Alexey Alexandrovitch had gained a brilliant victory at the sitting of the Commission of the 17th of August, but in the sequel this victory cut the ground from under his feet. The new commission for the inquiry into the condition of the native tribes in all its branches had been formed and despatched to its destination with an unusual speed and energy inspired by Alexey Alexandrovitch. Within three months a report was presented. The condition of the native tribes was investigated in its political, administrative, economic, ethnographic, material, and religious aspects. To all these questions there were answers admirably stated, and answers admitting no shade of doubt, since they were not a product of human thought, always liable to error, but were all the product of official activity. The answers were all based on official data furnished by governors and heads of churches, and founded on the reports of district magistrates and ecclesiastical superintendents, founded in their turn on the reports of parochial overseers and parish priests; and so all of these answers were unhesitating and certain. All such questions as, for instance, of the cause of failure of crops, of the adherence of certain tribes to their ancient beliefs, etc.—questions which, but for the convenient intervention of the official machine, are not, and cannot be solved for ages—received full, unhesitating solution. And this solution was in favor of Alexey Alexandrovitch’s contention. But Stremov, who had felt stung to the quick at the last sitting, had, on the reception of the commission’s report, resorted to tactics which Alexey Alexandrovitch had not anticipated. Stremov, carrying with him several members, went over to Alexey Alexandrovitch’s side, and not contenting himself with warmly defending the measure proposed by Karenin, proposed other more extreme measures in the same direction. These measures, still further exaggerated in opposition to what was Alexey Alexandrovitch’s fundamental idea, were passed by the commission, and then the aim of Stremov’s tactics became apparent. Carried to an extreme, the measures seemed at once to be so absurd that the highest authorities, and public opinion, and intellectual ladies, and the newspapers, all at the same time fell foul of them, expressing their indignation both with the measures and their nominal father, Alexey Alexandrovitch. Stremov drew back, affecting to have blindly followed Karenin, and to be astounded and distressed at what had been done. This meant the defeat of Alexey Alexandrovitch. But in spite of failing health, in spite of his domestic griefs, he did not give in. There was a split in the commission. Some members, with Stremov at their head, justified their mistake on the ground that they had put faith in the commission of revision, instituted by Alexey Alexandrovitch, and maintained that the report of the commission was rubbish, and simply so much waste paper. Alexey Alexandrovitch, with a following of those who saw the danger of so revolutionary an attitude to official documents, persisted in upholding the statements obtained by the revising commission. In consequence of this, in the higher spheres, and even in society, all was chaos, and although everyone was interested, no one could tell whether the native tribes really were becoming impoverished and ruined, or whether they were in a flourishing condition. The position of Alexey Alexandrovitch, owing to this, and partly owing to the contempt lavished on him for his wife’s infidelity, became very precarious. And in this position he took an important resolution. To the astonishment of the commission, he announced that he should ask permission to go himself to investigate the question on the spot. And having obtained permission, Alexey Alexandrovitch prepared to set off to these remote provinces.
Алексей Александрович одержал блестящую победу в заседании комиссии семнадцатого августа, но последствия этой победы подрезали его. Новая комиссия для исследования во всех отношениях быта инородцев была составлена и отправлена на место с необычайною, возбуждаемою Алексеем Александровичем быстротой и энергией. Через три месяца был представлен отчет. Быт инородцев был исследован в политическом, административном, экономическом, этнографическом, материальном и религиозном отношениях. На все вопросы были прекрасно изложены ответы, и ответы, не подлежавшие сомнению, так как они не были произведением всегда подверженной ошибкам человеческой мысли, но все были произведением служебной деятельности. Ответы все были результатами официальных данных, донесений губернаторов и архиереев, основанных на донесениях уездных начальников и благочинных, основанных, с своей стороны, на донесениях волостных правлений и приходских священников; и потому все эти ответы были несомненны. Все те вопросы о том, например, почему бывают неурожаи, почему жители держатся своих верований и т. п., вопросы, которые без удобства служебной машины не разрешаются и не могут быть разрешены веками, получили ясное, несомненное разрешение. И решение было в пользу мнения Алексея Александровича. Но Стремов, чувствуя себя задетым за живое в последнем заседании, употребил при получении донесений комиссии неожиданную Алексеем Александровичем тактику. Стремов, увлекши за собой некоторых других членов, вдруг перешел на сторону Алексея Александровича и с жаром не только защищал приведение в действие мер, предлагаемых Карениным, но и предлагал другие крайние в том же духе. Меры эти, усиленные еще против того, что было основною мыслью Алексея Александровича, были приняты, и тогда обнажилась тактика Стремова. Меры эти, доведенные до крайности, вдруг оказались так глупы, что в одно и то же время и государственные люди, и общественное мнение, и умные дамы, и газеты, — всё обрушилось на эти меры, выражая свое негодование и против самих мер и против их признанного отца, Алексея Александровича. Стремов же отстранился, делая вид, что он только слепо следовал плану Каренина и теперь сам удивлен и возмущен тем, что сделано. Это подрезало Алексея Александровича. Но, несмотря на падающее здоровье, несмотря на семейные горести, Алексей Александрович не сдавался. В комиссии произошел раскол. Одни члены со Стремовым во главе оправдывали свою ошибку тем, что они поверили ревизионной, руководимой Алексеем Александровичем комиссии, представившей донесение, и говорили, что донесение этой комиссии есть вздор и только исписанная бумага. Алексей Александрович с партией людей, видевших опасность такого революционного отношения к бумагам, продолжал поддерживать данные, выработанные ревизионною комиссией. Вследствие этого в высших сферах и даже в обществе всё спуталось, и, несмотря на то, что всех это крайне интересовало, никто не мог понять, действительно ли бедствуют и погибают инородцы или процветают. Положение Алексея Александровича вследствие этого и отчасти вследствие павшего на него презрения за неверность его жены стало весьма шатко. И в этом положении Алексей Александрович принял важное решение. Он, к удивлению комиссии, объявил, что он будет просить разрешения самому ехать на место для исследования дела. И, испросив разрешение, Алексей Александрович отправился в дальние губернии.
