“What about Alexandria? Glory to God, who preserves that famous, pious city!”
— Что ж Александрия? Слава Всевышнему, хранящему сей знаменитый и благочестивый град!
“But what did we do in Alexandria?”
— Да мы-то что делали в Александрии?
“You know perfectly well: we sold our baskets, paid our devotions to St. Mark, visited the other churches, called on the pious governor, and spoke with Lady Leonilla, who is fond of monks...”
— Известно, что делали: корзины продавали, святому Марку поклонились, прочие храмы посещали, в палаты к благочестивому градоправителю заходили, с монахолюбивою домною Леониллою беседовали…
“But didn’t we spend the night in a brothel?”
— Да ночевали-то мы разве не в блудилище?
“God preserve us! No! We spent the evening and night in the patriarch’s court.”
— Храни Бог! Вечер и ночь проводили мы на патриаршем дворе.
“Holy martyrs! He has lost his mind... Where, then, did we drink all that wine?”
— Святые мученики! Он лишился рассудка… Да вином-то мы где упивались?
“We shared the wine and food at the patriarch’s table for the feast of the Presentation of the Blessed Virgin.”
— Вина и яств вкушали мы от патриаршей трапезы по случаю праздника Введения во храм Пресвятыя Богородицы.
“You poor, miserable creature! And whom did we kiss, to say nothing of worse things?”
— Несчастный! А целовался-то с нами кто, чтобы о горшем умолчать?
“On our departure, we were honoured with a holy kiss by the Father of Fathers, the most blessed archbishop of the great city of Alexandria and all Egypt, Libya and Pentapolis, and judge of the World, Kyr Timotheus, with all the fathers and brothers of his God-chosen clergy.”
— А лобзанием святым почтил нас на расставании отец отцов, блаженнейший архиеписком великого града Александрии и всего Египта, Ливии же и Пентаполя и судия вселенной, Кир-Тимофей, со всеми отцами и братиями его богоизбранного клира.
“Are you making a fool of me? Or has the Devil himself entered your soul as punishment for yesterday’s abominations? You kissed wretched prostitutes, you blackguard!”
— Да что ты, насмехаешься, что ли, надо мной? Или за вчерашние мерзости в тебя сам диавол вселился? С блудницами скверными целовался ты, окаянный!
“Well, I don’t know which of us the Devil has entered: me, rejoicing in God’s gifts and the kindness of his godly priests, and praising my Maker as every living creature should; or you, raving like a madman, calling our blessed father and pastor’s house a brothel, and insulting him and his God-loved clergy by calling them prostitutes.”
— Ну, не знаю, в кого вселился диавол: в меня ли, когда я радуюсь дарам Божиим и благоволению к нам мужей священноначальных и хвалю Создателя вместе со всею тварью, или в тебя, когда ты здесь беснуешься и дом блаженнейшего отца нашего и пастыря называешь блудилищем, а его самого и боголюбезный клир его — позоришь, яко бы сущих блудниц.
“You heretic! Spawn of Arius! Accursed mouth of Apollinarius!”
— Ах ты, еретик! Ариево отродье! Аполлинария мерзкого всеклятые уста!
At this, the hermit who had been lamenting his fall from virtue attacked his companion and beat him with all his strength. When the outburst was over, they walked silently to their caves. All night the repentant one exhausted himself with grief, filling the desert with groans and cries, tearing his hair, throwing himself on the ground and beating his head against it, while the other quietly and happily sang his psalms. The next morning a thought suddenly struck the repentant hermit: “My many years of self-denial had won me a special grace of the Holy Spirit, which had already begun to reveal itself in miracles and apparitions. If, after that, I gave myself over to the abominations of the flesh, I must have sinned against the Holy Spirit, a sin which, according to God’s word, can never be forgiven. I cast a pearl of heavenly purity before those spiritual swine, the devils, and they have crushed it to dust. Now they will surely turn and tear me to pieces. But if I am irrevocably doomed, what am I doing here in the desert?” So he went to Alexandria and gave himself over to a life of debauchery. Soon he badly needed money, and with other dissolute fellows like himself he murdered and robbed a wealthy merchant. The crime was discovered; the city court tried him and sentenced him to death. He died unrepentant. Meanwhile, his old companion continued his life of devotion, attained the highest degree of holiness, and became famous for great miracles. At his mere word, women who had been childless for years gave birth to sons. When the day of his death came, his decrepit, withered body suddenly shone with youthful beauty. A wondrous light surrounded it, and it gave off the scent of sweet spices. After his death, a monastery was built over his relics, and his name passed from the Alexandrian Church to the Byzantine Church, and then into the church calendars of Kiev and Moscow. “This proves I am telling the truth,” Barsanophius would conclude, “when I say that there is only one sin that does harm: despondency.” You see, both hermits committed every other crime together, but only one was ruined: the one who gave himself over to grief.
