When they rose from table, Levin would have liked to follow Kitty into the drawing-room; but he was afraid she might dislike this, as too obviously paying her attention. He remained in the little ring of men, taking part in the general conversation, and without looking at Kitty, he was aware of her movements, her looks, and the place where she was in the drawing-room.
Когда встали из-за стола, Левину хотелось итти за Кити в гостиную; но он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности его ухаживанья за ней. Он остался в кружке мужчин, принимая участие в общем разговоре, и, не глядя на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды и то место, на котором она была в гостиной.
He did at once, and without the smallest effort, keep the promise he had made her—always to think well of all men, and to like everyone always. The conversation fell on the village commune, in which Pestsov saw a sort of special principle, called by him the “choral” principle. Levin did not agree with Pestsov, nor with his brother, who had a special attitude of his own, both admitting and not admitting the significance of the Russian commune. But he talked to them, simply trying to reconcile and soften their differences. He was not in the least interested in what he said himself, and even less so in what they said; all he wanted was that they and everyone should be happy and contented. He knew now the one thing of importance; and that one thing was at first there, in the drawing-room, and then began moving across and came to a standstill at the door. Without turning round he felt the eyes fixed on him, and the smile, and he could not help turning round. She was standing in the doorway with Shtcherbatsky, looking at him.
Он сейчас уже и без малейшего усилия исполнял то обещание, которое он дал ей — всегда думать хорошо про всех людей и всегда всех любить. Разговор зашел об общине, в которой Песцов видел какое-то особенное начало, называемое им хоровым началом. Левин был несогласен ни с Песцовым, ни с братом, который как-то по своему и признавал и не признавал значение русской общины. Но он говорил с ними, стараясь только помирить их и смягчать их возражения. Он нисколько не интересовался тем, что он сам говорил, еще менее тем, что они говорили, и только желал одного — чтоб им и всем было хорошо и приятно. Он знал теперь то, что одно важно. И это одно было сначала там, в гостиной, а потом стало подвигаться и остановилось у двери. Он, не оборачиваясь, почувствовал устремленный на себя взгляд и улыбку и не мог не обернуться. Она стояла в дверях с Щербацким и смотрела на него.
“I thought you were going towards the piano,” said he, going up to her. “That’s something I miss in the country—music.”
— Я думал, вы к фортепьянам идете? — сказал он, подходя к ней. — Вот чего мне недостает в деревне: музыки.
“No; we only came to fetch you and thank you,” she said, rewarding him with a smile that was like a gift, “for coming. What do they want to argue for? No one ever convinces anyone, you know.”
— Нет, мы шли только затем, чтобы вас вызвать, и благодарю, — сказала она, как подарком, награждая его улыбкой, — что вы пришли. Что за охота спорить? Ведь никогда один не убедит другого.
“Yes; that’s true,” said Levin; “it generally happens that one argues warmly simply because one can’t make out what one’s opponent wants to prove.”
— Да, правда, —сказал Левин, —большею частью бывает, что споришь горячо только оттого, что никак не можешь понять, что именно хочет доказать противник.
Levin had often noticed in discussions between the most intelligent people that after enormous efforts, and an enormous expenditure of logical subtleties and words, the disputants finally arrived at being aware that what they had so long been struggling to prove to one another had long ago, from the beginning of the argument, been known to both, but that they liked different things, and would not define what they liked for fear of its being attacked. He had often had the experience of suddenly in a discussion grasping what it was his opponent liked and at once liking it too, and immediately he found himself agreeing, and then all arguments fell away as useless. Sometimes, too, he had experienced the opposite, expressing at last what he liked himself, which he was devising arguments to defend, and, chancing to express it well and genuinely, he had found his opponent at once agreeing and ceasing to dispute his position. He tried to say this.
Левин часто замечал при спорах между самыми умными людьми, что после огромных усилий, огромного количества логических тонкостей и слов спорящие приходили наконец к сознанию того, что то, что они долго бились доказать друг другу, давным давно, с начала спора, было известно им, но что они любят разное и потому не хотят назвать того, что они любят, чтобы не быть оспоренными. Он часто испытывал, что иногда во время спора поймешь то, что любит противник, и вдруг сам полюбишь это самое и тотчас согласишься, и тогда все доводы отпадают, как ненужные; а иногда испытывал наоборот: выскажешь наконец то, что любишь сам и из-за чего придумываешь доводы, и если случится, что выскажешь это хорошо и искренно, то вдруг противник соглашается и перестает спорить. Это-то самое он хотел сказать.