Alexey Alexandrovitch’s departure made a great sensation, the more so as just before he started he officially returned the posting-fares allowed him for twelve horses, to drive to his destination.
Отъезд Алексея Александровича наделал много шума, тем более что он при самом отъезде официально возвратил при бумаге прогонные деньги, выданные ему на двенадцать лошадей для проезда до места назначения.
“I think it very noble,” Betsy said about this to the Princess Myakaya. “Why take money for posting-horses when everyone knows that there are railways everywhere now?”
— Я нахожу, что это очень благородно, — говорила про это Бетси с княгиней Мягкою. — Зачем выдавать на почтовых лошадей, когда все знают, что везде теперь железные дороги?
But Princess Myakaya did not agree, and the Princess Tverskaya’s opinion annoyed her indeed.
Но княгиня Мягкая была несогласна, и мнение княгини Тверской даже раздражило ее.
“It’s all very well for you to talk,” said she, “when you have I don’t know how many millions; but I am very glad when my husband goes on a revising tour in the summer. It’s very good for him and pleasant traveling about, and it’s a settled arrangement for me to keep a carriage and coachman on the money.”
— Вам хорошо говорить, — сказала она, — когда у вас миллионы я не знаю какие, а я очень люблю, когда муж ездит ревизовать летом. Ему очень здорово и приятно проехаться, а у меня уж так заведено, что на эти деньги у меня экипаж и извозчик содержатся.
On his way to the remote provinces Alexey Alexandrovitch stopped for three days at Moscow.
Проездом в дальние губернии Алексей Александрович остановился на три дня в Москве.
The day after his arrival he was driving back from calling on the governor-general. At the crossroads by Gazetoy Place, where there are always crowds of carriages and sledges, Alexey Alexandrovitch suddenly heard his name called out in such a loud and cheerful voice that he could not help looking round. At the corner of the pavement, in a short, stylish overcoat and a low-crowned fashionable hat, jauntily askew, with a smile that showed a gleam of white teeth and red lips, stood Stepan Arkadyevitch, radiant, young, and beaming. He called him vigorously and urgently, and insisted on his stopping. He had one arm on the window of a carriage that was stopping at the corner, and out of the window were thrust the heads of a lady in a velvet hat, and two children. Stepan Arkadyevitch was smiling and beckoning to his brother-in-law. The lady smiled a kindly smile too, and she too waved her hand to Alexey Alexandrovitch. It was Dolly with her children.
На другой день своего приезда он поехал с визитом к генерал-губернатору. На перекрестке у Газетного переулка, где всегда толпятся экипажи и извозчики, Алексей Александрович вдруг услыхал свое имя, выкрикиваемое таким громким и веселым голосом, что он не мог не оглянуться. На углу тротуара в коротком модном пальто, с короткою модною шляпой на бекрень, сияя улыбкой белых зуб между красными губами, веселый, молодой, сияющий, стоял Степан Аркадьич, решительно и настоятельно кричавший и требовавший остановки. Он держался одною рукой за окно остановившейся на углу кареты, из которой высовывались женская голова в бархатной шляпе и две детские головки, и улыбался и манил рукой зятя. Дама улыбалась доброю улыбкой и тоже махала рукой Алексею Александровичу. Это была Долли с детьми.
Alexey Alexandrovitch did not want to see anyone in Moscow, and least of all his wife’s brother. He raised his hat and would have driven on, but Stepan Arkadyevitch told his coachman to stop, and ran across the snow to him.