И сокрушавшийся о своем грехопадении отшельник бросился на своего товарища и стал изо всех сил его бить. После этого они молча пошли к своим пещерам. Один всю ночь убивался, оглашая пустыню стонами и воплями, рвал на себе волосы, бросался на землю и колотился об нее головой, другой же спокойно и радостно распевал псалмы. Наутро кающемуся пришла в голову мысль: так как я долголетним подвигом уже стяжал особую благодать Святого Духа, которая уже начала проявляться в чудесах и знамениях, то после этого, отдавшись плотской мерзости, я совершил грех против Духа Святого, что, по слову Божию, не прощается ни в сем веке, ни в будущем. Я бросил жемчужину небесной чистоты мысленным свиниям, т. е. бесам, они потоптали ее и теперь, наверное, обратившись, растерзают меня. Но если я во всяком случае окончательно погиб, то что же я буду делать тут, в пустыне? И он пошел в Александрию и предался распутной жизни. Когда же ему понадобились деньги, то он, в сообщничестве с другими такими же гуляками, убил и ограбил богатого купца. Дело открылось, он был подвергнут градскому суду и, приговоренный к смертной казни, умер без покаяния. А между тем его прежний товарищ, продолжая свое подвижничество, достиг высшей степени святости и прославился великими чудесами, так что по одному его слову многолетне-бесплодные женщины зачинали и рожали детей мужеского пола. Когда пришел день его кончины, изможденное и засохшее его тело вдруг как бы расцвело красотою и молодостью, просияло и наполнило воздух благоуханием. По смерти над его чудотворными мощами создался монастырь, и имя его перешло из Александрийской церкви в Византию, а оттуда попало в киевские и московские святцы. «Вот, значит, и правду я говорю,— прибавлял Варсонофий,— все грехи не беда, кроме одного только — уныния: прочие-то все беззакония они совершали оба вместе, а погиб-то один, который унывал».
GENERAL. You see, even monks need good spirits, while nowadays some people want soldiers to mourn their sins.
Генерал. Видите: и для монахов бодрость духа нужна, а теперь вот хотят на военных уныние напускать.
MR. Z. So although we have left the question of politeness behind, we have come back to our main subject.
Г[-н] Z. Вот мы, значит, от вопроса о вежливости хотя удалились, зато к главному-то нашему предмету опять приблизились.
LADY. And at just the right psychological moment. Here comes the Prince at last. In your absence, Prince, we have been talking about politeness.
Дама. А кстати, наконец и князь идет. Здравствуйте! А мы без вас о вежливости говорили.
PRINCE. Please forgive me; I couldn’t get here earlier. A bundle of assorted papers from our people has arrived, along with various parcels of books. I’ll show them to you later.
Князь. Извините, пожалуйста, никак нельзя было раньше выбраться. Получил целую кипу разных бумаг от наших и разные издания, потом покажу.
LADY. Very well. Later I’ll also tell you the story of the two monks that has been consoling us in your absence. For now, our Secret Monte-Carlist has the floor. Let us hear what you have to say about war after yesterday’s discussion.
Дама. Ну, хорошо, а я вам потом расскажу священный анекдот о двух монахах, которым мы тоже утешались в ваше отсутствие, а теперь слово принадлежит нашему действительному тайному монтекарлисту. Ну, излагайте, что вы после вчерашнего разговора скажете о войне.
POLITICIAN. What I remember from yesterday’s discussion is Mr. Z.’s reference to Vladimir Monomakh and the General’s war story. Let us take these as our starting points. There is no disputing that Vladimir Monomakh did well to fight and defeat the Polovtsians, and that the General did well to wipe out the bashi-bazouks.
Политик. Из вчерашнего разговора у меня осталось в памяти вот их ссылка на Владимира Мономаха да военный рассказ генерала. Это пусть и будет исходною точкой для дальнейшего обсуждения вопроса.— Невозможно спорить против того, что Владимир Мономах хорошо делал, когда громил половцев, и что генерал хорошо сделал, Что перебил башибузуков.
LADY. Then you agree with them?
Дама. Значит, вы согласны?
POLITICIAN. I agree with what I have the honour of telling you now: that both Monomakh and the General acted as they ought to have acted in their circumstances. But how does that help us judge the circumstances themselves, or justify and perpetuate war and militarism?
Политик. Я согласен с тем, о чем вот и имею честь вам докладывать, а именно что и Мономах, и генерал действовали так, как в данном положении им должно было действовать; но что же отсюда следует для оценки самого этого положения, или для оправдания и увековечения войны и милитаризма?
PRINCE. That is just what I was about to say.
Князь. Вот именно я это и говорю.
LADY. So now you agree with the Prince?
Дама. Теперь уж вы, значит, с князем согласны?
POLITICIAN. If you let me explain my view, you will see for yourself whom and what I agree with. My view is simply a logical conclusion from actual life and historical facts. How can anyone dispute the historical importance of war, when it is the main, if not the only, instrument by which states have been created and gradually consolidated? Show me a single state founded and secured by anything other than war.
Политик. Если вы мне позволите объяснить мой взгляд на предмет, то само собою будет видно, с кем и в чем я согласен. Мой взгляд есть только логический вывод из несомненной действительности и фактов истории. Разве можно спорить против исторического значения войны как главного, если не единственного средства, которым создавалось и упрочивалось государство? Укажите мне хоть одно такое государство, которое было бы создано и закреплено помимо войны.
LADY. What about the United States?
Дама. А Северная Америка?
POLITICIAN. Thank you for an excellent example. But I am talking about the creation of a state. The United States as a European colony was, of course, founded through exploration, rather than war, like all other colonies. But as soon as that colony wanted to become a state, it had to win its political independence through a long war.
Политик. Спасибо за отличный пример. Я ведь говорю о создании государства. Конечно, Северная Америка как европейская колония была создана, подобно всем прочим колониям, не войною, а мореплаванием, но, как только эта колония захотела быть государством, так ей пришлось долголетнею войною добывать свою политическую независимость.
PRINCE. From the fact that war created the state, which I agree is indisputable, you seem to conclude that war is supremely important. In my opinion, the only conclusion is that the state is unimportant, at least for those who no longer believe in the worship of violence.
Князь. Из того, что государство создавалось посредством войны, что, конечно, неоспоримо, вы, по-видимому, заключаете о важности войны, а по-моему, из этого можно заключать только о неважности государства — разумеется, для людей, отказавшихся от поклонения насилию.
POLITICIAN. Why bring in the worship of violence at once? What for? Try establishing a stable human community outside the coercive forms of the state, or actually rejecting everything you owe to the state; then you will have grounds to speak of its unimportance. Until then, the state, and everything you and I owe it, remains a colossal fact, while your attacks remain empty words. I repeat: the supreme historical importance of war, as the principal condition for creating a state, is beyond doubt. But I ask you: shouldn’t we regard this great task of creating states as already complete in its broad outlines? The details can be settled without resorting to such a heroic instrument as war. In antiquity and the Middle Ages, when the world of European culture was only an island in an ocean of more or less barbarous tribes, the instinct of self-preservation made a military system necessary. One had to be constantly ready to repel hordes descending suddenly from an unexpected direction to trample the fragile growth of civilisation. Now it is the non-European element that forms the islands, while European culture has become the ocean gradually washing them away. Our scientists, explorers, and missionaries have searched the whole earth without discovering anything likely to threaten our civilised world seriously. Savages are being successfully exterminated, or are dying out, while warlike barbarians such as the Turks and Japanese are being civilised and losing their taste for warfare. Meanwhile, the process of uniting all the European nations in the common bond of civilised life...
Политик. Сейчас и поклонение насилию! Зачем это? А вы лучше попробуйте-ка устроить прочное человеческое общежитие вне принудительных государственных форм или хоть сами на деле откажитесь от всего, что на них держится,— тогда и говорите о неважности государства. Ну а до тех пор государство и все то, чем мы с вами ему обязаны, остается огромным фактом, а ваши нападения на него остаются маленькими словами.— Итак, повторяю: великое историческое значение войны как главного условия при создании государства — вне вопроса; но я спрашиваю: самое это великое дело созидания государства разве не должно считаться завершенным в существенных чертах? А подробности, конечно, могут быть улажены и без такого героического средства, как война. В древности и в средние века, когда мир европейской культуры был лишь островом среди океана более или менее диких племен, военный строй требовался прямо самосохранением. Было нужно всегда быть наготове к отражению каких-нибудь орд, устремлявшихся неведомо откуда, чтобы потоптать слабые ростки цивилизации. Но теперь островами можно назвать только неевропейские элементы, а европейская культура стала океаном, размывающим эти острова. Наши ученые, авантюристы и миссионеры весь земной шар обшарили и ничего грозящего серьезною опасностью для культурного мира не нашли. Дикари весьма успешно истребляются и вымирают, а воинственные варвары, как турки или японцы, цивилизуются и теряют свою воинственность. Между тем объединение европейских наций в общей культурной жизни…
LADY (whispering). Monte Carlo...
