать внутрь и претворить в себя все наше внешнее, телесное существо; оно отпадает, и наше естественное бессмертие (до того последнего воскресения, которое мы можем получить только чрез Христа) есть только половинное, бессмертна только внутренняя сторона, только бесплотный дух. Христос воскрес всецело.
“While they were speaking of these things, Jesus himself stood among them and said to them, ‘Peace be with you!’ In their alarm and fear, they thought they were seeing a spirit. But he said to them, ‘Why are you troubled, and why do such thoughts arise in your hearts? Look at my hands and my feet: it is I myself. Touch me and look, for a spirit has no flesh and bones, as you see that I have.’ Having said this, he showed them his hands and feet. And while they still disbelieved for joy and marveled, he said to them, ‘Have you anything here to eat?’ They gave him a piece of broiled fish and some honeycomb. He took it and ate before them.” (Gospel of Luke 24:36–43.)
«Когда же они это говорили, сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам! — Они же, в испуге и страхе, думали, что видят духа. Он же сказал им: чего смущаетесь, и зачем такие помышления входят в сердца ваши? Видите руки Мои и ноги Мои, — что это сам Я. Осяжите меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как Меня видите имеющего. — И сказав это, показал им руки и ноги. А как они от радости еще не верили и дивились, говорит им: есть ли у вас здесь что–нибудь съестное? — Они же дали Ему часть печеной рыбы и сотового мёда. И взявши, ел перед ними». (Ев. Луки, XXIV, 36–43).
Spiritual power, inwardly free in Christ from every limitation and morally boundless, is naturally freed in his resurrection from every external limitation as well, and above all from the one-sidedness of an exclusively spiritual existence opposed to physical existence. The risen Christ is more than a spirit: a spirit has no flesh and bones, a spirit does not eat food. As spirit forever incarnate, Christ unites the entire fullness of his inward life of the soul with all the positive possibilities of physical existence, without its external limitations. Everything living in him is preserved; everything mortal has been defeated absolutely and finally.
Духовная сила, внутренне свободная в Христе от всяких ограничений, нравственно беспредельная, естественно освобождается в Его воскресении и от всяких внешних ограничений и, прежде всего, от односторонности бытия исключительно духовного в противоположность бытию физическому, — воскресший Христос есть больше чем дух, — дух не имеет плоти и костей, дух не вкушает пищи, — как дух, навеки воплощенный, Христос со всею полнотою внутреннего психического существа соединяет и все положительные возможности бытия физического без его внешних ограничений. Все живое в Нем сохраняется, все смертное побеждено безусловно и окончательно.
As the decisive victory of life over death, of the positive over the negative, Christ's Resurrection is thereby the triumph of reason in the world. It is a miracle only in the sense that the first new manifestation of anything, being unfamiliar and unprecedented, astonishes us or makes us wonder. If, forgetting the results of the universal process as a whole, we attend only to its various new stages, each of them will appear to be a miracle. Just as the appearance of the first living organism amid inorganic nature was a miracle, and then the appearance of the first rational being above the kingdom of speechless creatures, so the appearance of the first wholly spiritual human being, and therefore one not subject to death, the firstborn from the dead, was a miracle. If the preliminary victories of life over death were miracles, then the final victory must also be acknowledged as a miracle. Yet what appears as a miracle is understood by us as a perfectly natural, necessary, and rational event. The truth of Christ's Resurrection is a whole and complete truth: not only a truth of faith but also a truth of reason. If Christ had not risen, if Caiaphas had proved right and Herod and Pilate wise, the world would have proved meaningless, a kingdom of evil, deception, and death. The issue was not the ending of someone's life, but whether true life, the life of a perfectly righteous person, would come to an end. If such a life could not overcome the enemy, what hope remained for the future? If Christ had not risen, who could have risen?