Алексей Александрович никого не хотел видеть в Москве, а менее всего брата своей жены. Он приподнял шляпу и хотел проехать, но Степан Аркадьич велел его кучеру остановиться и подбежал к нему чрез снег.
“Well, what a shame not to have let us know! Been here long? I was at Dussots’ yesterday and saw ‘Karenin’ on the visitors’ list, but it never entered my head that it was you,” said Stepan Arkadyevitch, sticking his head in at the window of the carriage, “or I should have looked you up. I am glad to see you!” he said, knocking one foot against the other to shake the snow off. “What a shame of you not to let us know!” he repeated.
— Ну как не грех не прислать сказать! Давно ли? А я вчера был у Дюссо и вижу на доске «Каренин», а мне и в голову не пришло, что это ты! — говорил Степан Аркадьич, всовываясь с головой в окно кареты. А то я бы зашел. Как я рад тебя видеть! — говорил он, похлопывая ногу об ногу, чтобы отряхнуть с них снег. — Как не грех не дать знать! — повторил он.
“I had no time; I am very busy,” Alexey Alexandrovitch responded dryly.
— Мне некогда было, я очень занят, — сухо ответил Алексей Александрович.
“Come to my wife, she does so want to see you.”
— Пойдем же к жене, она так хочет тебя видеть.
Alexey Alexandrovitch unfolded the rug in which his frozen feet were wrapped, and getting out of his carriage made his way over the snow to Darya Alexandrovna.
Алексей Александрович развернул плед, под которым были закутаны его зябкие ноги, и, выйдя из кареты, пробрался чрез снег к Дарье Александровне.
“Why, Alexey Alexandrovitch, what are you cutting us like this for?” said Dolly, smiling.
— Что же это, Алексей Александрович, за что вы нас так обходите? — сказала Долли улыбаясь.
“I was very busy. Delighted to see you!” he said in a tone clearly indicating that he was annoyed by it. “How are you?”
— Я очень занят был. Очень рад вас видеть, — сказал он тоном, который ясно говорил, что он огорчен этим. — Как ваше здоровье?
“Tell me, how is my darling Anna?”
— Ну, что моя милая Анна?
Alexey Alexandrovitch mumbled something and would have gone on. But Stepan Arkadyevitch stopped him.
Алексей Александрович промычал что-то и хотел уйти. Но Степан Аркадьич остановил его.
“I tell you what we’ll do tomorrow. Dolly, ask him to dinner. We’ll ask Koznishev and Pestsov, so as to entertain him with our Moscow celebrities.”
— А вот что мы сделаем завтра. Долли, зови его обедать! Позовем Кознышева и Песцова, чтоб его угостить московскою интеллигенцией.
“Yes, please, do come,” said Dolly; “we will expect you at five, or six o’clock, if you like. How is my darling Anna? How long....”
— Так, пожалуйста, приезжайте. — сказала Долли, — мы вас будем ждать в пять, шесть часов, если хотите. Ну, что моя милая Анна? Как давно...
“She is quite well,” Alexey Alexandrovitch mumbled, frowning. “Delighted!” and he moved away towards his carriage.
— Она здорова, — хмурясь промычал Алексей Александрович.— Очень рад! — и он направился к своей карете.
“You will come?” Dolly called after him.
— Будете? — прокричала Долли.
Alexey Alexandrovitch said something which Dolly could not catch in the noise of the moving carriages.
Алексей Александрович проговорил что-то, чего Долли не могла расслышать в шуме двигавшихся экипажей.
“I shall come round tomorrow!” Stepan Arkadyevitch shouted to him.
— Я завтра заеду! — прокричал ему Степан Аркадьич.
Alexey Alexandrovitch got into his carriage, and buried himself in it so as neither to see nor be seen.
Алексей Александрович сел в карету и углубился в нее так, чтобы не видать и не быть видимым.
“Queer fish!” said Stepan Arkadyevitch to his wife, and glancing at his watch, he made a motion of his hand before his face, indicating a caress to his wife and children, and walked jauntily along the pavement.
— Чудак! — сказал Степан Аркадьич жене и, взглянув на часы, сделал пред лицом движение рукой, означающее ласку жене и детям, и молодецки пошел по тротуару.
“Stiva! Stiva!” Dolly called, reddening.
— Стива! Стива! — закричала Долли покраснев.
He turned round.
Он обернулся.
“I must get coats, you know, for Grisha and Tanya. Give me the money.”
— Мне ведь нужно пальто Грише купить и Тане. Дай же мне денег!
“Never mind; you tell them I’ll pay the bill!” and he vanished, nodding genially to an acquaintance who drove by.
— Ничего, ты скажи, что я отдам, — и он скрылся, весело кивнув головой проезжавшему знакомому.