She knitted her brow, trying to understand. But directly he began to illustrate his meaning, she understood at once.
Она сморщила лоб, стараясь понять. Но только что он начал объяснять, она уже поняла.
“I know: one must find out what he is arguing for, what is precious to him, then one can....”
— Я понимаю: надо узнать, за что он спорит, что он любит, тогда можно...
She had completely guessed and expressed his badly expressed idea. Levin smiled joyfully; he was struck by this transition from the confused, verbose discussion with Pestsov and his brother to this laconic, clear, almost wordless communication of the most complex ideas.
Она вполне угадала и выразила его дурно выраженную мысль. Левин радостно улыбнулся: так ему поразителен был этот переход от запутанного многословного спора с Песцовым и братом к этому лаконическому и ясному, без слов почти, сообщению самых сложных мыслей.
Shtcherbatsky moved away from them, and Kitty, going up to a card-table, sat down, and, taking up the chalk, began drawing diverging circles over the new green cloth.
Щербацкий отошел от них, и Кити, подойдя к расставленному карточному столу, села и, взяв в руки мелок, стала чертить им по новому зеленому сукну расходящиеся круги.
They began again on the subject that had been started at dinner—the liberty and occupations of women. Levin was of the opinion of Darya Alexandrovna that a girl who did not marry should find a woman’s duties in a family. He supported this view by the fact that no family can get on without women to help; that in every family, poor or rich, there are and must be nurses, either relations or hired.
Они возобновили разговор, шедший за обедом: о свободе и занятиях женщин. Левин был согласен с мнением Дарьи Александровны, что девушка, не вышедшая замуж, найдет себе дело женское в семье. Он подтверждал это тем, что ни одна семья не может обойтись без помощницы, что в каждой, бедной и богатой семье есть и должны быть няньки, наемные или родные.
“No,” said Kitty, blushing, but looking at him all the more boldly with her truthful eyes; “a girl may be so circumstanced that she cannot live in the family without humiliation, while she herself....”
— Нет, — сказала Кити, покраснев, но тем смелее глядя на него своими правдивыми глазами, — девушка может быть так поставлена, что не может без унижения войти в семью, а сама...
At the hint he understood her.
Он понял ее с намека.
“Oh, yes,” he said. “Yes, yes, yes—you’re right; you’re right!”
— О! да! — сказал он, — да, да, да, вы правы, вы правы!
And he saw all that Pestsov had been maintaining at dinner of the liberty of woman, simply from getting a glimpse of the terror of an old maid’s existence and its humiliation in Kitty’s heart; and loving her, he felt that terror and humiliation, and at once gave up his arguments.
И он понял всё, что за обедом доказывал Песцов о свободе женщин, только, тем, что видел в сердце Кити страх девства униженья, и, любя ее, он почувствовал этот страх и униженье и сразу отрекся от своих доводов.
A silence followed. She was still drawing with the chalk on the table. Her eyes were shining with a soft light. Under the influence of her mood he felt in all his being a continually growing tension of happiness.
Наступило молчание. Она всё чертила мелом по столу. Глаза ее блестели тихим блеском. Подчиняясь ее настроению, он чувствовал во всем существе своем всё усиливающееся напряжение счастия.
“Ah! I’ve scribbled all over the table!” she said, and, laying down the chalk, she made a movement as though to get up.
— Ах! я весь стол исчертила! — сказала она и, положив мелок, сделала движенье, как будто хотела встать.
“What! shall I be left alone—without her?” he thought with horror, and he took the chalk. “Wait a minute,” he said, sitting down to the table. “I’ve long wanted to ask you one thing.” He looked straight into her caressing, though frightened eyes.
«Как же я останусь один без нее?» с ужасом подумал он и взял мелок. — Постойте, — сказал он, садясь к столу. — Я давно хотел спросить у вас одну вещь. Он глядел ей прямо в ласковые, хотя и испуганные глаза.
“Please, ask it.”
— Пожалуйста, спросите.
“Here,” he said; and he wrote the initial letters, w, y, t, m, i, c, n, b, d, t, m, n, o, t. These letters meant, “When you told me it could never be, did that mean never, or then?” There seemed no likelihood that she could make out this complicated sentence; but he looked at her as though his life depended on her understanding the words. She glanced at him seriously, then leaned her puckered brow on her hands and began to read. Once or twice she stole a look at him, as though asking him, “Is it what I think?”