Будучи решительною победою жизни над смертью, положительного над отрицательным, Воскресение Христово есть тем самым торжество разума в мире. Оно есть чудо лишь в том смысле, в каком первое новое проявление чего–нибудь, как необычное, невиданное, удивляет или заставляет чудиться. Если мы, забыв о результатах всемирного процесса в его целом, будем только следить за различными новыми его стадиями, то каждая из них представится чудом. Как появление первого живого организма среди неорганической природы, как, затем, появление первого разумного существа над царством бессловесных было чудом, так и появление первого всецело духовного и потому не подлежащего смерти человека — первенца от мертвых — было чудом. Если чудесами были предварительные победы жизни над смертью, то чудом должно признать и победу окончательную. Но то, что представляется как чудо, понимается нами как совершенно естественное, необходимое и разумное событие. Истина Христова Воскресения есть истина всецелая, полная — не только истина веры, но также и истина разума. Если бы Христос не воскрес, если бы Каиафа оказался правым, а Ирод и Пилат — мудрыми, мир оказался бы бессмыслицею, царством зла, обмана и смерти. Дело шло не о прекращении чьей–то жизни, а о том, прекратится ли истинная жизнь, жизнь совершенного праведника. Если такая жизнь не могла одолеть врага, то какая же оставалась надежда в будущем? Если бы Христос не воскрес, то кто же мог бы воскреснуть?
13 April 1897. Easter Sunday.
13 апреля 1897 г. Светлое Воскресение.
Village of Pustynka.
С. Пустынька.
On Honest Unbelief
It would be very sad if the truths of faith were immediately self-evident to everyone. They would then, strictly speaking, no longer be truths of faith. God, the salvation of the soul, and the universal resurrection are perfectly certain, but their certainty is not the kind of self-evidence that compels every mind, belonging to mathematical propositions on the one hand and directly observed facts on the other. Only what has little importance for life is self-evident. Mathematical truths have universal validity, but they are morally indifferent. Always and everywhere, twice five makes ten, but that leaves everyone neither warmer nor colder. Directly observed facts, on the other hand, may be more interesting, but they have no universal reach at all: they are limited and fleeting. I see that it is now a clear, sunny day in Moscow. This fact is self-evident and not without some interest, but there is no way to hold it fast and turn it into a truth that remains unchanged everywhere and always. The fact is certain only here and now. In the same way, every other kind of self-evidence, taken by itself, is either formal, like mathematics, or contingent, like today's bright day in Moscow. But everything in which universality and inner necessity are united with vital importance, all such objects lack direct self-evidence and tangibility for the mind and the outward senses. To reject them on that ground, that is, to recognize as true or certain only what has the self-evidence of a mathematical axiom or an observed sensory fact, would indicate a dullness of mind that is scarcely conceivable or, at any rate, extremely rare. Usually the truths of faith are rejected in advance, not through coarseness of mind but through deceitfulness of will. There is no attraction of the heart toward such things as God, the salvation of the soul, and the resurrection of the flesh; no wish that these truths should really exist. Life is easier and simpler without them, and it is better not to think about them. Then the mind has little difficulty finding a pretext for not thinking about them, or at least for not taking them seriously: these are all things that can be proved neither by reason nor by experience, and therefore they are all uncertain and fanciful.
Было бы очень печально, если бы истины веры были сразу очевидны для всякого. Тогда они, собственно, и не были бы истинами веры. Бог, спасение души, всеобщее воскресение совершенно достоверны, но их достоверность не есть принудительная для всякого ума очевидность, принадлежащая положениям математическим, с одной стороны, и прямо наблюдаемым фактам — с другой. Очевидным бывает только маловажное для жизни. Математические истины имеют всеобщее значение, но они нравственно безразличны. Всегда и везде дважды пять составляет десять, но от этого никому ни тепло и не холодно. С другой стороны, факты, прямо наблюдаемые, могут быть более интересны, но зато они совершенно лишены всеобщего движения, они ограничены и мимолетны. Я вижу, что сейчас в Москве ясный солнечный день. Это факт очевидный и не лишенный некоторого интереса, но его никак нельзя удержать и превратить в истину, неизменную везде и всегда, — факт достоверен только здесь и сейчас. Подобным образом и всякая другая очевидность сама по себе или формальна, как математика, или случайна, как сегодняшний светлый день в Москве. А все то, в чем всеобщность и внутренняя необходимость соединяются с жизненною важностью, — все такие предметы лишены прямой очевидности и осязательности для ума и для внешнего чувства. Отвергать их на этом основании, т. е. признавать истинным или достоверным только то, что имеет очевидность математической аксиомы или наблюдаемого чувственного факта — было бы признаком тупоумия едва ли вероятного, или, во всяком случае, крайне редкого. Обыкновенно истины веры отвергаются заранее не по грубости ума, а по лукавству воли. Нет сердечного влечение к таким предметам, как Бог, спасение души, воскресение плоти, нет желания, чтобы эти истины действительно существовали, без них жизнь легче и проще, лучше о них не думать, — а тут уже уму не трудно найти предлог, чтобы не думать об них, или, по крайней мере, не считаться с ними серьезно: ведь все это вещи, которых нельзя доказать ни разумом, ни опытом, значит, все это недостоверно, фантастично.
Such unbelief is, in essence, unsure of itself and therefore more or less embittered against the objects whose existence it denies. That very bitterness gives it away, since one cannot really be angry with something that does not exist at all. Such unbelief is dishonest; at best it rests on a fainthearted refusal of the intellectual labor and the effort of will required to grasp and assimilate truths that lie beyond mathematical and factual self-evidence. But there is another kind of unbelief, entirely honest, founded not on any moral deficiency but only on a particular feature of psychological temperament. The Gospel has immortalized a typical representative of this unbelief in the person of St. Thomas. “Thomas, one of the twelve, called the Twin, was not with them when Jesus came. The other disciples told him, ‘We have seen the Lord.’ But he said to them, ‘Unless I see the nail wounds in his hands and put my finger into the nail wounds and put my hand into his side, I will not believe.’ Eight days later his disciples were again inside, and Thomas was with them. Jesus came, though the doors were shut, stood among them, and said, ‘Peace be with you!’ Then he said to Thomas, ‘Bring your finger here and look at my hands; bring your hand and put it into my side. Do not be unbelieving, but believing.’ Thomas answered and said to him, ‘My Lord and my God!’ Jesus said to him, ‘Because you have seen me, Thomas, you have believed; blessed are those who have not seen and have believed.’” (Gospel of John 20:24–29.)
Такое неверие, в сущности, неуверенное в самом себе и потому более или менее озлобленное против тех предметов, существование которых оно отрицает, — этим озлоблением и выдает себя, потому что нельзя же в самом деле сердиться на то, чего и нет совсем, — такое неверие недобросовестно; в лучшем случае оно основано на малодушном отказе от той работы ума и от того подвига воли, которые необходимы, чтобы постигнуть и усвоить истины, лежащие за пределами математической и фактической очевидности. Но есть другого рода неверие, совершенно добросовестное, основанное не на каком–нибудь недостатке нравственном, а только на известной особенности психологического темперамента. Типичный представитель такого неверия увековечен Евангелием в лице св. Фомы. «Фома же, один из двенадцати, называемый Близнец, не был с ними, когда приходил Иисус; говорили же ему другие ученики: мы видели Господа. А он говорит им: если не увижу на руках Его язвы гвоздные и не вложу перста в язвы гвоздные и не вложу руки моей в ребро Его, не поверю. И через восемь дней опять были внутри ученики Его, и Фома с ними. Пришел Иисус при дверях затворенных и стал посредине и сказал: мир вам! Затем говорить Фоме: дай перст свой сюда и смотри руки Мои, и дай руку свою и вложи в ребро Мое, и не будь неверующим, но верующим. И отвечал Фома и сказал Ему: Господь мой и Бог мой. — Говорит ему Иисус: потому что видел Меня, Фома, уверовал; блаженни невидевшие и веровавшие» (Ев. Иоанн., XX:24–29).
If Thomas's unbelief had sprung from crude materialism, reducing all truth to sensory self-evidence, then, once he had been tangibly convinced of the fact of the resurrection, he would have devised some materialistic explanation for it instead of exclaiming, “My Lord and my God!” From the standpoint of sensory self-evidence, the nail wounds and pierced side in no way proved Christ's divinity. It is still clearer that Thomas's unbelief did not arise from moral failure or hostility to truth. Love of truth drew him to Christ and gave rise in him to boundless devotion to his Teacher. When, before the final journey to Jerusalem, Christ rejected the warning of the mortal danger threatening him, Thomas exclaimed, “Let us go too, and die with him!” (Gospel of John 11:16.)
Если бы неверие Фомы происходило от грубого материализма, сводящего всю истину к чувственной очевидности, то, убедившись осязательно в факте воскресения, он придумал бы для него какое–нибудь материалистическое объяснение, а не воскликнул бы: Господь мой и Бог мой! С точки зрения чувственной очевидности язвы гвоздные и прободенное ребро никак не доказывали Божества Христова. Еще яснее, что неверие Фомы не вытекало из нравственной несостоятельности, или из вражды к истине. Любовь к истине привлекла его к Христу и породила в нём безграничную преданность Учителю. Когда перед последним путешествием в Иерусалим Христос отверг указание на грозящую смертельную опасность, Фома воскликнул: «Пойдем и мы умрем вместе с Ним!» (Ев. Иоанн., XI:16).
The Gospel records this for a reason. This fervent expression of heartfelt devotion points to the psychological cause of the Apostle Thomas's unbelief. An impetuous nature that runs ahead of events, once it accepts the truth, demands its immediate realization. It is not satisfied with assurance in principle and does not rely on another person's testimony. It needs to ascertain the truth in practice, here and now, to experience its real power and test the truth by fact. Until then it refuses to believe: unless I see, I will not believe. But once it has seen, it believes without reserve even in what it has not seen and what cannot be seen. The sensory fact was not the foundation of his faith, but only its point of support.
Недаром это отмечено в Евангелии. В этом пылком выражении сердечной преданности есть указание на психологическую причину неверия ап. Фомы. Стремительный, предваряющий события характер, приняв истину, требует немедленного её осуществления, он не удовлетворяется принципиальною уверенностью, не полагается и на чужое свидетельство, ему нужно теперь, здесь удостовериться в ней на деле, испытать её реальную силу, проверить истину фактом. До тех пор он отказывается верить: если не увижу, не поверю. Но раз увидев, он уже беззаветно верит и в то, чего не видел и чего нельзя видеть: чувственный факт был не основанием, а лишь точкою опоры для его веры.
Temporary, honest unbelief, for the sake of final and complete assurance of the truth, deserves no moral condemnation. Christ did not condemn Thomas, but convinced him by the means he demanded. People who do not need that means, who believe without testing, may be no better than Thomas: they are merely happier than he is. Blessed are those who have not seen and have believed. Yet the blessedness of calm, unshakable faith obliges those who possess it to treat their less fortunate brethren with forbearance. In times when unbelief predominates, it is important to distinguish what kind of unbelief we are dealing with. Is it crudely material, beastlike unbelief, incapable of rising even to the very idea of truth? There is no use discussing that kind: non raggionar di lor, ma guarda e passa, “Do not discuss them, but look and pass on.” Or is it deceitful unbelief, consciously misusing various half-truths out of a hostile fear of the whole truth? We must keep watch over that serpent, exposing all its cunning twists without anger or fear. Or, finally, are we dealing with purely human, honest unbelief, thirsting only for full and final assurance of perfect truth? This unbelief of the Apostle Thomas's kind has every right to our moral recognition. If we cannot, like Christ, give these people the assurance of truth they demand, we must under no circumstances condemn or reject them. Without any doubt, these supposed unbelievers will enter the kingdom of God before a great multitude of supposed believers.
Временное, добросовестное неверие, ради окончательного и полного удостоверения в истине, не заслуживает нравственного осуждения. Христос и не осудил Фому, а убедил его тем способом, которого он требовал. Люди, не нуждающиеся в этом способе, верующие без проверки, могут быть не лучше Фомы, — они только счастливее его: блаженны не видевшие и веровавшие. Но блаженство спокойной и непоколебимой веры обязывать своих обладателей снисходительно относиться к своим менее счастливым собратьям. Во времена преобладающего неверия важно различать, с каким неверием имеешь дело. Есть ли это неверие грубо материальное, скотоподобное, не способное возвыситься до самого понятия об истине, — о таком бесполезно рассуждать: non raggionar di lor, ma guarda e passa; или это есть неверие лукавое, сознательно злоупотребляющее разными полуистинами из враждебного страха перед полною истиною, — за этою змеей необходимо следить, без гнева и боязни раскрывая все её ухищренные извороты; или, наконец, мы имеем дело с чисто человеческим, добросовестным неверием, жаждущим только полного и окончательного удостоверения в совершенной истине. Это неверие типа апостола Фомы имеет все права на нравственное наше признание, и если мы не можем, подобно Христу, дать этим людям требуемое ими удостоверение истины, то ни в каком случае не должны мы осуждать и отвергать их: без всякого сомнения, эти мнимо–неверующие предварят в царствии Божием великое множество мнимо–верующих.
20 April 1897. Sunday of Thomas.
20 апреля. 1897 г. Неделя о Фоме.