Дама (вполголоса). Монте-Карло…
POLITICIAN. ...in the common bond of civilised life has advanced so far that war between these nations would really be fratricide, inexcusable on any grounds now that international disputes can be settled peacefully. Settling them by war today would be as fantastic as travelling from St. Petersburg to Marseilles in a sailing boat or a coach drawn by a troika. I quite agree, of course, that “A lonely sail gleams white in the blue mist of the sea” or “See the gallant troika race” sounds far more poetic than shrill steamship whistles or cries of “En voiture, messieurs!” I am likewise ready to admit that “the bristling steel of lances” and “with swinging step in shining ranks the army marches on” are aesthetically superior to diplomats’ portfolios and the cloth-covered tables of peace congresses. But a serious approach to this vital question must obviously be independent of any aesthetic appreciation of beauty that belongs to the imagination of poets and artists, rather than to real war, which, I assure you, contains very little beauty. Once everyone understands that war, however interesting to poets and painters, who can perfectly well make do with past wars, is now useless, a costly and risky means of achieving ends that other methods can achieve more cheaply and more reliably, it follows that the military period of history is over. I am speaking, of course, en grand. Immediate disarmament is out of the question. But I firmly believe that neither we nor our sons will ever see a great war, a real European war, and that our grandsons will know even little wars somewhere in Asia or Africa only from history books. Here, then, is my answer about Vladimir Monomakh. When the future of the newborn Russian state had to be protected, first from the Polovtsians, then from the Tatars, and so on, war was an essential and important undertaking. With certain qualifications, the same applies to Peter the Great’s time, when Russia’s future as a European power had to be secured. Since then, however, its importance has become increasingly debatable, and today, as I have said, the military period of history is over in Russia as everywhere else. What I have said about our country applies, of course, mutatis mutandis, to the other European countries. In each, war was once the principal, inevitable means of defending and strengthening the state’s and nation’s existence; everywhere, it lost its raison d’être once that goal had been achieved.
Политик. В общей культурной жизни так усилилось, что война между этими нациями прямо имела бы характер междуусобия, во всех отношениях непростительного при возможности мирного улажения международных споров. Решать их войною в настоящее время было бы так же фантастично, как приехать из Петербурга в Марсель на парусном судне или в тарантасе на тройке, хотя я совершенно согласен, что «белеет парус одинокий» и «вот мчится тройка удалая» гораздо поэтичнее, чем свистки парохода или крики «en voiture messieurs!». Точно так же я готов признать эстетическое преимущество и «стальной щетины» и «колыхаясь и сверкая, движутся полки» перед портфелями дипломатов и суконными столами мирных конгрессов, но серьезная постановка такого жизненного вопроса, очевидно, не должна иметь ничего общего с эстетической оценкой той красоты, которая принадлежит ведь не реальной войне,— это, уверяю вас, вовсе не красиво,— а лишь ее отражению в фантазии поэта или художника; и раз все начинают понимать, что война при всей своей интересности для поэзии и живописи — они ведь могут и прошедшими войнами довольствоваться — вовсе теперь не нужна, потому что невыгодна, так как это слишком дорогое, да и рискованное средство для таких целей, которые могут быть достигнуты дешевле и верней иным путем,— то, значит, военный период истории кончился. Говорю, разумеется, en grand. О каком-нибудь немедленном разоружении не может быть и речи, но я твердо уверен, что ни мы, ни наши дети больших войн — настоящих европейских войн — не увидим, а внуки наши и о маленьких войнах — где-нибудь в Азии или Африке — также будут знать только из исторических сочинений. Так вот мой ответ насчет Владимира Мономаха: когда приходилось ограждать будущность новорожденного русского государства от половцев, потом от татар и т. д., война была самым необходимым и важным делом. То же до некоторой степени можно сказать про эпоху Петра Великого, когда нужно было обеспечить будущность России как державы европейской. Но затем значение войны становится все более и более подлежащим вопросу, и в настоящее время, как я сказал, военный период истории кончился в России, как и везде. Ведь то, что сейчас было мною сказано о нашем отечестве, применимо — конечно, mutatis mutandis — и к другим европейским странам. Везде война была некогда главным и неизбежным средством для ограждения и упрочения государственного и национального бытия,— и везде с достижением этой цели она теряет смысл.
I might add in passing that I am puzzled by modern philosophers who discuss the rational basis of war without reference to time. Does war have a rational basis? C’est selon. Yesterday it probably had one everywhere; today it has one only somewhere in Africa and Central Asia, where savages still exist; tomorrow it will have none anywhere. Remarkably, as war loses its rational basis, it also slowly loses its mystical aura. We can see this even in a nation as backward, on the whole, as ours. Judge for yourself: the other day the General triumphantly pointed out that all our saints are either monks or soldiers. But I ask: to what historical period does this military holiness, or holy militarism, belong? Precisely the period when war really was the most necessary, saving, and, if you like, holy undertaking. Our warrior saints were all princes of the Kievan and Mongol periods; I cannot recall a lieutenant-general among them. What does that mean? Two famous warriors have exactly the same personal claim to sainthood, yet one is recognised and the other is not. Why? Tell me, why is Alexander Nevsky, who defeated the Livonians and Swedes in the thirteenth century, a saint, while Alexander Suvorov, who defeated the Turks and French in the eighteenth century, is not? You can charge Suvorov with nothing incompatible with holiness. He was sincerely devout, sang publicly in the church choir and read the Bible from the lectern, led a blameless life, and was not even any woman’s lover. His eccentricities, far from hindering canonisation, supply another argument for it. The only difference is that Alexander Nevsky fought for his country’s national and political future. Already half devastated from the east, it could scarcely have survived another devastation from the west. The people instinctively grasped the situation’s vital importance and gave the Prince the highest reward they could offer: canonisation. Suvorov’s achievements, though vastly greater in military terms, especially his Hannibal-like crossing of the Alps, answered no urgent need. He did not have to save Russia, and so he has remained merely a military celebrity.
Сказать в скобках, меня удивляет, что некоторые современные философы трактуют о смысле войны безотносительно ко времени. Имеет ли смысл война? C’est selon. Вчера, может быть, имела смысл везде, сегодня имеет смысл только где-нибудь в Африке или в Средней Азии, где еще остались дикари, а завтра не будет иметь смысла нигде.— Замечательно, что параллельно потере своего практического смысла война теряет, хотя и медленно, свой мистический ореол. Это видно даже у такого отсталого в массе своей народа, как наш. Посудите сами: вот генерал намедни с торжеством указывал, что все святые у нас если не монахи, то военные. Но я вас спрашиваю: к какой именно исторической эпохе относится вся эта военная святость или святая военщина? Не к той ли самой, когда война действительно была необходимейшим, спасительным и, если хотите, святым делом? Наши святые воители были все князья киевской и монгольской эпохи, а генерал-лейтенантов или даже генерал-поручиков между ними я что-то не припомню. Что же это значит? Из двух знаменитых военных, при одинаковых личных правах на святость, за одним она признана, за другим — нет. Почему? Почему, я спрашиваю, Александр Невский, бивший ливонцев и шведов в тринадцатом веке,— святой, а Александр Суворов, бивший турок и французов в восемнадцатом,— не святой? Ни в чем, противном святости, Суворова упрекнуть нельзя. Он был искренно благочестив, громогласно пел на клиросе и читал с амвона, жизнь вел безупречную, даже ничьим любовником не был, а юродства его, конечно, составляют не препятствие, а скорее лишний аргумент для его канонизации. Но дело в том, что Александр Невский сражался за национально-политическую будущность своего отечества, которое, разгромленное уже наполовину с востока, едва ли бы устояло при новом разгроме с запада,— инстинктивный смысл народа понимал жизненную важность положения и дал этому князю самую высокую награду, какую только мог представить, причислив его к святым. Ну а подвиги Суворова, хотя несравненно более значительные в смысле военном,— особенно его Аннибаловский поход через Альпы — не отвечали никакой настоятельной потребности,— спасать Россию ему не приходилось, ну, он и остался только военною знаменитостью.
LADY. But the commanders of the Russian army in 1812 saved Russia from Napoleon, and they were not canonised either.
Дама. А вот полководцы двенадцатого года хотя и спасали Россию от Наполеона, однако в святые тоже ведь не попали?
POLITICIAN. Well, “saving Russia from Napoleon” is merely patriotic rhetoric. Napoleon would not have swallowed us up, nor did he intend to. That we finally gained the upper hand certainly revealed our strength as a nation and a state, and helped awaken our national consciousness. But I can never accept that the war of 1812 arose from any urgent necessity. We could perfectly well have come to terms with Napoleon. Naturally, opposing him involved risks; and although those risks turned out well and the war ended in a way that greatly flattered our national self-esteem, its later effects can hardly be regarded as genuinely beneficial. If I see two athletes suddenly attack each other for no conceivable reason, and one beats the other with both suffering some harm to their health, I might say of the winner, “He’s a good sport!” But why this particular form of sportsmanship was necessary, rather than any other, would remain very obscure to me. Whatever caused the war, the glory of 1812 and the national virtues revealed then remain with us.
Политик. Н-но, спасение России от Наполеона — это патриотическая риторика. Не съел бы он нас, да и не собирался съесть. Что мы под конец одолели его — это, разумеется, показало нашу народно-государственную силу и высоко подняло наше национальное самочувствие, но, чтобы в 12-м году война вызывалась какою-нибудь настоятельною необходимостью, с этим я никогда не соглашусь! Отлично можно было столковаться с Наполеоном — ну а дразнить его, конечно, нельзя было без большого риска, а хотя риск вышел удачен и конец войны был очень лестным для нашего национального самолюбия, но дальнейшие ее последствия едва ли можно признать действительно полезными. Если два силача ни с того ни с сего подерутся между собою и один одолеет другого не без вреда для обоюдного здоровья, то я хотя и скажу про победителя: молодец! — но необходимость именно такого проявления молодечества останется для меня темною. Слава 12-го года, проявленные тогда национальные доблести остаются при нас, каковы бы ни были причины войны.
“The sacred story of 1812
Was still alive in people’s eyes.”
Еще двенадцатого года
Была жива святая быль…
That is very good for poetry: “the sacred story”! But I look at what came of that story and see, on one side, Archimandrite Photius, Magnitsky, and Arakcheyev, and on the other the Decembrists’ conspiracy. En somme, thirty years of belated militarism, which eventually brought us to the disaster of the Crimean War.
Прекрасно для поэзии: «святая быль»! Но я смотрю на то, что из этой были вышло, и вижу: архимандрита Фотия, Магницкого, Аракчеева, с одной стороны, заговор декабристов — с другой, и en somme тот тридцатилетний режим запоздалого милитаризма, что привел к севастопольскому погрому.
LADY. And what about Pushkin?
Дама. А Пушкин?
POLITICIAN. Pushkin? Why Pushkin?
Политик. Пушкин?.. Почему Пушкин?
LADY. I recently read in the papers that Pushkin’s national poetry drew its inspiration from the military glories of 1812.
Дама. А я недавно прочла в газетах, что национальная поэзия Пушкина порождена военного славой 12-го года.
MR. Z. With some special assistance from the artillery, as the poet’s name suggests.
Г[-н] Z. Не без особого участия артиллерии, как видно из фамилии поэта.
POLITICIAN. Yes, perhaps that really is the explanation. But to continue my argument. As time passes, the uselessness of our wars becomes ever clearer. The Crimean War is highly valued in Russia because its defeat is generally credited with the emancipation of the serfs and all Alexander II’s other reforms. Even if that were so, the beneficial effects of an unsuccessful war, arising only because it was unsuccessful, can hardly justify war in general. Suppose I try jumping off a balcony for no good reason and dislocate my arm, and the dislocation later prevents me from signing a ruinous promissory note. I will be glad afterwards that things turned out that way, but I will not recommend jumping off balconies instead of taking the stairs. You will agree that if one’s head is sound, there is no need to injure one’s arm to avoid signing ruinous agreements. The same good sense will save a person from both foolish balcony jumps and foolish signatures. I believe that even without the Crimean War, Alexander II’s reforms would probably have been carried out, perhaps more securely and comprehensively. But I won’t try to prove that now; we must keep to our subject. In any case, political acts cannot be judged by their indirect, unforeseen consequences. As for the Crimean War, its beginning, brought about by our army’s advance to the Danube in 1853, had no reasonable justification. I cannot call sensible a policy that one day saves Turkey from the crushing defeat inflicted on her by Mehmet Ali, the Pasha of Egypt, thus preventing the Muslim world from dividing between two centres, Istanbul and Cairo, which would seemingly have done us little harm; and the next day tries to destroy that same rescued and strengthened Turkey, at the risk of confronting an entire European coalition. That is not policy but a kind of quixotry. I would give the same name, with the General’s forgiveness, to our last Turkish war.
Политик. Да, разве что так. Продолжаю. В последующие времена бесполезность, ненужность наших войн становится все яснее и яснее. Крымскую войну у нас очень ценят, так как думают, что ее неудачный исход вызвал освобождение крестьян и прочие реформы Александра II. Если и так, то ведь благие последствия войны неудачной, и именно только как неудачной, не составляют, конечно, апологии войны вообще. Если я без достаточной причины стану прыгать с балкона и вывихну себе руку, а этот вывих вовремя удержит меня от подписания разорительного векселя, то я потом буду рад, что так случилось, но не стану утверждать, что вообще нужно прыгать с балкона, а не сходить с него по лестнице. Ведь при неповрежденной-то голове нет надобности в повреждении руки, чтобы не подписывать разорительных сделок: одно и то же благоразумие предохранит зараз и от нелепых скачков с балкона, и от нелепых подписей. Я думаю, что и без Крымской войны реформы Александра II были бы, вероятно, произведены, и, пожалуй, более прочным и многосторонним образом. Но доказывать этого не стану, чтобы не удаляться от нашего предмета. Во всяком случае политические деяния нельзя оценивать по их косвенным и непредвиденным последствиям, сама же по себе Крымская война, т. е. начало ее, наступление нашей армии на Дунай в 1853 г., не имеет разумного оправдания. Я не могу назвать здравою политикой такую, что сегодня спасает Турцию от разгрома Мехмет-Али-пашой египетским, препятствуя таким образом раздвоению мусульманского мира около двух центров, Стамбула и Каира, в чем для нас, кажется, очень большой беды не было бы, а на другой день собирается разгромить ту же, спасенную и усиленную Турцию с риском наткнуться на европейскую коалицию. Это не политика, а донкихотство какое-то. Не иначе назову я — прошу прощения у генерала—и нашу последнюю турецкую войну.
LADY. And the bashi-bazouks in Armenia? Didn’t you approve of the General wiping them out?
Дама. А башибузуки армянские? Вы же одобрили генерала, что он их истребил.
POLITICIAN. Excuse me: I maintain that war has now become useless, and the General’s story the other day illustrates that particularly well. I quite understand that anyone whose military duty brought him into the war and who encountered irregular Turkish troops inflicting terrible atrocities on a peaceful population was obliged, by feeling and duty alike, to destroy those bashi-bazouks without mercy, as the General did. Any man (looking at the Prince) free from preconceived “absolute principles” would have had to do that, rather than concern himself with their moral regeneration, as the Prince suggests. But I ask, first, who really caused this whole wretched business? And second, what did military intervention achieve? In all honesty, my only answer to the first question is that bad, warlike policy provoked the Turks by inflaming the passions and supporting the claims of the Christian populations. Only when Bulgaria began to swarm with revolutionary committees, and the Turks feared intervention by the European powers that would inevitably ruin their state, did they begin slaughtering the Bulgarians. The same happened in Armenia. As for the second question, what came of it, recent events supply an answer so striking that nobody can miss it. Judge for yourself: in 1877 our General destroys a few thousand bashi-bazouks and probably saves a few hundred Armenians. In 1895, in the very same place, much the same bashi-bazouks slaughter not hundreds but thousands, perhaps even tens of thousands. If the various correspondents are to be believed, though I would not advise anyone to believe them, nearly half a million people were massacred. Of course, that is all a fairy tale. But there is little doubt that the later Armenian massacres were on a much greater scale than the earlier Bulgarian ones. There you have the beneficial results of our patriotic and philanthropic war.
Политик. Виноват! Я утверждаю, что война в настоящее время стала бесполезною, и давешний рассказ генерала служит тому лучшею иллюстрацией. Я понимаю, что, очутившись по долгу службы деятельным участником войны и наткнувшись на иррегулярные турецкие войска, производящие возмутительные зверства над мирным населением, всякий… (смотрит на князя) всякий человек, свободный от предвзятых «абсолютных принципов», должен был и по чувству, и по обязанности беспощадно их истребить, как сделал генерал, а не думать об их нравственном перерождении, как говорит князь. Но я спрашиваю, во-первых, кто же был настоящею причиной всего этого безобразия и, во-вторых, что же достигнуто военным вмешательством? На первый вопрос я по совести могу ответить лишь указанием на ту дурную воинствующую политику, которая, возбуждая страсти и притязания турецкой райи, дразнила турок; болгар ведь стали резать тогда, когда Болгария наполнилась революционными комитетами и туркам пришлось бояться иностранного вмешательства и распадения своего государства. То же самое и в Армении. А на второй вопрос — что из этого вышло?— ответ дан вчерашними событиями такой наглядный, что всякому бросается в глаза. Смотрите сами: в 1877 году наш генерал истребляет несколько тысяч башибузуков и спасает этим, может быть, несколько сотен армян; а в 1895 г. в тех же местах такие же башибузуки вырезывают уже не сотни, а тысячи и, может быть, даже десятки тысяч населения. Если верить разным корреспондентам (хотя я, впрочем, верить им не советую), перерезано было чуть не полмиллиона людей. Ну, это басни. Однако во всяком случае эта армянская резня была значительно грандиознее прежней болгарской. И вот благие результаты нашей патриотической и филантропической войны.
GENERAL. Make sense of that if you can! First bad policy is to blame, then the patriotic war. You would think Prince Gorchakov and M. Giers were soldiers, or Disraeli and Bismarck Russian patriots and philanthropists.
Генерал. Ну, пойми, кто может! То дурная политика виновата, а то патриотическая война. Подумаешь, что князь Горчаков и г[-н] Гире были военные или что Дизраэли и Бисмарк были русские патриоты и филантропы.
POLITICIAN. Is my point really unclear? I mean the indisputable connection between the war of 1877, brought about by our bad policy, and the recent massacres of Christians in Armenia: a wholly real, practical connection, rather than an abstract or ideal one. You probably know, or would profit from learning, that after 1878 Turkey, seeing what the Treaty of San Stefano implied for her future in Europe, resolved at least to secure her position in Asia. First she obtained an English guarantee at the Congress of Berlin. But she rightly believed England would help her if she helped herself, and began strengthening and organising her irregular forces in Armenia, more or less the very “devils” the General encountered. This proved a very sound policy. Only fifteen years after Disraeli guaranteed Turkey’s Asian possessions in exchange for Cyprus, changed circumstances made English policy anti-Turkish and pro-Armenian, while English agitators appeared in Armenia as Slavophile agitators had previously appeared in Bulgaria. At that moment the General’s familiar “devils” became the men of the hour and, with the most polished manners, helped themselves to the largest serving of Christian flesh their teeth had ever encountered.
Политик. Неужели мое указание не ясно? Я имею в виду совершенно несомненную связь,— и не отвлеченную какую-нибудь или идеальную, а вполне реальную, прагматическую связь между войною 1877 г., которая сама была следствием нашей дурной политики, и недавними избиениями христиан в Армении. Вам, может быть, известно, а если нет, то полезно будет узнать, что после 1878 г. Турция, увидавши из Сан-Стефанского договора свои будущие перспективы в Европе, решилась хорошенько обеспечить свое существование, по крайней мере в Азии. Прежде всего она заручилась на Берлинском конгрессе английскою гарантиею; но, справедливо полагая, что «на Англию надейся, а сам не плошай», турецкое правительство занялось в Армении усилением и устройством своих иррегулярных войск, т[о] е[сть] более или менее тех самых «чертей», с которыми имел дело генерал. Это оказалось весьма основательным: всего через пятнадцать лет после того, как Дизраэли в обмен на остров Кипр гарантировал Турции ее азиатские владения, английская политика вследствие изменившихся обстоятельств стала антитурецкою и армянофильскою, и английские агитаторы появились в Армении, как некогда славянофильские в Болгарии. А вот тут-то знакомые генералу «черти» оказались, что называется, людьми положения и самым исправным образом скушали самую большую порцию христианского мяса, какая только когда-нибудь попадала им в зубы.
GENERAL. It is disgusting to listen to! And how is the war to blame? Good heavens! If only the wise statesmen had finished their business in 1878 as well as the soldiers finished theirs, you can be sure there would have been no question of strengthening or organising irregular forces in Armenia. Consequently, there would have been no massacres.
Генерал. Слушать противно! И какая же тут война виновата? Побойтесь Бога! Ведь если бы в 1878 г. государственные мужи так же хорошо кончили свое дело, как военные — свое, то ведь ни о каком усилении и устройстве иррегулярных войск в Армении, а следовательно, и ни о каких избиениях и помину не могло бы быть.