— Вот, сказал он и написал начальные буквы: к, в, м, о: э, н, м, б, з, л, э, н, и, т? Буквы эти значили:«когда вы мне ответили: этого не может быть, значило ли это, что никогда, или тогда?» Не было никакой вероятности, чтоб она могла понять эту сложную фразу; но он посмотрел на нее с таким видом, что жизнь его зависит от того, поймет ли она эти слова. Она взглянула на него серьезно, потом оперла нахмуренный лоб на руку и стала читать. Изредка она взглядывала на него, спрашивая у него взглядом: «то ли это, что я думаю?».
“I understand,” she said, flushing a little.
— Я поняла, — сказала она покраснев.
“What is this word?” he said, pointing to the n that stood for never.
— Какое это слово? — сказал он, указывая на н, которым означалось слово никогда.
“It means never,” she said; “but that’s not true!”
— Это слово значит никогда, — сказала она, — но это неправда!
He quickly rubbed out what he had written, gave her the chalk, and stood up. She wrote, t, i, c, n, a, d.
Он быстро стер написанное, подал ей мел и встал. Она написала: Т, я, н, м, и, о.
Dolly was completely comforted in the depression caused by her conversation with Alexey Alexandrovitch when she caught sight of the two figures: Kitty with the chalk in her hand, with a shy and happy smile looking upwards at Levin, and his handsome figure bending over the table with glowing eyes fastened one minute on the table and the next on her. He was suddenly radiant: he had understood. It meant, “Then I could not answer differently.”
Долли утешилась совсем от горя, причиненного ей разговором с Алексеем Александровичем, когда она увидела эти две фигуры: Кити с мелком в руках и с улыбкой робкою и счастливою, глядящую вверх на Левина, и его красивую фигуру, нагнувшуюся над столом, с горящими глазами, устремленными то на стол, то на нее. Он вдруг просиял: он понял. Это значило: «тогда я не могла иначе ответить».
He glanced at her questioningly, timidly.
Он взглянул на нее вопросительно, робко.
“Only then?”
— Только тогда?
“Yes,” her smile answered.
— Да, — ответила ее улыбка.
“And n... and now?” he asked.
— А т... А теперь? — спросил он.
“Well, read this. I’ll tell you what I should like—should like so much!” she wrote the initial letters, i, y, c, f, a, f, w, h. This meant, “If you could forget and forgive what happened.”
— Ну, так вот прочтите. Я скажу то, чего бы желала. Очень бы желала! — Она написала начальные буквы: ч, в, м, з, и, п, ч, б. Это значило: «чтобы вы могли забыть и простить, чтò было».
He snatched the chalk with nervous, trembling fingers, and breaking it, wrote the initial letters of the following phrase, “I have nothing to forget and to forgive; I have never ceased to love you.”
Он схватил мел напряженными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал начальные буквы следующего: «мне нечего забывать и прощать, я не переставал любить вас».
She glanced at him with a smile that did not waver.
Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой.
“I understand,” she said in a whisper.
— Я поняла, — шопотом сказала она.
He sat down and wrote a long phrase. She understood it all, and without asking him, “Is it this?” took the chalk and at once answered.
Он сел и написал длинную фразу. Она всё поняла и, не спрашивая его: так ли?, взяла мел и тотчас же ответила.
For a long while he could not understand what she had written, and often looked into her eyes. He was stupefied with happiness. He could not supply the word she had meant; but in her charming eyes, beaming with happiness, he saw all he needed to know. And he wrote three letters. But he had hardly finished writing when she read them over her arm, and herself finished and wrote the answer, “Yes.”
Он долго не мог понять того, что она написала, и часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастием глазах ее он понял всё, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: Да.
“You’re playing secrétaire?” said the old prince. “But we must really be getting along if you want to be in time at the theater.”
— В secretaire играете? — сказал старый князь подходя. — Ну, поедем однако, если ты хочешь поспеть в театр.
Levin got up and escorted Kitty to the door.
Левин встал и проводил Кити до дверей.
In their conversation everything had been said; it had been said that she loved him, and that she would tell her father and mother that he would come tomorrow morning.
В разговоре их всё было сказано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром.