It holds no minor place among the many “questions” with which we are preparing to enter the twentieth century. Just as love, in the opinion of one theology student, is divided into sincere and insincere, so all questions in general are divided into serious and idle. We must recognize as serious those behind which lies some actual fact, some change that has taken place in people's lives or consciousness, a change of more or less general and therefore social significance. The woman question must be recognized as serious, because such a change lies behind it. Many women and young women have ceased to be satisfied with family life and have lost the ability to sit quietly at home attending to household affairs. The restlessness of spirit that has taken hold of them often expresses itself in pitiful and comical ways, but it exists and is growing, and no amount of argument or ridicule will dispose of it. Indeed, what can we say in reply to a human being who tells us, “Such a life does not satisfy me; it is not enough for me. I do not want to be merely a means for giving birth to and raising other beings. I also want to live for myself, with a purpose of my own”? What that purpose might consist in, what these women actually want, is entirely unclear to the women themselves. It is clear only that they no longer want what they had before and have parted with it forever.
Он занимает не последнее место в том множестве «вопросов», с которым мы готовимся перейти в XX век. Как любовь, по мнению одного студента богословия, разделяется на искреннюю и неискреннюю, так все вопросы вообще разделяются на серьезные и праздные. Серьезными должно признать те, за которыми стоит какой–нибудь действительный факт, какая–нибудь происшедшая перемена в жизни или сознании людей, — перемена более или менее общего и, следовательно, общественного значения. Женский вопрос должно признать серьезным, потому что за ним скрывается такая перемена. Множество женщин и девиц перестали удовлетворяться семейною жизнью и утратили способность сидеть спокойно дома, занимаясь домашними делами. Овладевшее ими душевное беспокойство выражается нередко жалким и комичным образом, но оно существует и растет, и никакими рассуждениями и насмешками от него не отделаешься. Да и что можно возразить человеческому существу, которое говорит нам: такая жизнь меня не удовлетворяет, мне этого мало, я не хочу быть только средством для рождения и воспитания других существ, я хочу также жить для себя, имея свою собственную цель. — В чем может состоять эта цель, чего собственно хотят эти женщины, — совершенно неясно для них самих: ясно только, что они прежнего не хотят и расстались с ним навсегда.
Woman's role in history corresponds entirely to her physiological role. She cannot conceive new life by herself, but life conceived by another or through another she carries and brings into God's daylight; without her participation nothing would happen in the world. This is as true of spiritual life and the ideas that govern it as it is of physical life. To fulfill her role successfully in the common history of humanity, woman possesses two opposite characteristic qualities, combining conservatism with changeability. The observation of folk wisdom, “A woman is a sack: whatever you put in, she carries,” necessarily finds its complement in universal experience: “Women hunger for novelty; settled peace frightens them.”
Роль женщины в истории совершенно соответствует её физиологической роли. Зачинать сама новую жизнь она не может, но зачатую другим или от другого она вынашивает и выводит на свет Божий, и без этого её участия ничего бы на свете не произошло. Относительно духовной жизни и управляющих ею идей это так же верно, как и относительно жизни физической. Для успешного исполнения своей роли в общей истории человечества женщина обладает двумя противоположными характерными свойствами, совмещая консерватизм с изменчивостью. Замечание народной мудрости: «баба мешок, что положишь, то и несет» — необходимо дополняется вселенским опытом: «жены алчут новизны, постоянный мир им страшен».
In periods when the vital ideas once carried, born, and nurtured by women still hold sway over humanity and give meaning to its existence, when humanity still needs them, women, satisfied with their historical work, display social conservatism above all. They satisfy their “thirst for novelty” only in private ways, indulging in new fashions and personal infatuations of amorous passion. But in periods when the old forms of life's principles are used up and exhausted, and a transition to new conceptions of ideas is required, women experience dissatisfaction with the traditional confines of life and a desire to leave them behind and meet what is new and coming, if not earlier than men, then more strongly and decisively. Before they find what is true, they eagerly seize upon everything that presents itself. Thus Mary Magdalene, before finding Christ, passed through the power of seven demons. Could we not arrive at that same number for the false ideas that have possessed the modern woman, some simultaneously and some by turns? Indeed, there are seven: the demon of “free love,” the demon of political agitation, the demon of deified natural science, the demon of outward “simplification,” the demon of compulsory celibacy, the demon of “economic materialism,” and the demon of aesthetic decadence.
В эпохи, когда жизненные идеи, некогда выношенные, рожденные и воспитанные женщинами, еще владеют человечеством и дают смысл его существованию, еще нужны для него, — женщины, довольные своим историческим делом, проявляют прежде всего общественный консерватизм, а свою «жажду новизны» удовлетворяют лишь частным образом, предаваясь новым модам и личным увлечениям любовной страсти. А в те эпохи, когда старые формы жизненных начал исчерпаны и истощены, и требуется переход к новым идейным зачатиям, женщины если не раньше, то сильнее и решительнее мужчин испытывают недовольство традиционными рамками жизни и стремление выйти из них навстречу новому, грядущему. Прежде, чем они попадут на истинное, они с жаром хватаются за все, что им представляется. Так, Мария Магдалина прежде, чем найти Христа, прошла через власть семи бесов. Не наберется ли это число и для тех ложных идей, которые частью одновременно, частью попеременно овладевали современною женщиной? Да и вправду семь: бес «свободной любви», бес политической агитации, бес обожествленного естествознания, бес внешнего «опрощения», бес обязательного безбрачия, бес «экономического материализма», бес эстетического декадентства.
All these demons can deceive and torment, but they cannot give real satisfaction, and still less to a woman's soul than to a man's. True satisfaction can come only from the one truth, which cannot belong to today or tomorrow: it is eternal. The point, however, is that a person's inward apprehension of eternal truth outgrows its own temporary forms of expression and action. To expect an entirely new, unheard-of word is, of course, a childish illusion. The one word of truth has been spoken, and we shall hear no other, because no other exists or can exist. It is not that word which has grown old, but our understanding of it. A new way of understanding, assimilating, and realizing the eternal word of truth is always possible, and is now becoming necessary. The turmoil of woman's soul is a clear sign of this need and of its approaching fulfillment. The solution to the woman question, as to all other serious questions, lies in Christianity understood, made meaningful, and brought to life. Women were the first to rise to meet the risen Christ. The meaning of the present women's movement, once delivered from its seven demons, is to prepare new women bearing myrrh for the coming resurrection of all Christianity.
Все эти бесы могут обманывать и мучить, но действительного удовлетворения дать они не могут — и женской душе еще менее, чем мужской. Истинное удовлетворение даст только единая истина, которая не может быть сегодняшней или завтрашней, она вечная. Но дело в том, что внутреннее восприятие вечной истины человеком перерастает те или другие временные формы своего проявления и действия. Ждать совершенно нового, неслыханного слова есть, конечно, ребяческая иллюзия. Единое слово истины сказано, и другого мы не услышим, потому что другого нет и быть не может. Устарело не оно, а наше разумение его. Новый образ понимания, усвоение и осуществление вечного слова истины всегда возможен и ныне становится необходимым. Смятение женской души — явный признак этой потребности и её близящегося удовлетворения. Разрешение женского вопроса, как и всех других серьезных вопросов, — в понятном, осмысленном и оживотворенном христианстве. Женщины первые поднялись навстречу воскресшему Христу. Смысл нынешнего женского движения, по избавлении от семи бесов, приготовить новых жен мироносиц для предстоящего воскресения всего христианства.
27 April 1897. Sunday of the Myrrh-Bearing Women.
27 апреля 1897 г. Неделя мироносиц.
The Eastern Question
By general recognition, the practical solution of this fateful question is being postponed for an indefinite time, long enough, in any case, for calm reflection.
Практическое решение этого рокового вопроса отлагается по общему сознанию на неопределенное время, достаточное, во всяком случае, для спокойного размышления.
In modern history this question, inherited from the most ancient times, took definite shape with the transformation of Greek Constantinople into Turkish Istanbul, four hundred and forty-four years ago . Was this destruction of the Eastern Roman Empire and the enslavement by Islam of the entire Greco-Slavic world on the Balkan Peninsula a meaningless accident? Christian contemporaries of the catastrophe, stunned and crushed by it, nevertheless found a justification for it: in the triumph of the hostile kingdom of the Hagarenes they saw God's punishment for the sins of Christians. Expressed with childlike naivety, this view is, in essence, profoundly right. The issue, of course, is not individual sins, of which there have always been enough everywhere, but a collective, historical sin. Upon this sin, and this alone, depended and still depend the fate of Constantinople and, with it, the solution of the Eastern Question, which is essentially a religious and political question.
В новой истории этот вопрос, наследованный от древнейших времен, определился превращением греческого Константинополя в турецкий Стамбул — четыреста сорок четыре года тому назад . Была ли это гибель восточно–римской Империи и порабощение мусульманством всего греко–славянского мира на Балканском полуострове бессмысленною случайностью? Христианские современники катастрофы, пораженные и подавленные ею, находили, однако, для неё оправдание, — в торжестве враждебного агарянского царства они видели наказание Божие за грехи христиан. Выраженный с детскою наивностью, этот взгляд, в сущности, глубоко прав. Дело, конечно, не в индивидуальных грехах, которых всегда и везде было довольно, а в грехе собирательном, историческом. От этого греха, и только от него, зависела и зависит судьба Царьграда и вместе с тем решение Восточного вопроса, который, по существу своему, есть вопрос религиозно–политический.
Having overcome the last serious departure from Christian truth in the field of dogma, iconoclasm, Byzantium held firmly to the letter of orthodoxy; we shall not deny its merits in this respect. But in sacredly preserving the letter that kills, the Byzantines unquestionably forgot more and more about the spirit that gives life. This spirit disappeared from public life, and despite every individual effort, its loss led the collective organism of the empire into complete paralysis. Of peoples and kingdoms, as of individuals, the Christian spirit demands, first of all, dissatisfaction with oneself and a striving for perfection. Without this neither the actual preservation nor the improvement of life is possible. Yet Byzantine society, despite all the calamities it had endured, remained unchangingly self-satisfied and contemptuous of everything foreign, without any self-criticism or any effort to bring its actual social order into harmony with the higher ideal of goodness that it accepted verbally in abstract discussions.
Преодолевши последнее серьезное уклонение от христианской истины в области догматической — иконоборчество, — Византия крепко держалась за букву правоверия, заслуги её в этом отношении мы отрицать не станем. Но свято храня букву, которая мертвит, византийцы, несомненно, все более и более забывали о духе, который животворит. Этот дух исчез из жизни общественной, и, несмотря на все частные усилия, его потеря привела к полному расслаблению собирательный организм империи. От народов и царств, как и от отдельных лиц, христианский дух прежде всего требует недовольства собою и стремление к совершенству. Без этого невозможно ни действительное сохранение, ни улучшение жизни. Между тем византийское общество, несмотря на все испытанные им бедствия, пребывало в неизменном самодовольстве и презрении ко всему чужому, без всякой самокритики и без всякого стремления согласовать действительный общественный строй с высшим идеалом добра, принимаемого на словах в отвлеченных рассуждениях.
But was the Western world more Christian than the Eastern? Certainly not, if we mean the ideal already attained; and certainly yes, if we look at living aspiration and actual movement toward what is better. With all the historical shortcomings of medieval Christianity in the West, it maintained an active religion. And when, in the fifteenth century, the Church's stern tutelage over peoples who had come of age began to draw to an end, these peoples came forward with the full measure of their spiritual powers and aspirations. The treasures of ancient Hellenic culture, which the Byzantine Greeks had kept unused, as in a miser's chest, passed into the hands of Western Europeans and powerfully advanced the great “Renaissance” of the arts and sciences, of which the Byzantine Greeks had never even dreamed. The Italian and German “humanists of the first generation,” sincerely devout men, made it their task to use the finest fruits of pagan culture to adorn and strengthen Christianity. Alongside this arose an untiring effort to extend the outward boundaries of the Christian world, until European enterprise had encompassed the entire globe. Finally, there was a third great movement in the Western world, pure in its sources although it strayed into every possible error: the movement to transform and regenerate the Church itself.
Но разве западный мир был более христианским, чем восточный? Конечно, нет, если иметь в виду достигнутый идеал, и, конечно, да, если смотреть на живое стремление и действительное движение в лучшему. При всех исторических недостатках средневекового христианства на Западе, оно поддерживало деятельную религию, и когда в XV веке суровая опека церкви над возмужалыми народами стала приходить к концу, эти народы выступили со всею полностью духовных сил и стремлений. Сокровища древней эллинской культуры, хранившиеся византийскими греками без всякого употребления, как в сундуке скупца, попав в руки западных европейцев, могущественно двинули вперед великое «Возрождение» искусств и наук, о каком византийские греки и не мечтали. Итальянские и германские «гуманисты первого поколения» — люди искренне благочестивые, — ставили своею задачей пользоваться для украшения и укрепления христианства лучшими плодами языческой культуры. Рядом с этим стало неутомимое стремление расширять внешние пределы христианского мира, пока весь земной шар не был охвачен европейскою предприимчивостью. Наконец, третье великое движение в западном мире — чистое в своих источниках, хотя и уклонившееся во всевозможные заблуждения — движение к преобразованию и возрождению самой церкви.
Whatever our view of the Western world at the beginning of modern history, it presented, in any case, the direct opposite of the decline of powers and paralysis of spirit from which the Christian East of that time suffered. The sources of life were then indisputably in the West. Our own homeland, having first taken from Byzantium everything it could bequeath to us, also had to come to those sources.
Как бы мы ни смотрели на западный мир в начале новой истории, во всяком случае, он представлял прямую противоположность тому упадку сил и тому расслаблению духа, которыми страдал христианский восток того времени. Источники жизни были тогда бесспорно на Западе, к этим источникам должно было прийти и наше отечество, сначала взявшее у Византии все, что та могла завещать нам.
Meanwhile, from the eighteenth century onward, the historical one-sidedness of the West began to become apparent in Europe and then still more in America. Its active and enterprising character began to take an increasingly external and superficial direction. The heroic striving for great deeds began to turn into restless mobility; the affirmation of the human person, with its infinite aspirations and rights, began to turn into a denial of what is higher than the human person. Humanism, growing at the expense of piety, was itself absorbed by naturalism. The human principle, separated from the divine, lost the higher meaning of life and, despite all its formal gains, proved powerless in substance and fell into “bondage to futility, to the weak and beggarly elements of the world.”
Между тем с XVIII века стала обнаруживаться в Европе, а потом еще более в Америке, историческая односторонность Запада. Деятельный н предприимчивый характер стал принимать все более и более внешнее и поверхностное направление, героическое стремление к подвигам стало превращаться в беспокойную подвижность, утверждение человеческой личности с её бесконечными стремлениями и правами стало переходить в отрицание того, что выше человеческой личности. Гуманизм, разросшийся в ущерб благочестию, в свою очередь поглощался натурализмом, и человеческое начало, отделенное от божественного, теряло высший смысл жизни и при всех своих формальных приобретениях оказывалось бессильным по существу и впадало в «рабство суете — немощным и скудным стихиям мира».
This is the direct opposite of what destroyed Byzantium. In the West, God is increasingly forgotten, just as in Byzantium the human being was forgotten. In practice they forgot the essence of Christianity which they so zealously defended in words: that in Christ perfect God is inseparably and essentially united with perfect man, with whom, consequently, everything human in our life, both personal and collective, can and must be connected. By separating God absolutely from humanity, Islam did openly and honestly, as a matter of principle, what Byzantinism did secretly and falsely, in contradiction to its own profession of faith. On the ground of the error they shared, the Muslims were more in the right, and therefore stronger, than the Byzantines. They were bound to overcome them, because history has an inner logic and a moral meaning.
Это — прямая противоположность тому, от чего погибла Византия. На Западе все более и более забывают о Боге, как в Византии забывали о человеке, забывали на деле о той сущности христианства, которую так ревностно защищали на словах, — о том, что в Христе совершенный Бог нераздельно и существенно соединен с совершенным человеком, с которым, следовательно, может и должно быть связано все человеческое и в нашей жизни — и личной, и собирательной. Мусульманство, безусловно отделяя Бога от человека, делало по принципу, откровенно и честно, то, что́ византизм делал вопреки своему собственному исповеданию, скрыто и фальшиво. На почве общего им заблуждения мусульмане были правее, а потому и сильнее византийцев, и должны были одолеть их, потому что история имеет внутреннюю логику и нравственный смысл.
Yet for that very reason, people whose error is whole and consistent, though they justly overcome people divided between true words and a false life, cannot triumph in the end. The one-sidedness of the motionless East must reveal its inadequacy just as surely as the one-sided movement of the West. Indeed, in the very same eighteenth century when the first signs of inward spiritual impoverishment began to be noticeable in the West, the outward power of the Muslim state also began to falter. But who will stand when both historical powers fall? Who will abolish both one-sidednesses by bringing the whole truth to life? Is there a world power that could, through a genuine union, unite in historical life the divine principle with the human, piety with education, religion with humanism, the truth of the East with the truth of the West, and in the name of this whole truth say to the paralyzed Greco-Slavic world, “Rise and walk!”?
Но именно поэтому люди цельного заблуждения, одолевши по праву людей раздвоившихся между истинными словами и ложною жизнью, не могут, однако, торжествовать окончательно. Односторонность неподвижного Востока должна так же обнаружить свою несостоятельность, как и одностороннее движение Запада, — и действительно в тот самый осьмнадцатый век, когда стали заметны первые признаки внутреннего духовного оскудения на Западе, тогда же начала колебаться внешняя сила мусульманской державы. Но кто же устоит при этом падении обеих исторических сил? Кто упразднит обе односторонности живым осуществлением полной истины? Есть ли такая мировая сила, которая могла бы истинным соединением соединить в исторической жизни Божеское начало с человеческим, благочестие с образованностью, религию с гуманизмом, истину Востока с истиною Запада и во имя этой полной истины сказать расслабленному греко–славянскому миру: Встань и ходи!
4 May 1897. Sunday of the Paralytic.
4 мая 1897 г. Неделя о расслабленном.
Source note
Written in 1897, toward the end of the latest Greco-Turkish War.
Примечание источника
Писано в 1897 г., к концу последней греко–турецкой войны.